Номер не определён

Номер один не пытается вновь найти лаз, теперь это не имеет смысла, Айен тут один, других ошибок просто нет, они либо ушли, оставив раненого мальчика на произвол судьбы, либо он никогда и не состоял в какой-то группе, предпочитая жизнь отшельника. В любом случае, единственное, чего стоит опасаться, это солдаты ночных патрулей ЦБИ, для которых он сейчас ничем не отличается от поврежденного файла или ошибки. Сорвать пластырь с шеи Номер один решается, лишь когда оказывается за стеной с уродливым граффити, убедившись, что в поле зрения нет ни одной патрулирующий территорию группы ЦБИ. Кожу обдаёт прохладный воздух, а внутри всё сжимается от очередной волны удушающего осознания, что он оступился. Впервые в жизни. Номер один смотрит на кусок бежевой материи в ладони, что помнит его ошибку, его предательство, и в голове перебирает десятки вариантов того, что делать теперь. Нельзя закрывать штрих код без особого на то указания начальства, это приравнивается к попытке скрыться от властей Республики, и наказание за подобное никогда не гуманное. Он откидывает пластырь в сторону, морщась и поджимая губы, будто держал в руках грязную обертку или другой мусор, с собой в ЦБИ он нести его не собирается, ему достаточно залитой кровью футболки и рук, чтобы вызвать подозрения, а ещё отсутствия повязки на плече, которую тоже солдат не имеет права снимать за пределами центра. Номер один оставил рубашку Айену, и сейчас всё что он может сделать, это закрыть грудь руками, скрывая хоть часть кровавых разводов. Вокруг темно и безлюдно, но парень слышит шум колес ночных патрулей, возможно, они совсем недавно проезжали по этой улице, пытаясь найти раненого парня, а может, как раз едут в эту сторону, грозя подписать приговор командиру одного из отрядов. В любом случае, нужно торопиться. Парковка рядом с центром едва освещена фонарями на высоких столбах, что не позволяет охране разглядеть отсутствие опознавательных символов на теле парня, быстрым шагом направляющегося в сторону поста охраны, единственное, что отличает молодого человека от обычного файла, ребро ладони прижатое к виску. — Доброй ночи. — Номер один здоровается вполголоса, но четко, чтобы не вызвать лишних подозрений, а голову откидывает в сторону, обнажая красную после пластыря кожу с чёрными линиями тату. — Доброй. Вы поздно сегодня, — с толикой сочувствия произносит пожилой мужчина, рассматривая информацию на экране после сканирования штрих кода на бледной шее, — командиры должны хорошо спать, чтобы жители Республики были уверены в завтрашнем дне. — Так точно. — Нерешительно выдавливает из себя Номер один, сглатывая густую слюну. Имеет ли он право всё ещё носить звание командира, или ему стоит самостоятельно положить голову на плаху? Ему мерещится, что мужчина смотрит на него с подозрением и презрением, но это лишь его собственный взгляд, отражающийся в царапанном стекле охранной будки, поэтому он жмурится, надеясь прогнать эти мысли из гудящей головы. Ему хочется просто оказаться одному за бетонной стеной ванной и смыть всю кровь, которой должно было быть намного больше. — Доброй ночи, Номер один. — С почтенным поклоном желает старший мужчина, наконец закончив проверять остаток информации, а Номер один просто проскальзывает за открывшиеся ворота, без ответа и даже поклона, быстрым шагом направляясь в сторону центрального входа. Там точно есть дежурные, но входить через запасные выходы слишком подозрительно, особенно учитывая залитую кровью одежду. Он лишь потуже сжимает себя руками и старается скрыть все лишние эмоции, он должен быть спокойным, он солдат. Его вновь приветствуют на входе и желают доброй ночи, не обращая должного внимания на закрытую позу и немного шальной взгляд. Он идеальный файл, и это единственное качество способно заставить других благоговеть перед его фигурой, неважно заляпан он кровью или одет в чёрный фрак. — Командир, — улыбается молодой парень, нажимая на кнопку лифта, в качестве знака внимания и вежливости, — я восхищаюсь вами и вашей преданностью Республике, и надеюсь однажды, мы сможем с вами защищать её плечо к плечу. Этот парень не единственный новобранец, в глазах которого Номер один видит восторг и нечто похожее на счастье, и раньше мужчина чувствовал гордость за это, ему нравилось подавать пример совсем юным ребятам, становится для них тем самым идеалом, к которому нужно стремиться. Но он лишился этой чести сегодня, когда совершил то, о чём раньше даже подумать боялся. — Это большая честь для меня, — вновь подает голос юнец, нерешительно протягивая руку к чужому плечу, — быть сейчас рядом с вами. — Благодарю. — Выдавливает из себя Номер один как раз в тот момент, когда открываются железные двери лифта. Слов прощания не звучит, как и пожеланий доброй ночи, лишь тихий выдох облегчения уже в железной коробке с красными цифрами времени на стене. Спать осталось семь часов из положенных восьми с половиной, и впервые недостаток сна не ощущается обременительно, Номер один не хочет оставаться наедине с собственными мыслями, единственное, что способно отвлечь — работа. Он набирает код на двери в слепую — в коридорах стоит кромешная тьма — и быстро проскальзывает внутрь, направляясь сразу в ванную, где уже нет горячей воды, но она и не нужна, кровь нужно смывать холодной водой, это знает каждый солдат Республики. Вещи летят на дно маленькой душевой, все, кроме белья, которое Номер один оставляет на бёдрах. Капли, что попадают на грудь и спину, когда мужчина открывает кран, почти ледяные, но Номер один даже не морщится, просто сжимает пальцами кусок мыла и садится на корточки, чтобы отстирать большую часть разводов на ткани. Пахнет щелочью и сыростью, а ещё чужой болью, и дело даже не в металлическом запахе въевшейся в одежду крови, пахнет именно Айеном. Своеобразно, немного солоновато, но не потом. Это что-то иное, что Номер один не может объяснить, и из-за этого мысли путаются ещё сильнее. — Командир..? Номер один вздрагивает, как и человек позади него, что зашёл просто проверить и точно не ожидал увидеть мужчину в таком положении, всего в крови и странно напружиненного. — Я не приглашал тебя. — Хрипло говорит старший, разворачиваясь ровно настолько, чтобы видеть изящную фигуру в чёрных брюках и компрессионной футболке. — Выйди, Номер два. Их взгляды — как обычно холодный Номера один и растерянный Номера два — пересекаются на долю секунды, но и этого хватает, чтобы младший понял, что стряслось что-то намного серьезнее нападения поврежденных файлов или ошибок. На его командире нет ни единой царапины, но руки до предплечья измазаны кровью, чужой, в этом нет сомнений, но откуда? — Номер два… — Прикажете выйти? — Голос немного срывается в конце, но парень старается вернуть себе былое спокойствие, даже не переходит на неформальную речь. — Я знаю, что случилось что-то в том месте на фото, и я не хочу делать вид, что это не так. — Номер… — От выстрела в голову столько крови быть не может, — перебивает Номер два, — но вы не дрались, на вас нет повреждений. И нет повязки. Номер один, что произошло? Сейчас они не напарники, не солдаты, сейчас они семья, что должна защищать друг друга, потому что иначе никак, иначе остатка человечности можно лишиться, и это уже навсегда. Номер два делает шаг вперёд, закрывая за собой дверь, и в тусклом свете маленького помещения он силится разглядеть полосы штрих кода, чтобы убедиться, что его глаза не играют с ним злую шутку, и перед ним действительно его командир. Вода продолжает стучать по кафелю душевой, но биение сердец громче, быстрее, они будто боятся друг друга, по разным причинам, но одинаково сильно. Это неправильно. — Что ты сделал, Номер один? — Младший морщит брови и присаживается на корточки, опираясь на плечо старшего солдата. Почему он выглядит по-другому? Почему сейчас? Что заставило его измениться, не внешне, но внутренне? — Не надо, ты не знаешь, о чём хочешь знать. — Номер один качает головой, не разрывая зрительного контакта, а пальцами крепче сжимает мокрую ткань, будто отобрать пытается, но это главная улика. — Там были ошибки, ведь так? Я вижу это в твоих глазах. Дети? — Возраст никогда не имел значения, точно не для Номера один, но Номер два интересуется скорее для себя, чтобы убедиться. И ответом ему служит тихое «нет», произнесенное сквозь сжатые зубы. — Тогда что? Ты обещал, что это просто разведка, Номер один, тебе никогда не было в этом равных, ты не мог ошибиться. — Дело не в этом. — Мужчина замирает, и остатки осознанности пропадают из тёмных глаз, когда разум возвращается к худому мальчику с лисьими глазами. — Номер два, ты когда-нибудь думал о том, чтобы сохранить жизнь… ошибке? Это просто вопрос, но младший отшатывается резко, как от удара или грубого слова, и оборачивается, проверяя нет ли никого рядом. Ему не послышалось, точно нет. Вопрос действительно прозвучал, и сейчас от него ждут ответа, продолжая смотреть этим пустым жутким взглядом, сжимая в мокрых руках окровавленную одежду. — Ты пугаешь меня. — Это правда. Ему стыдно за это, но впервые в жизни ему страшно. И пугают совсем не пули или обезумевшие файлы, а человек, что значил для него весь мир, что был гарантом его ценностей и идей, идей Республики. — Нет ничего важнее системы, мы это Республика, Номер один… Командир? Голос дрожит, вместе с руками и всем телом. Так ощущается агония, потому что человек перед ним просто опускает взгляд в пол, на красную воду, что бежит в слив. — Ты не мог, — слова хрустят от натуги, но терпеть намного больнее, чем говорить, — ты никого не щадил. Никода. Номер один, скажи, что это неправда. Но мужчина молчит. Он никогда не щадил. До сегодняшнего дня. Считал, что его рука не способна дрогнуть, он был уверен, что сегодня подпишет несколько смертных приговоров, не моргнув и глазом. Но он спас мальчика, ребёнка без штрих кода, перевязал его рану своей чёрной повязкой, что должна была принести смерть, а не жизнь. И парень перед ним падает на колени с глухим ударом, даже не морща лоб от боли, единственное, что он чувствует, горечь предательства. Номер один предал не его, не их отряд, он предал Республику и все идеалы, что они клялись защищать ещё детьми. Это преступление, настолько ужасное, что многие бы предпочли суицид суду. — Доложи обо мне, Номер два. — Номер один не боится умирать, он боится мучительной скорби в глазах напротив, одних из немногих, в которые он собирался смотреть вечность. Он подвел не себя, он подвел тех, кто был ему верен. — Я никуда не уйду. — Они убьют тебя. — Младший лишь озвучивает меру пресечения, единственную положенную за столь суровое преступление, а человек напротив кивает, напоминая, что прекрасно знает об этом. Наказание за предательство — расстрел. — Не говори пока остальным. Лишь после казни. Сердце пропускает удар, а в ушах гудит глухой удар гильзы об асфальт. Что он должен испытывать в такой момент, когда самый надежный человек, которого он когда-либо знал, сам признается в содеянном? Почему ему внутри так невыносимо? Откуда эти эмоции? Он не может чувствовать этого, идеальные файлы не умеют привязываться, любить, даже родителей, так говорили, это то, во что каждый солдат верил с детства. Но что тогда так отвратительно ноет в груди? — Я сам уничтожу ошибку. Номер два поднимается на ноги так же резко, встряхивая головой, чтобы волосы улеглись на две стороны и больше не лезли в глаза, сжимая кулаки, потому что оружия с собой нет, лишь кроваво-красная тряпка на руке, напоминающая ему о долге. — Номер два? Младший достаёт из кармана рацию и зажимает кнопку, с одной единственной целью — доложить о раненном парне без штрих кода на шее, что прячется за забором с символикой, оскорбляющей идеалы Республики. Так положено, ночные операции разрешены только после согласования с начальством. — Это… — Больше Номер два ничего не успевает произнести. Ловкий удар по кисти отбрасывает рацию в дальний угол ванной, а следующий — в скулу — роняет и самого парня на холодный кафель. Он не успевает среагировать, лишь смотрит, как его командир разбивает устройство вдребезги. Взгляд старшего изменился, пропала та отрешенность, сейчас на Номер два смотрел его командир, которого он знал, которому клялся в верности, которого был готов спасти ценой собственной жизни. — Ты не понимаешь, что делаешь, Номер два, — сообщает мужчина, отпихивая обломки от себя носком ботинка. — Я клялся бороться за своего командира, — напоминает парень, — я собираюсь исправить его ошибку. — Ты собираешься стать соучастником, — поправляет Номер один, — единственное, что ты можешь и должен сделать — доложить о моём преступление, как велит закон и твоя совесть. У Айена осталась его повязка, не сложно будет сложить два плюс два и понять, откуда Номер два узнал об ошибке, и тогда Номер один будет казнен как предатель Республики, а Номер два как его соучастник. Разумеется, младший не знает об этом, ему и не нужно, он просто должен смириться, Номер один сам сможет ответить за свои грехами перед Республикой и её Отцом. — Почему? Номер два поднимается медленно, будто перед ним бешеный зверь, а не старый друг, даже ладони выставляет вперед, как учили на тренировках. — Что? — Переспрашивает мужчина, потому что для него ответ предельно очевиден. — Это твой долг. — Я не про свой долг говорю. Почему ты спас ошибку? Почему ты? Я знаю своего командира достаточно долго, чтобы быть уверенным, что должна была быть веская причина, чтобы предать Республику. Я хочу услышать. Сомнения — вот с чего начинаются отклонения. Если файл сомневается в идеалах Республики, это влечет повреждения, но как может сомневаться идеальный файл, если его программа написана так, что в ней не может возникнуть отклонений? Ведь так? Если обратиться к архивам, обычные солдаты вряд ли найдут хоть одно упоминание о повреждениях идеальных файлов, разумеется, в Республики есть законы на этот случай, есть четкая инструкция и перечень того, что считается отклонением от системы, когда речь касается солдат ЦБИ, но в этом и смысл системы. Она отлажена слишком хорошо, чтобы возникали отклонения в файлах её защитников. Однако Номер один не просто идеальный файл, он командир. — Скажи мне. — Требует Номер два, разгибаясь полностью и разводя плечи. Он занимает боевую стойку, на этот раз готовый к нападению, но его радует, что Номер один не двигается. — Я предал Республику, — пусть младший имел ввиду совсем другое признание, Номер один повторяет одну единственную фразу, как заевший видеопроигрыватель, — мне нет оправдания. — Тогда дай мне устранить ошибку. Вот мой долг. — Голос Номера два ровный, чистый, без былой несдержанной дрожи и отголосков страха. Он вновь солдат, ожидающий приказа от своего командира. — В этом больше нет смысла. Я нарушил закон, и ты обязан доложить об этом. — Разумеется, — кивает собеседник, — и я доложу. Номер два достаёт сканер из кармана, возможно, дурное предчувствие заставило взять его с собой, а может вышколенная дисциплина, но вот тот самый момент, когда он так нужен. — Номер один, командир специального отряда SKZ, вы обвиняетесь в отклонении от системы. За предательство Республики вы будете представлены перед судом, который выберет единственно справедливое наказание. На колени. Приказ оглушает, но дело вовсе не в размере комнатки. Номер один так много раз ставил на колени других, сканируя их штрих коды или сразу пуская по пуле в лоб, и вот теперь он встает сам, не сопротивляясь и не протестуя, он признался, чтобы совесть перед Республикой была чиста. Он не хочет прятаться, не хочет смотреть в глаза своих напарников, пытаясь скрыть свой уродливый секрет, и пусть сперва внутри он тешил надежду, что у него получится оставить это в прошлом, ЦБИ слишком изменило его сознание. — Сложите руки за спиной, командир, — Номер два использует формальные обращения, отдавая честь: несмотря на преступление, перед ним всё ещё его друг. — Я отсканирую ваш штрих код, после чего вы будете доставлены в корпус временного заключения, где будете ожидать суда. — Я знаю процедуру. — Кивает старший и отводит подбородок в сторону, чтобы чёрные полосы было ярче видно на бледной коже. Ему мерещится дрожь в чужих руках, когда Номер два подносит датчик ближе к шее, должно быть, это тяжело — смотреть в глаза предателя Родины. Устройство тихонько пищит, как и всегда, завершив процедуру, и пусть у солдата нет с собой планшета, Номер один знает каждую строчку своего личного дела, скоро там появится ещё одна. — Нужно вызвать конвой и сделать пометку о… — Я знаю, — прерывает солдата его напарник, теперь уже бывший, — я сам отведу и лично доложу начальству. Номер два убирает сканер обратно в карман брюк и делает глубокий вдох носом, собирая скачущие в голове мысли в одну единую картину. Всё так странно и внезапно, ещё утром они завтракали за одним столом, а сейчас он должен отвести своего командира в камеру и навсегда взять его обязанности на себя. Но для начала, нужно закончить со всеми формальностями. — Я заберу ваш сканер и оружие, с этого момента вы временно, до завершения расследования, отстраняетесь от службы. Номер закрепляется за вами до момента вынесения приговора. Они оба знают, что значит это временно и закрепляется до момента. Номер один не вернется в эту комнату, к своим обязанностям, к работе, и его номер последний раз будет произнесен в зале суда, после чего, он перейдет Номеру два, а Номер один будет казнен под своим настоящим именем, которое услышит первый раз за десятки лет перед звуком выстрела. Даже интересно, как на самом деле его зовут. Обычно, на расследования ЦБИ тратит не больше пары недель, но речь никогда не шла о солдатах. Попробуют ли они подойти к этому более тщательно, или решат наоборот, побыстрее расправиться с предателем их идей и идеалов, чтобы другие не запомнили его лицо. — Я оденусь? Номер один не из брезгливых или стеснительных, но идти в одних боксерах вдоль всех комнат и по улице до тюремного блока у него желания нет. — Да, — позволяет солдат, — но без символики отряда. Это простое требование, разумное и законное, сейчас Номер один не член отряда SKZ, а значит нашивки ему не положены, дабы не вводить никого в заблуждение. Мужчина бегло смотрит на часы, прежде чем встать. До подъема шесть часов и пятьдесят минут, не так много, им нужно поспешить, чтобы Номер два успел выспаться. Он идёт впереди, продолжая держать запястья за спиной и пригнув голову, чтобы видеть лишь пальцы босых ног. Его вещи лежат на тумбе, немного неаккуратно, но Номер два не обращает на это внимание, когда сгребает их и убирает по карманам. Сейчас не до бардака. Он спокойно ждёт, пока Номер один надевает свободные треники и компрессионную футболку, других в его гардеробе просто нет, а ноги опускает в тяжелые ботинки с толстой подошвой, в любом случае, в камере попросят снять. — Всё забрал? — В тюрьме не нужно много личных вещей, но Номер два всё же интересуется, на всякий случай, чтобы совесть чиста была. — Кажется, больше у меня ничего и нет, — кивает старший, — да и неважно уже. Номер два никогда не видел, да и не увидит уже таких людей, как его командир, и это злит только сильнее. Зачем было идти на это преступление, если сейчас так покорно принимаешь за него наказание? — Номер один, — младший прихватывает чужую ладонь, потому что уже неважно, они уже не напарники, сейчас на службе только он один, — скажи мне почему? Я просто хочу услышать это сейчас от тебя, иначе никогда не поверю. Это началось задолго до их разговора с той девушкой. Каи. Но она почувствовала больше, чем кто-либо вокруг. Она посмеялась над самой возможностью существования идеальных файлов, без чувств, эмоций и желаний, возможно, потому что она должна ублажать все три эти человеческие слабости. Она видит глубже, чем любой солдат ЦБИ, потому что руководствуется не законами и уставами, а сердцем и мозгом, для неё отклонения от системы и поврежденные файлы не очередная пометка в личном деле, а просто люди, живущие свою жизнь. Попадись ей на глаза Айен, мальчик, что всю жизнь прятался и цеплялся за возможность прожить ещё один день в мире, где места ему нет и не будет, она бы просто пожалела его, ведь для неё он просто ребёнок, а не ошибка идеальной системы. Она чувствует, она сопереживает и любит, она боится и сомневается, и это не делает ее файл поврежденным, лишь ее саму живой. Идеальные файлы убедили, что они не могут быть живыми, но это лишь иллюзия. — Я просто человек, — признается Номер один, — я не идеальный файл, как бы сильно не желал, я чувствую, и за эти чувства и слабости я готов ответить перед Республикой. Когда он впервые оказался в стенах ЦБИ, совсем мальчиком, едва научившимся прямо стоять и ходить, мир казался другим. Несмотря на свой возраст, ты действительно веришь в систему, не так, как в неё верит обычный файл или даже солдат, ты думаешь, что можешь изменить мир. Номер один правда верил, что чувства, это диковинные для идеальных файлов химические процессы, что сострадание навсегда сменится долгом, что страх смерти и гнева Отца выжжет желание сомневаться с корнем. Но Каи была права. Это просто воля, что сдерживала дрожь в руке, держащей оружие. Она не вечна. Когда-то должен был наступить момент той самой смертельно опасной слабости, и даже к лучшему, что это случилось так рано. Он столько лет сдерживал себя истинного, боролся за светлое будущее, кажется, лишь ради того, чтобы проиграть. Звание идеального файла не казалось бременем до этого мгновения, когда весь груз снимают с твоих плеч вместе с погонами, а взамен дают право прожить недолгий остаток обычным человеком. Это приятно. И впервые за десятилетия Номер один улыбается, именно в тот момент, когда чужие пальцы сжимают его предплечья, фиксируя, чтобы заключенный не мог никуда убежать, будто это вообще возможно в подобном месте. Приятно быть по другую сторону системы, здесь не нужны маски. — Номер один? — Тихий звук смешка прокатывается мурашками по коже, и сперва солдат думает, что это просто игра воображения, но плечи человека перед ним мелко вздрагивают, а потом он весь замирает, будто сам смущается этого звука. — До подъема осталось меньше семи часов, не стоит тратить драгоценные минуты. Снаружи всё так же тихо и безлюдно, и из-за этого топот тяжелой подошвы становится оглушающим, и Номер один нагибает голову ниже, мечтая побыстрее оказаться подальше от жилого блока. Его не волнуют другие идеальные файлы, их мнение о его поступке ничего не изменит, но мужчина не хочет попадаться на глаза своей команде, как последний трус, он хочет отложить этот момент на потом. Они идут не быстро, но без остановок, и может виной тому становится именно Номер один, буквально тащащий младшего за собой. По правилам, с ними должно быть ещё, как минимум, два идеальных файла, на случай попытки бунта, но вряд ли кто-то обратит внимание на подобное нарушение, когда судить будут командира самого надежного отряда. Номер один войдет в историю, это наверняка. Они останавливаются у лифта, что снова противоречит правилам, но обоих это заботит мало. — Ладони положи…те на стену, — поправляет себя Номер два, в ответ получая вышколенное «так точно». Номер один принимает своё положение, это впечатляет, но одновременно и пугает. Наверное, Номер два всё ещё надеется, что человек, которому он верил больше, чем себе, не мог совершить такого, не мог его предать. Но он заходит в лифт спокойно, спокойно смотрит на цифры, сменяющие друг друга на ярком табло, и когда они останавливаются на первом этаже, вновь спокойно кладет ладони на стену. На его лбу написано виновен, и скрыть это даже отросшей чёлкой не получится, да и у Номера один хватает мужества нести ответственность за своё деяние достойно. В холле их встречают. Люди с автоматами и шокерами, в чёрных масках, закрывающих губы и лоб. Видно лишь глаза, блестящие от эмоций. Правда, не каждый идеальный файл за свою жизнь встречается лицом к лицу с предателем Родины. — На колени и руки перед собой, — командует кто-то, Номер один не вслушивается, просто выполняет, прижимая подбородок к груди, чтобы не тешить чужое любопытство. — Вы обвиняетесь в предательстве Республики и предстанете перед судом, до тех пор, вы отстраняетесь от службы. Временно, ваши обязанности будут выполнять второй номер отряда SKZ. Номер один уже слышал это, поэтому речь его практически не трогает, он вновь решается лишь на тихое, но отчетливое «так точно», в тот самый момент, когда на запястьях защелкивается металл. Он холодный и немного тяжелый, но это привилегия, редко солдаты ЦБИ используют наручники, устранить поврежденный файл на месте им больше по душе. — Номер два. — Шепчет мужчина, когда его плечо сжимают чужие пальцы, заставляя подняться на ноги. Им нельзя говорить, сейчас у него вообще права едва ли есть, но кто знает, представиться ли ещё возможность. — Береги парней, не дай им сделать глупость. Теперь ты командир. Ему не дают дождаться ответа, и взглянуть на младшего не позволяют, предпочитая побыстрее толкнуть заключенного в сторону выхода, но Номер один слышит прерывистый вздох, что у младшего не получается сдержать, и такой же неровный выдох. Ему тяжело, но это пройдёт, нужно лишь немного времени.