Истина

Ирина Алексеевна Павлова сидела в своём кабинете, уставившись в окно, за которым серый московский вечер медленно гасил последние отблески дня. Она забыла, как пахнет дождь. В ее кабинете пахло тишиной — густой, давящей, как вата. Тишиной, в которой так отчётливо слышен стук собственного сердца. Усталого. Все ее существо было отдано другому сердцу — тому, что билось за стенкой кардиомонитора в палате реанимации. Сердцу Геннадия Ильича. С каждым тихим «пиком» аппарата женщина не дышала. С каждым пропущенным — замирала. Забыла, что у неё есть собственное тело — пока не заметила, как сильно ноет спина от статичной позы, а пальцы сами собой сжались в замок, белые от напряжения. — До чего же тошно, — промелькнуло где-то на краю сознания. А за полуприкрытой шторкой наблюдательных окон в коридоре стояла Марина Владимировна Нарочинская. И видела не хитрую заведующую, не конкурентку, не железную леди «Склифа». Она видела просто женщину. Сломанную. И в этой тишине рождалось нечто новое. Тихое. Неотвратимое. Самой Ирине больно. Страшно. Причем не за себя — за мужа. Сначала этот Анатолий Борисович Алеников с побоями и унижениями, а теперь больной еврей. Почему это происходит именно с ней? Ревность — чувство некрасивое. Глупое. Непрофессиональное. Марина Владимировна твердила себе это каждый раз, когда её взгляд сам собой находил в толпе коридора светлую короткую стрижку Ирины Алексеевны и Олега Брагина, мужа самой Марины, рядом с ней. Но что делать с этим комком в горле, который возникал, когда она видела, как Павлова в десятый раз за день шла в реанимацию? Не к больному — к мужу. Не к пациенту — к Геннадию Кривицкому. «Почему он?» — этот вопрос жёг изнутри. «Почему не я?» Марина ревнует Ирину. А еще у Марины желание подойти. Прикрыть. Защитить. Забрать. Неплохо, да? Влюбиться в собственную начальницу. Так еще и не только любить, но и желать, чтобы Ирина ответила ей взаимностью. Вот просто взяла и сказала: «Я тебя люблю». Фантазии Марины состоят еще и из слегка грязных, что ей становится иногда стыдно за собственные мысли. О, боже. Ирина Алексеевна настолько прекрасна, что Марина хочет секса с ней. Желает доставить старшей женщине невыносимое наслаждение, которое ей так не дает вечно больной муж. Жалкий Кривицкий… Нарочинская всегда его недолюбливала. В «Склифе» было шумно, как всегда. Сирены, быстрые шаги по линолеуму, отрывистые команды. Но для Ирины Алексеевны мир сузился до размеров палаты мужа. Ирина, не выдержав предположительного диагноза — биполярного расстройства — расплакалась прямо в своем кабинете на плече у Марины, которая услышала всхлипы и зашла, не в силах сдерживать себя. Женщина плакала долго и обо всем: о болезни Геннадия, о собственном психологическом состоянии и о том, что, кажется, уже сама не своя. Марина обнимала женщину и внутри себя была настолько зла на этого еврея, что хотелось просто взять и забрать Ирину у него навсегда. Почему Ира с ним, а не с ней? — Ирина Алексеевна, диагноз — это ещё не приговор. Это просто… гипотеза, — аккуратно начала Марина. — А мы с вами гипотезы привыкли доказывать или опровергать. Так что… не спешите хоронить себя. Рано. И не надо так плакать, пожалуйста. Слезы Вам совсем не идут. Марина не умела утешать. Старается только ради Ирины. — Мне некому выговориться, кроме Вас, Марина Владимировна, — ответила женщина. — Я так устала… Мне неуютно находиться рядом с собственным мужем: я боюсь, что приступ повторится и кошмар, недавно закончившийся, вновь начнется. Я так устала… Я не смогу больше этого выдержать! Последние слова Ирина почти выкрикнула. От слез женщины у Марины разрывается сердце. Брагин уехал в Кисловодск с Тамарой и Катюшей, а дома только Ирина Федоровна со Львом. Нарочинская не может оставить начальницу одну, так еще и в таком состоянии. В голове пришла мысль, которая ждала свой час долгое время: — Поедем в мою старую квартиру, Ирина Алексеевна? — неожиданно предложила Марина, изучая взглядом женщину, которая почти успокоилась. — И кто сказал, что вы должны выдерживать? Вы не бетонная стена. Вы… человек. У которого есть предел. И это нормально — его достигнуть. Марина делает шаг вперёд, её голос теряет резкость, становится приглушённым. — Ненормально — это молчать и делать вид, что всё в порядке. Вы сейчас хотя бы плачете, — продолжает младшая. — Это уже… лучше. Скажи «да» на мое предложение, пожалуйста! — мысленно умоляла Марина. Кажется, что ни секунды разлуки ее сердце не сможет выдержать. — Поедем… — выдохнула Ирина и слегка улыбнулась. — Спасибо Вам большое, что выслушали. И… Вы абсолютно правы насчет этого. Ирина видит в этом ничего такого… Они просто поболтают по-женски — так женщина думала. Дорога в старую квартиру Марины Владимировны заняло определенное время. Старшая молчала всю дорогу, а у младшей разыгралась фантазия про Ирину Алексеевну. Как же не вовремя! Если начать прям там воплощать их, то разве это не будет подло? — кричал разум, а чувства считали по-другому… В голове у Марины пронеслись обрывки грубых, почти похабных мыслей, которые она никогда не позволила бы себе озвучить, но сейчас они только подстёгивали: «Хочу, чтобы она кричала. Чтобы забыла, как её зовут. Чтобы просила ещё, даже когда уже не сможет». — Чай, кофе? — произнесла Нарочинская, когда они вошли в квартиру. — Или все-таки что-нибудь покрепче? — Покрепче, спасибо… — отозвалась Ирина, смотря на свои сложенные в руки. Неожиданно у нее появилось смущение: в этой квартире она проснулась несколько лет назад после пьянки, грубо говоря, а сейчас вновь здесь. Напьется, что ли, опять? Вино. Разговор потек плавно, открыто. Они даже перешли на «ты» (у Марины от этого чуть не снесло крышу). Ирина от полбокала напитка стала более открытой и перестала осторожничать: с Мариной не надо быть железной леди. Взгляд. Марина Владимировна подсела к Ирине Алексеевне, мягко отодвинула прядь ее светлых коротких волос, наклонилась. Одна ладонь нежно проводила по щеке, шее, затылку, а другая спустилась вниз, поглаживая линию талии. Женщина замерла, тяжело задышав, приоткрыла губы — немой знак согласия. Марина, оставив руку на талии Ирины, притянула женщину к себе, устроив тонкие пальцы на ее затылке. Поцелуй. Нежный, чувственный. Так они еще ни с кем не целовались. — Ты уверена? — для начала спросила Марина. — Я не хочу тебя заставлять, понимаешь? Ирина кивнула, улыбнувшись. Марина не спрашивала больше. Её движения были уверенными, но не грубыми. Согласие старшей стало сигналом — младшая взяла женщину за руку и повела в спальню. Ирина, обычно принимающая решения, позволила себя вести. В этой мягкой, но непререкаемой уверенности была странная утешительность. Кто-то другой нес ответственность. Кто-то другой знал, что делать. Дойдя до спальни, Марина аккуратно уложила Ирину на кровать, а сама устроилась сверху, положив руки по бокам от ее головы, тем самым зажав и не давая убежать. Женщина смущенно улыбнулась, когда ладони Нарочинской мягко стали скользить вниз по ее телу, оставляя мурашки после каждого прикосновения. В низу живота стянуло мышцы, и стало так тепло в груди... Марина улыбнулась, видя реакцию женщины. Это только начало. — Я еще ничего не сделала, милая. — Марина стала расстегивать пуговицы на блузке Ирины. Грудь женщины высоко вздымалась от предвкушения. Марина Владимировна освободила Ирину Алексеевну от верхней одежды и приступила к нижней. Как только на женщине остались только трусики, Нарочинская наклонилась и припала к таким манким губам Павловой, держа обеими руками ее талию, поглаживая. Та отвечает на поцелуй, запуская пальцы в волосы подчиненной. Тихо простонала, всхлипнув, когда нежные пальцы нейрохирурга дошли до бедер и стали ласкать промежность сквозь уже промокшую ткань нижнего белья. Марина улыбается, довольная реакцией начальницы, переходит к скулам, шее, целуя особенно за ушком, доставляя ей еще больше удовольствия; опускается все ниже и ниже: ключицы, плечи, живот (грудь приходится пропустить, но Марина знает, что еще вернется к ней) и, наконец, бедра. Марина Владимировна хватается за нижнее белье Ирины Алексеевны, стягивая их, а женщина приподнимает бедра для помощи. Терпеть становится невозможно: слишком жарко… Женщина возбуждена достаточно, но Нарочинской не хочется торопиться — она возвращается к груди и ласкает ртом сначала один сосок, сжимая рукой полную грудь, а затем уделяя внимание и другой, ничего не оставляя без своего внимания. Ирина жалобно всхлипывает, ища контакта, и Марина все-таки решает ее пожалеть. Доминировать сегодня будет младшая. Она принимает удобную позу, широко раздвигает ноги начальницы, оставляя поцелуй на изящной щиколотке, и, сначала взглянув в мутные от возбуждения глаза женщины, приступает: Первое прикосновение было не губ, а дыхания. Теплая, влажная волна на внутреннюю поверхность бедра, от которой задрожали мышцы. Марина чувствовала, как напряглось под ней все тело Ирины, и это знание сладкой молнией пронзило ее самое. Она так ждала. Нежно проводит языком по клитору. Прислушивается — тихий, хриплый стон, просящий продолжения, вырывается из женщины. Потом — поцелуй. Не туда, где так ждала Ирина, а в нежную кожу у начала бедра, чуть выше колена. Ласковый, затяжной, открытый. Потом еще один, на дюйм выше. И еще. Марина выстраивала неспешную дорогу из поцелуев, поднимаясь все выше, заставляя каждую клетку женщины трепетать в мучительном и сладком ожидании. Она была хозяином темпа, и растягивала этот момент, наслаждаясь властью и доверием, которое ей безоговорочно дарили. Ирина замерла, её тело внезапно лишилось такого желанного прикосновения. Она открыла глаза — растерянные, влажные, полные немого вопроса. — Почему?.. — выдохнула женщина, и в её голосе дрогнула детская беззащитность, которую она так тщательно скрывала годами. — Почему так медлишь? — вопрос не грубый, а непонимающий. Марина не отвечала. Она медленно провела большим пальцем по линии ее скулы, затем по нижней губе, заставляя Ирину смотреть только на себя. — Потому что ты слишком торопишься, — тихо, но твердо сказала Марина. Её взгляд был спокоен и глубок. — Я хочу, чтобы ты чувствовала каждую секунду. Каждое моё прикосновение. Ты заслуживаешь этого медленного падения. Когда губы Марины, наконец, вновь коснулись клитора Ирины, это было нежно-нежно, как прикосновение лепестка. Не проникновение, а едва уловимое колебание, легкое, как пух, движение языка. Цель была не в интенсивности, а в точечности. Она изучала, ласкала, находила то место, от которого вверх по животу старшей проходила судорога тихого восторга, и возвращалась к нему снова и снова — то чуть сильнее, то снова едва касаясь. Ловкий язык скользит между влажными складочками, слегка входит внутрь и возвращается к клитору, уделяя ему больше всего внимания. Ирина хрипло стонет, и от возбуждения у нее подрагивают стройные ноги — руки Марины лежали на бедрах партнерши — не жестко, но твердо. Не позволяя ей закрыться, удерживая ее в этом беззащитном, открытом состоянии. Ирина закрыла глаза, и на мгновение перед ней проплыли образы Николая и Дмитрия, Геннадия и Анатолия, но их прикосновения никогда не были такими... изучающими. Такими бережными. Она открыла глаза и увидела Марину — смотрящую на неё так, словно она — единственная женщина в мире. И этот взгляд растопил последние льдинки страха у неё внутри — Ира полностью расслабилась. — Марина, я не могу… Как ты это делаешь? — стонет и всхлипывает Ирина. Тело женщины выгибается от удовольствия. Марина специально останавливается, чтобы доказать, что она может. — Почему ты остановилась?… Продолжай, пожалуйста, и не останавливайся! — это не приказ — мольба. Ирина потеряла счёт времени и пространству. Она не понимала, где заканчивается её тело и начинаются прикосновения Марины. Всё смешалось: тепло вина в крови, прохлада простыней, горячее дыхание на коже… Ира пыталась поймать мысль, но они уплывали сразу после нового движения горячего язычка младшей. Женщина, всегда контролирующая каждый шаг, каждый жест, теперь лежала распахнутая и беззащитная — и это не пугало. Это освобождало. Звуки были важнее слов. Приглушенный стон, сорвавшийся где-то вверху. Прерывистый, влажный вздох. Собственное имя, прошептанное так, будто это была молитва. Марина пила эти звуки, как нектар, и они придавали ей силы, направляли ее. Нарочинская резко поднимается, заменяя язык двумя пальцами, входя ими в Павлову, нависает над Ириной и нежно берет женщину за горло, заставляя ту смутиться и опустить глаза. Не сжимает, не сдавливает — ладонь просто лежит, ощущая пульс заведующей. Прекрасная… Пальцы в это время находят чувствительное место и начинают массировать под сдавленные, хриплые стоны Ирины. — Вот так… да, — выдохнула Ирина, чувствуя, как пальцы Марины двигаются в ней резко, почти грубо, но именно так, как ей хотелось. Женщина сама подалась навстречу, сжимая простыни в кулачках, забыв о стыде. — Еще, пожалуйста! — Ты сейчас особенно прекрасна, знаешь? — ласково сделала комплимент Марина, улыбаясь и впиваясь в губы Ирины. Женщина отвечает на поцелуй с ответной страстью. — Я так ждала, ты не представляешь… Как же я мечтала о тебе, — горячий шепот на ушко старшей, и у Иры все стянуло в низу живота. Марина вновь опускается, теперь концентрируется только на клиторе. Нежно. Чувственно. Не торопясь. Порой обрушиваясь мягкими поцелуями на внутренние стороны бедер и низ живота Ирины. Руки тоже не лежат без дела — поглаживают талию и бедра женщины. Ласково. В каждом движении Марины чувствуется забота и полное желание доставить удовольствие. Мужчины обычно грубые, похабные, им часто важно больше собственное удовольствие, а женщины нежные, чувственные, терпеливые… Они знают, где лучше трогать, где приласкать, где поцеловать, чтобы твоя партнерша просто растаяла. Мужланы так не могут. Когда дыхание Ирины участилось, став рваным и неконтролируемым, а стоны — выше, Марина не усилила натиск, а наоборот — замедлилась, перейдя на легкие, дразнящие прикосновения кончиком языка, оттягивая кульминацию, заставляя просить ее: — Пожалуйста, Мариша… Дай мне уже.. — тихая просьба, от которой у Нарочинской все сжимается. Мариша… Этого достаточно. Марина начинает быстрые движения языком, добавляет нежные посасывания клитора — Ирина сдается — ее пальцы мягко вцепились в волосы младшей не для того, чтобы тянуть, а ища хоть какую-то опору в этом уплывающем мире; ноги начинают слегка дрожать, а низ живота стягивать от наступившей разрядки. Так приятно… Уверенно, глубоко, но с той же поразительной нежностью, Нарочинская ведет женщину через нарастающую волну, не отпуская, пока последние судороги не отпустили это прекрасное, отдавшееся ей тело. Марина не оторвалась сразу. Прильнула щекой к горячей, влажной коже внутренней поверхности бедра Иры, чувствуя, как под ней бьется бешеная пульсация. Ее дыхание было таким же неровным, а ладонь продолжает мягко поглаживать живот Ирины. Глаза женщины были влажными, блестящими, смущенными, а взгляд — абсолютно чистым, без остатков масок и контроля, боли и страха. — Я люблю тебя, Ира, — тихо сказала она, голос ее был хриплым и бесконечно нежным, а взгляд — любящим и преданным только ей. — Останешься? Ирина молчит пару секунд, собираясь с мыслями. Смотрит в голубые, словно океан, глаза Марины и, видя в них искреннюю нежность, вдруг мягко улыбается. Собственные зеленые глаза женщины наполнены теплом. — Останусь, Мариш, — отвечает женщина и притягивает Марину для нового поцелуя. Утро застало их сплетенными воедино — нога к ноге, ладонь на ладони. Ирина проснулась первой и какое-то время просто смотрела на спящую Марину: расслабленную, без тени привычной осторожности в чертах. За окном шумел дождь, но в комнате было тихо и безопасно. Женщина потянулась к телефону, чтобы отключить его, и поймала себя на мысли, что впервые за долгие месяцы не чувствует тяжести на душе. Только легкость и тихую, почти невесомую радость.

Говорят, что время лечит. Врут. Не время — любовь лечит. Ее любовь.