sweet

      ландо стоял в дымной переполненной кухне коттеджа, где проходила одна из тех новогодних вечеринок, на которые собираются все в округе. сквозь шум музыки и смеха доносился хриплый голос ведущего, отсчитывающего последние минуты уходящего года. в воздухе витал запах хвои, шампанского и дорогого парфюма, смешанный с более простыми нотами — пива, пота и буйной молодости. он прислонился к прилавку, заваленному пустыми бутылками и смятыми салфетками, и наблюдал за водоворотом лиц. его пальцы нервно барабанили по прохладной поверхности столешницы, отбивая тот же бесцельный ритм. его окружал морозный воздух, пробивавшийся с террасы, и густая, липкая атмосфера предвкушения.       оскар прислонился к косяку двери, втиснувшись в узкий проем между холодильником и стеной. он держал в руке бокал с чем-то безалкогольным, его лицо было спокойным, как всегда, но взгляд, прикованный к ландо, казался пристальным, изучающим. он наблюдал, как его лучший друг с легкостью фокусника перемещается от одной группы гостей к другой. ландо смеялся, касался плеч, поправлял кому-то сбившуюся гирлянду на шее, шутил, и каждый его жест казался отточенным, идеально вписанным в этот хаотичный праздник. и каждый раз, когда кто-то — девушка с фиолетовыми прядями в волосах, парень из команды по регби, даже незнакомая оскару пара, слившаяся в танце — тянулся к ландо для праздничного поцелуя под обратный отсчёт, тот без колебаний наклонялся. быстро, легко, как дышит. щека к щеке, губы к губам — неважно.       и каждый раз после этого оскар видел, как ландо на секунду замирает, едва заметно морщится, будто сделал глоток чего-то прокисшего, и тут же смывает это выражение со своего лица новой, ещё более яркой улыбкой, как будто включая какую-то внутреннюю лампу.       они были друзьями с тех пор, как оскар переехал в дом через дорогу, когда им было по семь и девять. они делили пополам шоколадки, падали с одного и того же скейтборда по очереди, прятались от грозы в одном старом сарае, где пахло пылью и прошлым летом. оскар знал каждую гримасу ландо, каждый вздох, каждую уловку, когда тот пытался скрыть двойку по математике или разбитое окно. и эта, сегодняшняя, повторяющаяся снова и снова гримаса — была новой. незнакомой. она резанула его где-то под рёбрами, тупой, ноющей занозой.       когда часы на экране огромного телевизора в гостиной начали отбивать последние десять секунд, и толпа загудела, как растревоженный улей, оскар оттолкнулся от косяка. он просочился сквозь толпу, ловко уворачиваясь от размахивающих бокалами рук, и поймал ландо за локоть, оттянув его в относительно тихий угол, за огромную новогоднюю ель, сверкающую синими и белыми огнями. искусственные ветви пахли пластиком и старым праздником.       — зачем ты это делаешь? — спросил оскар, не повышая голоса. шум вокруг нарастал, превращаясь в сплошной гул, люди сбивались в кучки, готовясь кричать «с новым годом!», их лица стали размытыми пятнами ожидания.       ландо, уже слегка выпивший, с блестящими, словно покрытыми влажной дымкой глазами, уставился на него, не понимая. в его руке болтался почти пустой пластиковый стаканчик с темной жидкостью.       — что делаю?       — целуешь всех подряд. — оскар махнул рукой в сторону зала, где мелькали силуэты. — ты же… тебе же… горько. я вижу.       ландо замер. праздничный румянец на его щеках будто слегка потускнел. на его лице промелькнула та самая, знакомая оскару по последнему часу, тень — быстрое, непроизвольное отвращение, гримаса, будто язык коснулся чего-то металлического и противного, — тут же спрятанное под маской непонимания и бравады.       — о чём ты? — голос ландо звучал громче, чем нужно, перекрывая шум. — это же традиция. веселье. все так делают. ты что, с луны свалился?       — нет, не все, — упрямо, почти сердито сказал оскар. его собственное сердце почему-то колотилось где-то в горле, учащенно и гулко, будто отбивая свой собственный, тревожный отсчёт. он слышал, как ведущий выкрикивает: «пять! четыре!» — и это было глупо, нелепо, совершенно не время и не место для таких вопросов, но он не мог остановиться. что-то внутри, какое-то тихое, но настойчивое чувство собственности, ревности, боли, заставляло его стоять здесь и требовать ответа. — и тебе не весело. после каждого поцелуя ты выглядишь так, будто тебя заставили съесть лимон. целиком. с кожурой.       «три! два!»       толпа за их спиной замерла в предвкушении, затаив дыхание. ландо взглянул на него — долгим, странным, почти отчаянным взглядом, который пронзил всю праздничную мишуру и достиг самого дна. и в его глазах, всегда таких ясных, открытых и понятных для оскара, мелькнуло что-то тяжелое, взрослое, что-то глубоко спрятанное и одинокое, чего оскар раньше никогда не видел. или не хотел видеть.       — потому что это и есть лимон, оск, — выдохнул ландо, и его голос вдруг стал тихим, сдавленным, заглушаемым рокочущим перед взрывом гул толпы. — все они. горькие. или кислые. или просто… это же как облизывать почтовую марку. никакого вкуса, кроме бумаги и клея.       «один! с новым годом!»       грохот. оглушительный, всепоглощающий. взрыв смеха, криков, визга, звон бокалов, лопающихся шариков. конфетти и серпантин взметнулись в воздух, закрутились в безумном танце. люди бросились обниматься, целоваться, кричать тосты, хлопать друг друга по спинам. мир за елью взорвался в какофонии радости.       оскар и ландо стояли в их маленьком, временном убежище, в островке неестественной тишины посреди этого шторма, глядя друг на друга сквозь мерцающую дымку мишуры. шум доносился до них приглушенно, как из-за толстого стекла.       — зачем тогда? — прошептал оскар. ему вдруг стало страшно. не иррациональным детским страхом, а холодным, взрослым ужасом от того, что он сейчас, в эту самую секунду, стоит на краю пропасти. что следующий шаг, следующее слово навсегда изменят ландшафт их вселенной, сметут старые, знакомые берега. — если это противно, зачем целовать кого попало?       ландо посмотрел куда-то поверх его плеча, на сверкающую гирлянду, обвивавшую дверной проем, и его губы дрогнули в какой-то кривой, невесёлой, по-новогоднему печальной улыбке. в его глазах отражались синие огоньки, как далекие, холодные звезды.       — потому что нужно научиться, — сказал он просто, словно констатируя факт. — представь, ты однажды встретишь… свою половинку. соулмейта. того самого, единственного. и ты будешь знать. с первого взгляда, с первого слова, с первого… чего угодно. ты просто поймёшь. и в какой-то момент захочешь его поцеловать. должен будешь. это будет неизбежно, как дыхание. — он сделал паузу, сглотнув. — и представь, как ты будешь выглядеть, если в этот самый важный, самый идеальный момент в своей чертовой жизни — облажаешься? будешь тыкаться носом, не знать, куда деть руки, сбиваться с ритма? будешь неуклюжим и нелепым? будто никогда никого до этого не целовал? будто полный, безнадёжный лох, оск. а я… — его голос дрогнул, и он замолчал, собираясь с мыслями. — а я не хочу быть лохом, когда это случится. я хочу быть… готовым. идеально готовым. отточить это, как навык. чтобы, когда это наконец произойдет, мой поцелуй был таким… таким, чтобы он запомнил его навсегда. не просто сладким, каким он обязательно должен быть, а целым событием. чтобы он почувствовал… сладость. момента. настоящую. не такую, как во всех этих. — он снова махнул рукой в сторону беснующегося праздника, и в его жесте была такая тоска и усталость, что оскару захотелось взять его за плечи и встряхнуть.       оскар слушал, и мир вокруг будто терял звуки, цвета, запахи. шум вечеринки отступил, стал просто далеким гулом, белым шумом на заднем плане. всё его существо было сфокусировано на лице друга, на каждой морщинке у его глаз, на влажном блеске губ, которые только что, совсем недавно, касались стольких других губ впустую. в тяжкой, бессмысленной тренировке ради кого-то нездешнего, идеального, будущего. ради призрака, который был важнее всей их реальной, прожитой вместе жизни.       и оскар понял. до него дошло, холодной волной, затопившей лёгкие, что он чувствовал всё это время, наблюдая за ландо. это была не просто досада или недоумение. это была ревность. дикая, иррациональная, тёмная и съедающая изнутри ревность к тому несуществующему пока соулмейту, ради которого ландо готов был терпеть всю эту горечь, всю эту пустоту. и ещё — страшная, леденящая тоска. тоска от мысли, что однажды ландо найдёт того самого человека, того призрака, поцелует его тем самым «идеальным», отточенным на чужих губах поцелуем, и их дружба, их мир, их общее детство, их бесконечные лета на даче, зимние вечера за играми, их молчаливое понимание — всё это отойдёт на второй план. станет просто фоном, воспоминанием, историей для чьей-то большой, настоящей, взрослой любви. он, оскар, станет просто другом детства. строкой в биографии.       — ты уже и так хорош, — хрипло сказал оскар. он не думал, что скажет это вслух. слова вырвались сами, грубые и неотшлифованные, как будто он признавался в чем-то постыдном.       ландо фыркнул, коротко и безрадостно, отводя взгляд в сторону, где танцевала пара, слившись воедино. — вряд ли. нужно больше практики. статистика, понимаешь ли. чем больше выборка, тем точнее результат.       — нет, — настаивал оскар, делая шаг вперед. пространство между ними и без того было крошечным, теперь их носки почти соприкасались. его сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук слышно даже поверх затихающей музыки и смеха. — ты… ты всегда все делаешь хорошо. слишком хорошо. даже когда ты обламываешься, падаешь с лестницы или проваливаешь экзамен, ты делаешь это с такой… такой дурацкой грацией, что все просто смеются вместе с тобой, а не над тобой. ты не можешь быть плохим в этом. в поцелуях. это… это же часть тебя. часть этого твоего дурацкого обаяния. ты не можешь быть плохим. слова висели в воздухе, тяжелые и неловкие. ландо наконец посмотрел на него прямо. в его глазах, отражающих синие и белые вспышки гирлянд, было что-то щемящее, уязвимое и бесконечно знакомое. то, что оскар видел только в самые редкие, самые тихие моменты, когда с ландо спадала маска балагура и оставался просто… ландо.       — как ты можешь утверждать? — спросил он, и его голос снова стал шутливым, но натянутым, как перетянутая струна, готовая лопнуть. уголки губ дрогнули в попытке улыбнуться. — ты же меня никогда не целовал, оскар пиастри, чтобы судить о моих навыках. твоё мнение, как судьи, не может быть объективным.       это была шутка. очевидная, дурацкая, нелепая отговорка, типичная для ландо, чтобы сбросить напряжение, увести разговор в безопасное, привычное русло поддразниваний и легкого флирта, который никогда ни к чему не вёл. оскар знал это. он всегда знал, где у ландо заканчивается серьёзность и начинается бравада, где боль прячется за ухмылкой.       но сегодня. в эту новогоднюю ночь, в этом углу, пропахшем хвоей и отчаянием, после этого разговора о горечи и пустоте, после этой кинжальной боли в груди и леденящей тоски, — сегодня он не смог. не смог просто фыркнуть, покачать головой и сказать «идиот». не смог сыграть по старым, удобным правилам.       эта шутка стала последней каплей. искрой, упавшей в бочку с порохом, которую он годами таскал в себе, не признаваясь даже себе самому.       он посмотрел на губы ландо. на ту самую улыбку, которая была ему знакомее, чем собственное отражение в зеркале, чем линия горизонта за окном его комнаты. на эти губы, которые только что назвали все его прошлые поцелуи… клеем. и в голове пронеслась одна-единственная, безумная мысль: «а что, если?»       что, если один раз. только один. чтобы стереть с его лица эту горькую тень, это отвращение к самому себе. чтобы показать ему, чёрт побери, что он не должен мучить себя, не должен проходить через эту пустоту ради какого-то мифического будущего. чтобы… чтобы просто знать. какой он на вкус на самом деле.       оскар не помнил, кто из них сделал последний, решающий микрон шага. возможно, они двинулись навстречу одновременно, повинуясь какому-то древнему, необъяснимому закону притяжения. возможно, это была просто сила гравитации, тихо тянувшая их друг к другу все эти годы — с тех самых семи лет, когда они впервые столкнулись на тротуаре, разглядывая один и тот же ржавый скейт.       оскар наклонился. ландо замер, его глаза, такие близкие, расширились от чистого, немого изумления, в них мелькнула паника, вопрос, но он не отшатнулся. не отпрянул. он просто застыл, будто превратился в статую из самого хрупкого льда. их губы встретились.       и мир взорвался.       но не конфетти, не криками «ура!», не грохотом салюта, разрывающего морозное небо за окном. он взорвался внутри оскара — самым настоящим, физическим ударом… о, боги, вкуса. волной. это было так интенсивно, так остро, что у него на мгновение потемнело в глазах.       это было не просто «сладко». это было… правильно. как будто все вкусовые рецепторы, всю жизнь дремавшие или кривившиеся от фальши, вдруг выстроились в стройный ряд и запели в унисон. конечно, это была сладость, но не сахарная, не приторная. это была сладость спелого персика, когда сок стекает по подбородку. сладость тёплого молока с мёдом перед сном. сладость первого снега, если его можно попробовать, — чистая, хрустальная, освежающая. в этом вкусе не было ни грамма горечи, кислоты, пустоты. только глубокая, уходящая корнями в самое детство, узнаваемая и в то же время невероятная сладость. вкус дома. вкус безопасности. вкус оскара для ландо, и, как теперь с изумлением понимал оскар, вкус ландо для него самого. абсолютная, неопровержимая правильность. губы норриса были мягкими, чуть прохладными от газировки, которую он пил. и вкус… о, боже, вкус ландо. чистый, знакомый до каждой молекулы, родной. и он был сладким, повторял себе оскар. безумно, головокружительно, до спазмов в горле и слёз, навернувшихся на глаза, сладким.       оскар отпрянул, как от удара током, резко, почти грубо. его глаза, широко распахнутые, полные немого шока, встретились с глазами ландо. а в них не было изумления. не было шока от внезапности. в них была… тихая, бесконечная, выстраданная годами грусть. и понимание. глубочайшее, всепоглощающее понимание, как будто он только что прочитал вслух книгу, которую ландо знал наизусть с первой страницы.       — вот видишь, — прошептал ландо, и его голос дрогнул, сорвался на хрипоту. в его глазах стояли те самые слёзы, которые оскар чувствовал и у себя. — сладкий.       три слова. просто три слова. и в этот момент всё сложилось в голове у оскара. не постепенно, не по кусочкам, а разом, как пазл, который он подсознательно собирал всю свою жизнь, не видя конечной картинки, не понимая, что он вообще что-то собирает. все эти годы. все эти взгляды, которые задерживались на нём чуть дольше, чем нужно, когда ландо думал, что он не видит. все эти «случайные» прикосновения к руке, к плечу, к спине, которые казались такими естественными, но оставляли после себя легкое, теплое жжение на коже. эта его, оскарова, необъяснимая раздражительность, когда ландо флиртовал с кем-то на его глазах. эта тихая радость, когда их планы совпадали, и они оставались вдвоём. эта ревность, которую он только что осознал. эта тоска при мысли о его уходе. эта готовность ландо терпеть горечь сотен чужих поцелуев, чтобы быть «идеальным» для кого-то одного. для него.       он смотрел на своего лучшего друга. на человека, который знал. который знал всё это время. с самого начала, наверное. и молчал. носил это знание в себе, как тяжелый, невидимый камень. и целовал других, пробуя на вкус горечь из раза в раз, в то время как единственная сладость во всей вселенной была в шаге от него, через дорогу, в его же собственном сердце, которое только что разорвалось и собралось заново от одного-единственного, неумелого, первого прикосновения.       — это… это я? — выдохнул оскар. звук был хриплым, сломанным. вопрос повис в воздухе между ними, хрупкий и невероятный, как новогоднее стеклянное украшение, которое вот-вот упадёт и разобьется, изменив всё.       ландо не ответил сразу. он просто смотрел на него, и в его глазах, таких ясных и таких бесконечно уставших, стояли те самые непролитые слёзы. он медленно, почти неслышно, кивнул. один раз. коротко. как приговор. как освобождение.       и тогда оскар понял всю чудовищную, прекрасную абсурдность ситуации. понял, что никакого «идеального» поцелуя не нужно. не нужно никакой практики, никакой статистики, никакой отточенности. что вся эта мучительная тренировка была бегством от правды, попыткой подготовиться к моменту, который уже наступил много лет назад, когда семилетний оскар впервые позвал девятилетнего ландо посмотреть на его новую модель гоночной машины. что вся «идеальность» мира — в его неловкости, в его несовершенстве, в этой дрожи в руках и комке в горле. что он, оскар пиастри, только что получил самый важный поцелуй в своей жизни, и он был не началом чего-то нового, невыученного, а возвращением домой. к тому, что всегда, с самого первого дня, было его. к тому, кто всегда был его соулмейтом, его половинкой, его другой частью, о которой он просто не догадывался, потому что она была так близко, что сливалась с ним в одно целое.       он снова потянулся к ландо, уже не для эксперимента, не для доказательства, не из любопытства. а чтобы забрать своё. чтобы стереть с его губ, с его памяти всю ту горечь, всю ту пустоту, которую тот терпел ради него, думая, что готовит себя к великому. чтобы заменить её на единственный вкус, который имел значение. который и был смыслом. он положил ладонь на щеку ландо, почувствовал под пальцами тепло кожи, лёгкую щетину, знакомую до боли форму скулы.       — перестань, — прошептал оскар, и его губы снова нашли губы ландо. на этот раз медленнее, увереннее, без паники, но с той же всепоглощающей нежностью. — перестань целовать кого попало. больше никогда.       и когда их губы встретились во второй раз, под тихий хруст ёлочных иголок под ногами и далекий, затихающий смех гостей, уже начинавших расходиться, оскар знал — это навсегда. сладко.       а за окном, в чёрном, бархатном небе, медленно гасли последние вспышки фейерверка, уступая место тишине и первому утру нового года. нового мира.