Наблюдатель

В лаборатории стояла тишина, настолько густая и звонкая, что в ней можно было утонуть. Она не была пустой - её заполняли едва уловимые шорохи угля в печи, тиканье старинных часов на каменной стене и мягкое, почти невесомое сопение спящей Люмин. Но для Альбедо все эти звуки лишь подчёркивали глубину молчания, которое царило внутри него. Он сидел в своём кожаном кресле, отодвинутом от массивного дубового стола, заваленного чертежами, ретортами и образцами горных пород. Взгляд его, обычно ясный и аналитический, был расфокусирован и прикован к девушке, устроившейся на диване у камина. Она свернулась калачиком, подложив под щёку бархатную подушку. Пламя играло в её золотистых волосах, отбрасывая тёплые блики на бледную кожу и длинные ресницы, которые лежали на щеках, словно мокрые от дождя. Она приехала к нему три часа назад - промокшая, уставшая после патрулирования с просьбой об убежище от внезапного ливня. «Можно я пережду у тебя, Альбедо? До Мондштадта далеко, а Тимми говорит, что дождь над озером только усиливается». Его сердце, холодный алхимический двигатель, привыкший к тиканию и расчётам, тогда сделало странный, сбивающий с ритма толчок. «Конечно, - ответил он, и его собственный голос прозвучал отдалённо, будто эхо в пустой пещере. - Проходи. Согрейся». Он развёл в камине огонь, налил ей чаю с запахом сушёных цветов с Драконьего хребта, подал плед. Она улыбалась ему той своей солнечной, всесокрушающей улыбкой, которая могла растопить вечную мерзлоту Снежной. Говорила о пустяках - о капризном ветре, сдувшем её шляпу в озеро, о новых проказах Пайтон и сокровищах, найденных в руинах. Он кивал, вставлял лаконичные реплики, всё время наблюдая. Наблюдая за тем, как её пальцы бессознательно находят на шее тонкую серебряную цепочку, как её взгляд, даже когда она смеётся над его сухим замечанием по поводу реактивных свойств слаймов, на мгновение становится холодным, устремлённым куда-то далеко-далеко. Туда, где его не было. Потом она зевнула, извинилась, и через пятнадцать минут, убаюканная теплом и усталостью, уснула. И он остался наедине с этой тишиной и с ней. Спящая Люмин была похожа на артефакт невероятной красоты и хрупкости, который ему было позволено изучать, но никогда - владеть им. Его любовь к ней была похожа на его исследования - методичная, глубокая, всепоглощающая. Он изучил каждую её улыбку, каждый оттенок голоса, каждую мимолётную тень в её янтарных глазах. Он мог нарисовать её портрет по памяти с анатомической точностью, мог рассчитать траекторию её меча в бою, мог составить поэтапный план, как сделать её счастливой. Теоретически. На практике все его уравнения разбивались об одну простую, неопровержимую переменную. Его звали Тарталья. Чайльд. Одиннадцатый Предвестник Фатуи. Альбедо никогда не видел его лично. Но он видел следы, которые тот оставил в её жизни. Не физические шрамы - хотя, кто знает, - а невидимые, но оттого не менее явные. Он видел, как изменился свет в её глазах с тех пор, как она вернулась из Ли Юэ. Раньше это было чистое, ничем не омрачённое пламя приключений. Теперь в нём появились глубины, всполохи чего-то опасного и сладкого одновременно, тёплые тени воспоминаний, которые заставляли её улыбаться в никуда. Он слышал её случайные упоминания в разговорах с Паймон - «а вот Чайльд однажды…», «в Северном банке мне показывали…», «он обожает эту ли юэскую сладость…». И каждый раз имя, произнесённое её голосом, обжигало Альбедо изнутри, как реагент, вступивший в непредвиденную реакцию. Он ненавидел его. Ненавидел за его наглость, с которой тот ворвался в её мир, за его силу, которая привлекла её, за то, что он, монстр в маске весельчака, посмел коснуться самого чистого существа в Тейвате. Но больше всего Альбедо ненавидел его за то, что он был нужен. Что он был выбран. Люмин любила его. Это был факт, горький и острый, как осколок кристалла. Она любила того, кто сражался с ней не на жизнь, а на смерть, кто обманывал её, кто представлял всё, против чего она, казалось бы, должна была бороться. И в этой любви была та самая страсть, тот накал, которого так не хватало спокойному, упорядоченному миру Альбедо. Он мог предложить ей тишину лаборатории, красоту законов мироздания, вечность, запечатлённую на холсте. Но он не мог предложить ей бурю. А её душа, как выяснилось, жаждала именно бури. Он медленно поднялся с кресла, стараясь не производить ни звука. Его шаги по каменному полу были бесшумными. Он остановился в паре футов от дивана, глядя на неё сверху. В состоянии сна её лицо потеряло оттенок лёгкой грусти, который он всё чаще замечал в последнее время. Она выглядела безмятежно. Юношески. Почти как в те дни, когда они только познакомились у Драконьего хребта. Его рука, неведомая сознательной воле, потянулась к ней. Пальцы замерли в сантиметре от её щеки. Он мог ощутить исходящее от неё тепло, смешанное с жаром камина. Он представлял, как будет ощущаться её кожа под его подушечками - шелковистой, живой, настоящей. Всё, что он создавал, было совершенной имитацией жизни. А она была самой жизнью. Его рука опустилась, сжалась в кулак у бедра. Прикосновение разбудило бы её. Или, что хуже, не разбудило бы, но стало бы воровством. Кражей мгновения, на которое у него не было прав. Утрата. Он чувствовал её каждую секунду. Не ту утрату, что следует за физической смертью, а другую, более изощрённую. Он утратил возможность. Будущее, которое он мысленно строил с такой тщательностью, рассыпалось в прах ещё до того, как было возведено. Он утратил её смех, обращённый именно к нему, её взгляд, полный того особенного света, который она дарила только избранному. Он утратил её ещё до того, как хоть раз обладал. Боль, как едкий дым, заполняла его изнутри. Это не была бурная, сметающая всё эмоция. Это было холодное, тяжёлое знание. Знание своего места. Он был учёным, наблюдателем. Он стоял по ту сторону стекла, изучая цветок, который расцвёл для другого. И этот цветок был так прекрасен, что боль от невозможности сорвать его становилась частью красоты, частью той вечной, безупречной формулы страдания, которую он, как алхимик, должен был постичь. Люмин пошевелилась во сне, её губы дрогнули, шепча что-то неразборчивое. Альбедо замер, затаив дыхание. Из её уст вырвался обрывок слова, похожий на «…ждь…» Чайльд. Сердце Альбедо сжалось, превратившись в комок льда. Даже во сне она звала его. Даже в безопасности его дома её мысли были там, далеко, с тем, чьё присутствие витало в этой комнате незримым, но невероятно плотным призраком. Он отвернулся и снова подошёл к окну. Дождь почти прекратился. Сквозь разрывы в тучах пробивался бледный лунный свет, серебря нитями ложившийся на мокрые скалы. Скоро она проснётся. Поблагодарит его. Её глаза будут ясными, добрыми, полными дружеской признательности. И в них не будет ни искры того огня, который он жаждал увидеть. Он снова почувствовал усталость. Не физическую, а ту, что проникает в самую суть творения, когда понимаешь, что твой самый гениальный эксперимент обречён на провал из-за одной-единственной, неустранимой погрешности. Погрешности по имени «чувства». Люмин потянулась на диване, издав мягкий стон. Альбедо не обернулся. Он слышал, как она садится, как сонно трёт глаза. - Альбедо? - её голос был хрипловатым от сна, тёплым, как мед. - Я здесь, - ответил он, глядя в ночное окно на своё отражение - бледное, с бесцветными глазами, отмеченное печатью вечного спокойствия. - Дождь кончился. Небо очищается. Он слышал, как она встаёт, как подходит к нему. Он чувствовал её присутствие за спиной, как магнитное поле. - Спасибо, что приютил меня, - тихо сказала она. - И за чай. Мне было очень уютно. - Не стоит благодарности. Моя лаборатория всегда открыта для тебя. - «Всегда. Даже если ты приходишь сюда, принося с собой тень другого». Подумал, парень. Она молча постояла рядом, тоже глядя в окно. Их отражения были почти рядом, но между ними лежала целая пропасть. - Знаешь, Альбедо… - начала она неуверенно. - Иногда мне кажется, что ты… что ты очень одинок здесь, в своей лаборатории. Его дыхание споткнулось. «Я одинок не здесь. Я одинок везде, где нет тебя. А там, где ты есть, я одинок вдвойне, потому что ты со мной, но не для меня». - Одиночество - привычная среда для учёного, - произнёс он, и голос его звучал ровно, без единой трещинки. - Оно позволяет сосредоточиться. - Но ты же не всегда должен быть только учёным, правда? - в её голосе прозвучала та самая, мучительная для него, забота. Забота друга. Он наконец повернулся к ней. Она смотрела на него, и в её глазах светилось искреннее беспокойство. Это было лучше, чем равнодушие. И в тысячу раз больнее, чем ненависть. - Ты права, - сказал он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Это было самое сложное алхимическое превращение за весь вечер - превращение боли в безобидную вежливость. - Но некоторые… эксперименты требуют полной изоляции. Чтобы не повлиять на результат и не повредить… внешние факторы. Она немного нахмурилась, как бы не вполне понимая, но кивнула. - Просто… помни, что у тебя есть друзья. Я всегда готова тебе помочь. Если что. Если что. Как будто его внутренняя вселенная, полная трещин и обрушившихся конструкций, была всего лишь мелкой бытовой проблемой. - Я помню, - ответил он. - И я ценю это. Больше, чем ты можешь представить». Это была чистая правда. И величайшая ложь одновременно. Она улыбнулась, и сердце Альбедо, тот холодный механизм, снова дало сбой, заставив его почувствовать острую, почти физическую боль в груди. Она собрала свой плащ, поправила меч за спиной. - Мне пора. Паймон, наверное, уже волнуется. И… мне нужно написать письмо. - При этих словах её глаза снова загорелись тем самым, особенным светом. Письмо в Снежную. Или в более далёкие места, куда ходят фатуинские почтовые голуби. - Конечно. Будь осторожна на тропах. Они могут быть скользкими после дождя. Он проводил её до двери. Она ещё раз обернулась, улыбнулась ему - той самой, солнечной, всепрощающей улыбкой - и скрылась в ночи, растворяясь в серебристом лунном свете, как мираж. Дверь закрылась с мягким щелчком. Тишина в лаборатории сгустилась, стала абсолютной, завершённой. Она больше не была наполнена её дыханием. Она была просто пустотой. Альбедо вернулся к своему креслу. Его взгляд упал на подушку, на которой она лежала. На ней осталась едва заметная вмятина. Он подошёл, медленно опустился на колени перед диваном и прикоснулся к тому месту, где была её щека. Ткань ещё хранила лёгкое тепло. Он закрыл глаза, позволяя тьме и тишине поглотить себя. Где-то далеко в его душе, в той части, что не подчинялась алхимическим законам, что-то тихо и беззвучно разбилось вдребезги. Осколки вонзились глубоко, и он знал, что они останутся там навсегда - частью его состава, как кристаллы в горной породе. На столе лежал незаконченный рисунок - набросок нового эксперимента. Но сейчас всё потеряло смысл. Он взял лист, смял его в безупречно ровный шар и бросил в камин. Огонь жадно охватил бумагу, на мгновение вспыхнув ярче, а затем поглотил её, превратив в пепел. Он остался стоять на коленях в пустой комнате, где единственным свидетельством её недолгого присутствия была вмятина на подушке и невыносимая, оглушительная тишина, звучавшая в его сердце гимном утрате, которой не суждено было стать романтикой. *** с новым годом, штоле:)