Кольцо, омела и ты

      Долина Гамми цвела уютом, теплом и лёгким запахом мандаринов. Пока камин приятно потрескивал горящими поленьями, Колдун сидел на кресле-каталке и читал детям новогоднюю сказку, пока они с радостными возгласами доставали подарки. Толстун уплетал блюда на застолье; он также был внемлем неторопливому повествованию фиолетового гамми. Бабушка сидела рядом, улыбаясь таким мелочам. Именно в новогоднюю ночь ей казалась традиция каждый вечер читать детям перед сном особенно трогательной. Густо прислонился боком к спинке дивана, ожидая, когда Малыш и Солнышко достанут подарки конкретно от него. Недавно он пробовал себя в резьбе по дереву. Роспись получалась особенно отлично; спасибо Ворчуну — никогда не откажет ему в добрых намерениях порадовать детишек. Кстати, о Ворчуне… Как только их большие часы торжественно пробили двенадцать, он подозрительно исчез с поля зрения. «Возможно опять забыл положить подарки под ёлку…» — Промелькнуло в голове у художника, но его мысли прервались удивлённым вздохом Солнышка: «Похоже, она добралась до самого "вкусного"» — Глаза Густо застыли в трепетном ожидании, он какое-то время переживал, что ребенок окажется не в восторге. Жёлтая мишка изъяла из красивого тканевого мешка деревянную шкатулку. Она была объёмна со всех сторон, лишь её маленькие и едва видные ножки позволяли ей держаться, предотвращая последующие неприятности по типу случайного падения со стола. Искусная роспись: ели, банты, ягоды — всё до мельчайших деталей. Приятный запах шкатулки смешивался в сладких красках и деревянной стружке. Сразу было видно — в работу вложена любовь и душа. — Ух ты! — Всё, на что хватило Солнышку выразить свою радость, однако её сияющие глаза цвета василька метнулись в сторону художника. — Это твоё, да?! Это твоё?! — Хмх… — Из уст Густо послышался грустный смешок. — Не совсем. Ворчун работал над тем, чтобы это вообще было похоже на шкатулку, а роспись за моим авторством. Девочка встала с пола, постеленного тёплым ковром, и тут же подбежала обнимать Густо. Он был доволен собой. — А ты сможешь сделать что-то подобное на моей новой модельке корабля? — Восхитившись ручной работой, Толстун, будто очарованный, любовался шкатулкой. — Ну, я тренировался на обычных досках, так что… Почему бы и нет? — Художник дружелюбно улыбнулся ему и похлопал по плечу. — Тащи свой макет завтра в мою мастерскую и посмотрим, что у тебя там. — Кхм-кхм! — Вдруг Ворчун обратил на себя внимание громким демонстративным кашлем, появившись у дверного проёма гостиной. — Ты хотел сказать, мою мастерскую? — Бурый Гамми хоть и хмурил во всю брови, но улыбка выдавала истинное настроение. — Ох, ну как я посмел? — Театрально пролепетал художник. — Нашу мастерскую! Ворчун без лишних слов присоединился к толпе. Их с Густо мордочки соприкоснулись, нежно потёрлись друг о друга, не доходя до поцелуя. — Ого! — Вдруг воскликнул Малыш, да так, что Колдун чуть не выпал с кресла. — Новый меч! Побольше, поострее, ещё и с узорами… Давно пора, а то мой старый потерялся в Дрекморе… — Розовый медвежонок с блеском в голубых глазах рассматривал каждую отполированную деталь, каждый рисунок, проверял рукоятку на удобное использование. — Попробуй порыться в мешке побольше, маленький рыцарь, может найдёшь что-нибудь ещё? — Намекая на то, что меч шёл не единственным к комплекте, Густо подмигнул ему, от чего Ворчун застыл в изумлении. Он приподнялся на носочки и шепнул художнику на ухо: — Ты ему что-то ещё подсунул? — Конечно, что это тогда за рыцарь без щита? — Густо махнул лапой, уже заприметив свой труд из под мешка. Медвежонок мгновенно изъял маленький деревянный меч, по росписи очень даже подходящий к мечу. Ребенок засиял… — Стоп… — Вдруг пригляделся Ворчун. — Это же… Это же была дверца моей тумбы! — Глаза гамми округлились больше не в возмущении, а в удивлении, ведь он искал её неделями. — Ты всё равно ничего не делал с ней, сыпав себя напоминаниями приделать её обратно. — Густо невольно улыбнулся. Ворчун сначала хотел что-то выразить на этот счёт, затем поморщил нос и вновь взглянул на Малыша. — Ла-а-адно… Пусть играет. Я потом что-нибудь придумаю. — Можешь отпилить кусок с дверцы моего шкафа. — Художник улыбнулся и попытался выдавить смех из себя; да, Ворчуну послышалось, что именно попытался… А тем временем Ворчун стоит рядом. С дрожащими лапами он прячет недели своей кропотливой ковки за спиной: «Ничего страшного не случится, Ворчун, он, ведь, не укусит!(?)» — Доносится его внутренний голос, подначивая на то, откуда назад пути уже не будет. — Пойдём попьём чаю? — Вдруг предлагает Густо, коснувшись холодной рукой бурой шёрстки на щеке Ворчуна. — Опять замёрз? — В ответ он прижимает свою ладонь к его лапе. Тот лишь положительно кивает. — Заварник рядом с духовкой, не забудь, Густо. — Откликнулась Бабушка, услышав их разговор. — И не переборщи с кипятком в этот раз, а то как увидела, аж страшно стало за тебя… — Постараюсь. — Зеленоглазый разворачивается, и Ворчун следует за ним на кухню, оставляя других позади себя в гостиной. Несколько минут спустя оба мишки уже сидят друг напротив друга за маленьким столом в той же кухне. Густо налил себе как можно больше кипятка и, даже, не позаботился разбавить чай. Ворчун ощутил то, как художник поджал ноги под себя, не давая им прикоснуться к каменному полу. — Бабушка для чего давала тебе тапочки? — А что толку? Они не греют. — Что ж с тобой делать? — Ворчун не стремится ложить сахар в свой чай, ему было достаточно и одного сухого печенья. — Мы тебя, считай, лет пять как назад вытащили с того острова, ты за всё это время так и не адаптировался под новый климат? — Ммм… — Уныло хмыкнул Густо, прижав свои лапки к горячей кружке. Невооружённым глазом можно было заметить, как голубая шёрстка, что стала ещё бледнее ближе к холодам, начала вставать дыбом; видать, приятное ощущение. Колдун как-то изучал этот вопрос насчёт Густо. К сожалению, сам мишка не помнил, сколько времени ему потребовалось для адаптации на острове, чтобы уже наверняка понять, сколько времени он всё так же будет мёрзнуть от каждого сквозняка зимой. Если кто-то из человеческих друзей чисто из любопытства коснётся их шерсти, то именно у Густо она, иронично, густой, как у остальных, не окажется. — Да ну, ты придуряешься больше. — Ворчун сделал первый глоток чая. — Я не верю, что даже Бабушкин свитер, специально связанный для тебя не согревает! — Согревает, но я на днях случайно измазал его в краске. — Густо следует за ним таким же глотком; его выражение лица расплывается в умиротворении. «Горе ты моё луковое.» — Произнёс у себя в мыслях Ворчун самую смазливую и не любимую для него фразу. Постоянно найдёт отговорки, лишь бы никто не считал его проблемы мелочью. Но Ворчун и не считал… Всё, что оставалось из одежды зимнего сезона на Густо, так это его же собственноручная модернизированная бандана. Ну, как модернизированная? Она просто стала длиннее в узле, считай, как обычный шарф, больше никаких изменений. Иногда Густо обматывал свою шею этими лоскутами, если она казалась ему достаточно открытой. Пока все в Долине ходят приодетые в тёплые вещи, такие как свитера и тёплые тапочки, Густо же щеголял с этим "последним писком моды", а ля «Мерзлявый медведь» — Ты видел их улыбки? — Вдруг Густо поворачивает голову в сторону гостиной, слабо улыбаясь. Ворчун навостряет слух и оттуда отчётливо доносятся радостные голоса Малыша и Солнышка. — Конечно, всё таки, Рождество! — Чуть задумчиво, но улыбнувшись ответил он. — Приятно осознавать, что я в эту ночь стал маленьким поводом для их радости. Да, они были полны предвкушения, предновогоднего торжества. В то время, как остальные ломали голову, что накрывать на стол, их интересовали лишь подарки. — Художник залпом осушил больше половины кружки. — Ожидаемо, Густо, это дети. — «Радости…» — Ворчун незаметно подсматривает в свою маленькую сумку для шурупов и гаек, где лежал его заветный подарок. — В конце, концов, вспомни себя, каким был ты? Обычно, когда ненароком могла затронуться тема из прошлого Густо, тот постоянно увиливал от ответа. Сколько его не допрашивай, он никогда не выдаст больше двух-трёх слов, а после резко сменит тему:       «Что было в твоей жизни задолго до острова?»

«Дом… Родной дом… Так, какой оттенок мне взять лучше? Фуксия или пудровый?»

«Были ли друзя у тебя какие-нибудь до нас?»

«Ты думаешь, я помню? Не отвлекайся, пожалуйста, ты портишь композицию!»

«Мне как-то приглянулась одна твоя картина. Та Долина Гамми, совсем не похожая на те, что привычны для нас… Ты был там?»

«Ммм… Нет, не бери в голову. Просто моё видение на нашу архитектуру, если бы люди не были идиотами…»

И вот, как раз, фраза Ворчуна «вспомни себя» стала, своего рода, вызывающей. Взгляд художника на секунду стал пустым. Предсказуемая реакция. Сейчас он опять увильнёт от раздумий и сделает вид, что ничего не слышал. — Я никогда не получал подарков. — Вдруг сухо ответил Густо, из-за чего у Ворчуна расширились глаза. — Н-не подумай лишнего… — Зелёные глаза смотрят бурому гамми прямо в душу. — Это не история изгоя среди своих, который был никому не нужен, не был кем-то нелюбим, а просто ребёнком, что жил сам по себе. Просто, положение в семье весьма тяжкое… — О, боже, тебя воспитывала улица… — Больше констатацией, чем вопросом ответил Ворчун, уже понимая, почему Густо не хочет открываться. — Нет, я не ночевал вне дома, никогда зла не делал, да и друзья были — несколько медвежат. — Густо полностью опустошил кружку, ничего из сладкого со стола так и не взяв. — Моя семья считалась бедной. Я, даже, будучи единственным ребёнком в семье считал, что нет ничего важнее воды и пропитания, чтобы просто жить. Хоть мои родители и никогда не подавали каких-либо признаков ненависти ко мне, я всё равно чувствовал вину за своё существование. Иногда даже в мыслях бывало, что я обуза и лишний рот… Ворчун ощущал, как с каждым его словом в помещени словно становилось труднее дышать. Чем дальше Густо дополнял историю о себе, тем больше возникало вопросов, но бурый прекрасно понимал, что сейчас его лучше не перебивать. — Отец занимался рыболовным делом, а поскольку в Долине проживало от силы около пятидесяти Гамми заработок был весьма скудным. Вот, дёрнуло меня однажды помочь ему, никому не сказав… — Уже согретая лапка Густо нервно сжалась; Ворчун понял этот сигнал и положил свою руку поверх неё. Густо собирался замолчать, он считал, что рассказал достаточно, однако Ворчун провёл большим пальцем по тыльной стороне его ладони и, пристально смотря, словно говорил: «Я тебя слышу…» В этот момент глаза художника засияли странным блеском. Его губы сжались, но уста всё же продолжили: — Я ушёл подальше от Долины, куда никто из наших рыбаков никогда не ходил по странным причинам Тогда-то я и понял, что… Это была территория людей. Конечно, они меня заметили! — Словно зная, какой последует вопрос, Густо высказался чуть повысив голос. — Мало того, что, я, скорее всего, являлся балластом для семьи, так ещё и мог запросто навлечь огромную проблему на Долину… — Ты не был балластом, ты слышишь меня?! — Ворчун строго нахмурил брови, сжав сильнее его лапу. — Ты был маленьким глупым медвежонком, которому просто не повезло. Твоей вины тут не было! — Но я запрыгнул на один из наших кораблей, который принадлежал моему учителю. Вероятно, он всё ещё зол на меня… Но я сделал всё, что мог, чтобы не привести людей к себе домой. — Густо в ответ сжал лапу ещё сильнее. — Вот именно — сделал всё, что мог! Прекращай винить себя! — Вдруг Ворчун совершил неожиданный, даже для себя, поступок: встал со стола и схватил Густо за щёки обеими лапами. — Прекращай! Не смей больше так говорить! — Он игриво прижался своей мордочкой с мордочкой художника, соприкоснувшись холодными и мокрыми носами. — И я уверен, родители всё ещё любят тебя и, наверняка, не отпускают руки в продолжении твоих поисков. Ты неосознанно стал их маленьким героем, ведь всё могло сложиться совсем по другому… И тогда Ворчун, на радость себе, замечает, как во взгляде Густо постепенно возвращается теплота и спокойствие, заменяя всю печаль и отрешённость. Он медленно отстраняется, но не отпускает его. — Маленький герой… — Зелёные глаза внезапно сияют странным блеском, словно только что получил новую идею для своих творческих проектов. — Хех, я ведь об этом и не думал. — Впервые за все это время его губы расплылись в искренней улыбке. — А, теперь, подумай. — Ворчун усмехнулся и тыкнул его в нос. — Знаешь, ты, ведь, прав. — Отстраняется Густо; его подавленное настроение исчезает, словно бы его и не было. — Не имея поводов для радости в прошлом, я пытаюсь давать эти поводы тем, кто в них нуждается… сейчас… — Он незаметно выглядывает в гостиную: Солнышко уже во всю бережно кладёт свои крашения из старой потёртой коробки в шкатулку, Малыш уже пробует свой меч и щит, нападая на Толстуна, обмотанного в подушки, и только Арти сидел возле камина, пригревшись. Засмотревшись, Густо упустил из виду замешканное поведение Ворчуна. — Кхм-кхм, я чуть не забыл о кое-что важном! — Гамми резко хватает художника за плечо, затем подталкивает к выходу. — У меня под ёлочкой затесался и твой подарок. — Воу-воу, а ты чего сразу не сказал? — Повеселев, Густо ускорил шаг. — Ну знаешь, это весьма, важный подарок… — Настолько важный, что чуть не забыл? — Ухмыльнулся он, обратив внимание на то, что все вдруг замолчали и уставились на них. — Я морально готовился. — Утвердительно промолвил Ворчун, однако в его голосе уже слышалась нервозность. Подойдя к украшенной ели, Густо принялся осматривать её, но под пушистыми изумрудными ветвями не обнаружил ничего. — Ммм, подарком считается поцелуй? — С забавным недоумённым видом голубой мишка уже начал сомневаться в том, что подарок вообще был. — Это что-то не материальное? Это новый свитер? Может, мне просто стоит поднять голову наверх? Обернувшись и взглянув на потолок, его взгляд действительно встретился с чем-то особенным: три веточки омелы, в традиционном виде всё так же висели над головами Ворчуна и Густо, завязанными в красный пышный бант с позолоченной каёмочкой. Ну, и как же без нескольких красных ягод на ней? Пока Густо глядел наверх, как растерянный котёнок, ожидающий, когда ему положат в миску корм, Ворчун зря времени не потерял и… Резко присел на одно колено, крепко схватившись за лапу художника, от чего тот вздрогнул. В гостиной настигло внезапное молчание. Даже неконтролируемый смех Малыша был прерван. Они будто бы заранее что-то знали… Эта поза Ворчуна… Она показалась Густо очень знакомой. Где же её использовали? Тепло лап бурого гамми распространилось и на лапы художникв, и это тепло словно добралось до самого сердца, в странном предвкушении, заставило кровь прилить к его щекам, придав им пунцовый цвет. — В-Ворчун…? — Осознание доходило медленно, а глаза Густо становились шире, как и его зрачки. Замешкавшись, Ворчун вдруг поднял на него взгляд, полный тревоги, но некой надежды. Единственное, что тогда объединяло их глаза, так это пристальные гляделки сверху вниз… и этот блеск… — Знаешь, это не может продолжаться так долго. — Вдруг начал он, сжав лапу Густо ещё сильнее; тем временем художник ощущал внутри их сомкнутых рук инородный предмет. — Когда мы с Толстуном привезли тебя сюда, ты был таким невыносимым, таким… бесячим и выводящим из себя. — От нахлынувших воспоминаний Ворчун еле как сдержал смех. — Эти постоянные визиты в мою мастерскую, безумные идеи и… Пятна краски от твоих не засохших картин и палитр. Тогда я на эмоциях думал: «За что ты так со мной? Почему Большая Медведица посылает в мою жизнь одних идиотов?» Мне казалось, что от играющих Малыша и Солнышка в подвижные игры дома гораздо меньше шуму, чем от тебя! Но… Знаешь… — Боясь постепенной смены реакции Густо, Ворчун ускорил речь. — Со временем, узнавая тебя всё больше и больше, я понял — звёзды и вправду никогда не ошибаются… Тот день, когда Толстун хотел прокатиться на своей лодке и то, что вместе с ним был именно я, оказался не случайным. Я часто представлял, что было бы, запрети я Толстуну сесть в эту лодку…? Насколько бы всё плачевно обернулось…? Кто бы тебя вытащил оттуда…? И, главное… Как бы я жил сейчас без тебя…? От этой трогательной речи на глазах Густо навернулись едва заметные слёзы. — К-к чему это…? — К тому, что… — Ворчун мгновенно раскрывает лапу, ослабив свою хватку; между двумя ладонями, словно на бархатной подушке лежало золотое кольцо, с ярким зелёным камнем. — Кхм… — Стараясь скрыть свой дрожащий голос, Ворчун, наконец, выдавил самые последние и заветные слова. — Август Гамми, позволишь ли ты мне сопровождать тебя в твоей жизни, всегда согревать тебя холодными зимними ночами и быть рядом, когда ты в этом очень нуждаешься? Позволишь ли ты мне быть твоей музой и источником вдохновения? Согласишься ли ты стать моим мужем…? Однако, от Густо точного ответа не последовало… Остальные пятеро Гамми застыли в волнении, не зная, что будет далее. Это молчание на изложенную и отредактированную речь Ворчуна пугало гораздо больше, чем предполагаемый отказ. Бурый в страхе отвёл взгляд и зажмурился, но тут же до его ушей донёсся тихий, но отчётливый всхлип. Встревожившись, Ворчун моментально поворачивает голову обратно: Густо, чуть ссутулившись, прижал уши к голове; глаза, откуда слёзы принялись течь неконтролируемым потоком, оставляя после себя мокрые дорожки на небесно-голубой шёрстке, оставались приоткрытыми. Он закрыл мордочку свободной лапой, пытаясь прекратить прерывать самый важный момент для его жизни. – Б-боже… — Ворчун встаёт с колена, поднявшись. — Ч-что случилось? — На рефлексе он тянется к нему в целях успокоить. — Я наговорил лишнего? Наоборот, слишком неестественно прозвучало? Я настолько плох в предложении? Просто скажи мне и… И я исправлюсь! Остальные забеспокоились вслед за ним, особенно дети. Толстун хотел встать с места, однако Бабушка заблокировала ход приподнятой лапой, словно была в чём-то уверена. – Да… — Шёпотом ответил Густо, уже сам сжимая лапы Ворчуна. — Миллион раз да… — Но, почему ты пла… — Одевай уже это кольцо! — Сорвавшись, Густо бросается ему в объятия скрывая заплаканную мордашку в его плече. — Чего ты раньше тянул?! Зачем так долго?! — Он отстранился, взглянув на Ворчуна с покрасневшим лицом. — Ты понимаешь, сколько я этого ждал?! — Начал трясти его, плача и смеясь одновременно. — Я давал тебе время… — Растерявшись, Ворчун уже хотел вырваться из объятий. — В любом случае… — Густо слегка успокаивается, вытирая лапками свои глаза. — Это первый раз в моей жизни, когда я плачу от счастья, а не от того, что мне плохо… Это… Это самая прекрасная речь, которую я только слышал, Ворчун. — Сказал он, чувствуя, как прятно-холодный металл надевается на его палец. Остальные вздыхают с облегчением и на их мордах появляются широкие радостные улыбки. То, что и они были рядом, радовало обоих не меньше. Лишь Арти всё с таким же непринуждённым и беспечным видом спал, греясь у огня.

Под висящей омелой двое сомкнули губы в длительном и нежном поцелуе…