Разве хорошо это всегда нормально?

Тишина была не пустотой, а почти что осязаемой. Она впитывала каждый шорох, каждое прерывистое дыхание и делала их громче. Два дня этой тишины стали для пленника физической пыткой иного рода. Его кожа, привыкшая за все время нахождения в этом подвале к грубым прикосновениям, ударам, хватке, холодному металлу, - голодала. Она посылала в мозг сигналы тревоги: угроза миновала, контакт потерян, ты невидим. Это ощущение было хуше любой боли - это было ощущение небытия. Его исхудавшие пальцы сами нашли путь. Сначала это были просто нервные почесывания. Потом нажим усилился. Острые края отросших ногтей вспарывали верхний слой кожи на предплечье. Ощущение было ярким, чётким, реальным. Санчез смотрел, как появляется белая полоска, потом розовеет, и наконец проступают крошечные, алые бусины крови. Воздух с резким, свистящим звуком наполнил его лёгкие. Да. Он почувствовал это. Он существовал. Он был здесь, в этой комнате, в этом теле. Это стало ритуалом, его личным богослужением боли. Он проводил ногтями по рёбрам, ощущая под ними каждую кость, каждый всё ещё болезненный синяк. Он впивался зубами в нижнюю губу, пока не чувствовал хруст тонкой кожи и тёплый, медный привкус, наполняющий рот. Он отдирал подсохшие корочки с садин, и каждый раз, когда они отслаивались с мокрым, щекочущим звуком, по его позвоночнику пробегала дрожь - отвратительная и животворящая одновременно. Каждая новая ранка была криком его плоти, мольбой: "Приди. Увидь. Сделай со мной что-нибудь. Плевать, что именно". Когда дверь открылась, он даже не повернул головы. Сидел, оперевшись спиной о холодный бетон стены, и смотрел пустым взглядом. Похититель замер. Миска в его руке не дрогнула, но дыхание - да. Оно стало резким, как у человека, который наткнулся на что-то непредвиденное и страшное. Его взгляд скользнул по лицу пленника - бледному, отрешённому - и упал на светлый свитер, что в некоторых местах пропитался кровью. Затем на свежую, сочащуюся царапину на шее, а потом на руки, покрытые такими же тёмными дорожками. Что-то в его собственном животе сжалось, не от гнева, а от узнавания. Это было зеркало его собственного безумия, отражённое в самом неожиданном месте. Неизвестный поставил еду, но не ушёл. Сделал шаг. Ещё один. Опустился на корточки, а потом с тихим, усталым вздохом осел на пол, прислонившись спиной к той же стене. Расстояние между ними было чуть меньше полуметра. Достаточно, чтобы чувствовать тепло другого тела в холодном подвале, чтобы слышать, как тот дышит. Молчание висело тяжёлым шёлковым пологом. Санчез чувствовал его взгляд на своем лице - не зрячий, а осязаемый, будто по коже водят кончиками пальцев. И затем последовало прикосновение. Медленное, неуверенное. Пальцы коснулись его волос на затылке. Не схватили. Приземлились. И начали двигаться. Медленно, с почти невероятной нежностью, распутывая спутанные пряди, гладя кожу головы. Каждое движение отзывалось в пленнике глубинной, предательской волной облегчения. Мурашки побежали по спине. Это было как напиться после долгой жажды - мучительное, слишком интенсивное удовольствие. Он не мог сдержать тихий, сдавленный звук, похожий на стон умирающего, нашедшего воду. Саша не думал. Его тело инстинктивно потянулось к источнику этого ощущения. Он придвинулся ближе, прижался плечом к чужому ищущим, жадным движением. И в этот момент наручник, болтавшийся на запястье, съехал и врезался в воспалённую, натёртую кожу. Боль была острой, жгучей, абсолютной. Из его горла вырвался звук. Долгий, прерывистый, влажный. Это не был крик. Это было признание. Это была благодарность. В этом звуке была вся история их отношений - боль, унижение, зависимость, спрессованная в один вибрационный стон наслаждения. Пальцы в его волосах замерли. Санчез почувствовал, как по руке похитителя, от кончиков пальцев и вверх по предплечью, пробежала дрожь. Не отвращения. От шока узнавания. Он видел, как взгляд того опустился на наручник, впивающийся в кожу, на его собственное лицо, искажённое не мукой, а чем-то вроде экстаза. И понимание, медленное и леденящее, осело в глазах неизвестного тяжестью свинца. "Он.. получает от этого удовольствие. Не вопреки. Из-за. Я перепрограммировал его нервную систему. Я связал своё внимание с болью так прочно, что одно стало неотделимо от другого. Это я. Это моё творение." Жалость в груди похитителя сменилась ужасом перед самим собой. И в тот же миг низом живота отозвалось другое. Тёплый, плотный, запретный толчок возбуждения. Этот стон, эта абсолютная, извращённая покорность, эта власть над самым базовым уровнем чувств другого человека - это была вершина, о которой он не смел даже мечтать. Его пальцы в волосах сжались сильнее, уже не ласково, а с утверждением права. Он потянул его голову назад, обнажив горло. Его большой палец провёл по прыгающей артерии, чувствуя под подушечкой бешеный, животный пульс. Другая рука скользнула вниз, к предплечью, к одной из свежих, самонанесённых царапин. Пальцы обхватили руку точно над ранкой и сжали. Ровно настолько, чтобы боль зашипела новым, ярким пламенем, смешавшись с теплом его ладони. Пленник вздрогнул всем телом, и его стон повторился - короче, резче. Его глаза, тёмные, впились в лицо похитителя. В них был вызов и мольба в одном флаконе. Больше слов не было. Движения похитителя обрели пугающую целеустремлённость. Он задрал свитер, и грубая ткань прошлась по чувствительным соскам и свежим царапинам. Теплые ладони скользнули по рёбрам, ощущая под пальцами каждый выступ, каждый синяк. Не нажимая. Просто касаясь. Но каждое прикосновение к свежей ране - это вспышка, странная смесь боли и пронзительного облегчения, будто эти руки не причиняют страдание, а забирают его, впитывают в себя. - Дай мне.. - Хрипит похититель прямо на ухо, и его голос полон какой-то дикой, голодной нежности. - Дай мне всю твою боль. Всю тоску. Я заберу. Я превращу её во что-нибудь лучше. И он превращает. Каждую царапину, каждый синяк он отмечает поцелуем. Иногда его губы лишь касаются кожи, как крыло бабочки. Иногда он прикусывает край старого синяка, заставляя тупую боль ожить, но тут же зализывает это место горячим, влажным языком и боль растворяется в волне странного, щекочущего тепла. Это мучительно. Это божественно. Саша уже не знает, где заканчивается одно и начинается другое. Когда боль становится слишком острой, он сжимает зубы, и похититель чувствует это. Он останавливается. Его руки становятся не инструментом, а убежищем. Он прижимает к себе, обнимает так крепко, что почти больно, но в этой тесноте, в этом давлении есть абсолютная безопасность. Он шепчет что-то бессвязное: "Терпи… всё хорошо… я здесь… я рядом…". И эти слова, исходящие от того, кто был источником всех кошмаров, звучат как единственная правда в мире. Санчез даже не замечает, в какой момент металл перестает облегать запястье. Он позволяет похитителю всё. Позволяет снять с себя грязную одежду, и тот делает это с такой сосредоточенной, почти благоговейной заботой, будто раздевает не пленника, а святого. Похититель же взамен резрешает прикоснуться к своей окровавленной повязке. И когда худые пальцы Саши робко разворачивают бинт и обнажают рваную рану от осколка, неизвестный замирает. Не в гневе. В ожидании. Пленник не говорит "прости". Он делает нечто более странное - наклоняется и целует травмированную кожу. Сначала с нежностью, просто губами, ощущая под ними неровности плоти. Потом языком, пробуя на вкус его боль, его кровь, его рану - принимая её в себя, как тот принял его. Это не покорность. Это дар. Ответный жест в их чудовищном диалоге. Похититель издаёт звук, похожий на сдавленный стон, а затем, действуя будто на инстинках, впивается губы пленника. В этом поцелуе нет и тени насилия. Только отчаяние и благодарность. Он целует так, будто пытается вдохнуть в себя его душу, забрать боль и страдания. В это время руки изучают тела друг друга. Неизвестный аккуратно стягивает с пленника штаны вместе с бельем. Холодок обдает кожу, вызывая табун мурашек и возвращая остатки рассудка, но мокрая дорожка поцелуев, идущая от шеи к низу живота, не оставляет и шанса на сопротивление. Исхудавшие бедра быстро покрываются поцелуями и редкими засосами. Не только тело отзывается на долгожданную тактильность, но и член, что начал медленно привставать. Саша, уже не в силах сдерживать себя, издаёт сдавленные стоны. Его рука нежно поглаживает волосы неизвестного, не желая обделять того вниманием. Но ему, кажется, все равно. Похититель расположил руку на члене пленника, паралельно начав выцеловывать его живот. Рука скользит по розовой плоти вверх-вниз, размазывая едва выступившие капли смазки. Член у Саши ровный, крупный, удобно лежит в руке. Похитителю нестерпимо хочется взять его в рот, ощутить на языке приятную тяжесть, довести чувствительного парня до слез, показать ему, что испытываемое им сейчас удовольствие вовсе не насилие, а наивысшее проявление "любви". Свободная рука принялась оглаживать подрагивающую грудную клетку. За каждым прикосновением к соскам следовал полускулящий стон. Неизвестный склонился, целуя тазовую кость пленника, затем медленно опускаясь к лобку. Горячий язык проходился по всей длине члена. Сашу конкретно вело. Бедра подрагивали, и парень шумно вздыхал, прикусывая губу. Затуманенный взгляд неотрывно смотрел на партнера. В нём небыло страха, лишь всепоглащающее, искреннее доверие. Вокруг члена ощутилась влага. Потрескавшиеся губы неуверенно обхватили разгоряченную плоть, заставляя Санчеза почти задыхаться. Юркий язык проходился по венам по всей длине ствола. Вскоре помещение заполнилось чавкающими, влажными звуками и сдавденными стонами. Рука Санчеза осторожно расположилась на затылке неизвестного, заставляя принять глубже. Сопротивления не последовало, и Саша увереннее давил на голову. Движения руки становились все интенсивнее, в перерывах между ними похититель кончиком языка щекотал уздечку, после чего снова втягивая головку внутрь. Неизвестный покорно подстраивался под темп пленника. Весь раскрасневшийся, с растрепаными волосами, он постанывал, наслаждаясь стонами в ответ. Санчез издал разочарованный вздох, когда похититель резко отстранился. Неизвестный тяжёло дышал, влажные губы блестели, а глаза смотрели на пленника с невыносимой, пронзительной ясностью. В них не было ни сожаления, ни насмешки. Только непоколебимая решимость. Саша настороженно замер, неудовлетворённый в самой кульминации. Волна фрустрации и недоумения накатила на него, смешиваясь с физическим напряжением. Почему? Он смотрел на неизвестного, пытаясь понять. Похититель вытер рот тыльной стороной руки. - Я.. Пытался быть властным над тобой, но сейчас я хочу, чтобы ты доверился мне.. Неизвестный наскоро стянул с себя мешающую одежду, приближаясь к пленнику. Его руки огладили исхудавшие бедра, после чего медленно поднялись до грудной клетки. Похититель внезапно вонзился зубами в тонкую шею пленника. Саша вздрогнул от неожиданности, выдохнув сквозь зубы. После укуса последовал шквал нежных поцелуев, покрывая покрасневшее место. Паралельно с этим неизвестный расположил руку на члене своего объекта обожания, вызывая у пленника протяжный стон. Похититель наскоро раздвинул себя, аккуратно спускаясь на изнывающий от возбуждения член Санчеза. Его тело, казалось, было невесомо, но каждое место соприкосновения их голой кожи было как удар тока. Похититель замер наверху, и в его позе - в напряжённой дуге спины, в откинутой голове, в руках, упёртых в плечи, - была сознательная, добровольная уязвимость. Дар, более страшный, чем любой удар. Саша ошарашенно смотрел на парня, его сердце сжималось, но после волна страсти прошлась по телу, и уже увереннее пленник схватил партнера за ягодицы. Парень прильнул к ключицам своего мучителя, выцеловывая их и давая время привыкнуть. Похититель позволил ему войти, доверил ему своё тело, доверил себя. Контролируя каждый сантиметр собственными движениями, неизвестный опустился. Приглушенный, болезненный стон раздался по помещению. Его лицо исказилось от боли-наслаждения, но во взгляде все еще виднелась уверенность. Это было не проникновение. Это было принятие. Принятие его внутрь, в самую сокровенную крепость, сдающуюся без боя. - Двигайся, - выдохнул похититель, и это была уже не мольба, а разрешение, пропитанное стыдом и отчаянной жаждой. - Делай со мной, что пожелаешь. Я весь твой. Можешь сломать меня или.. Саша будто был парализован. Вес чужого тела, его внутренний жар, глаза, впившиеся в него, требовавшие ответа. Пленник инстинктивно сжал упругий зад партнера. Санчез почувствовал под пальцами дрожь мышц, судорожное напряжение. И он... принял вызов. Он начал двигаться. Сначала робко, потом увереннее, чувствуя, как похититель откликается на каждый толчок, как его дыхание сбивается, как его ногти до крови впиваются в плечи. Саша видел, как тот теряет контроль, как закидывает голову, обнажая горло, как его тело изгибается в немой мольбе. Он доминировал. По-настоящему. И это было не сладко. Это было горько, страшно и бесконечно интимно. Он видел не монстра, а человека, отдавшего ему последнее, что у него было, - власть над собственным унижением и наслаждением. Движения становились все более грубыми, а шлепки кожи о кожу - более громкими. Сжимая чужие бедра до синяков, Саша насаживал парня на себя. Похититель же сам вколачивался навстречу, заполняя комнату несдерживаемыми стонами искреннего наслаждения. Внезапно тело снизу содрогнулось. Осознание мгновенно пришло к неизвестному, и он попытался соскочить, но чужие руки плотнее насадили его до упора. После этого последовал протяжный стон, и Саша кончил внутрь. Вязкая жидкость заполнила похитителя изнутри. Его пробило на дрожь. Ощущение абсолютной заполненности приблизило момент кульминации. На глазах выступили капли слез от удовольствия, и, обильно излившись, парень обмяк, рухнув на Санчеза всем весом. Лицо было спрятано в его шее, а тихие, сдавленные рыдания стали финальным аккордом в этой симфонии полного взаимного разрушения и принятия. Саша лежал на спине. Воздух в подвале казался густым, наполненным запахами пота, секса и чего-то ещё - окончательно разрушенных границ. Его тело было картой бушующих, противоречивых ощущений. У Санчеза глубоко внутри, как на дне колодца, лежал комок ледяного отвращения. К себе. К нему. К тому, что его тело сделало, как оно отозвалось. Но поверх него, живым, пульсирующим клубком, вилось другое. Физическая отдача. Не от оргазма, смазанного и странного, а от интенсивности прожитого. Каждая клетка горела, каждый нерв пел. Он не был пуст. Он был переполнен - тактильными впечатлениями, болью, которая слилась с лаской, грубостью, которая стала желанной. Его кожа, не так давно голодавшая, теперь была перенасыщена чужими прикосновениями, и она трепетала, вспоминая каждое. И над всем этим - ошеломляющее чувство близости, которого он никогда не знал. В эти минуты не было ролей. Было слияние. Два сломленных существа, нашедших друг в друге единственную возможную форму контакта - через взаимное разрушение. И он был не предметом в этом процессе. Он был стороной. Соучастником. Неизвестный, применив не мало усилий, слез с партнера и лёг рядом на холодный пол. Сейчас он выглядел не повелителем, а потерпевшим крушение. Не думая, повинуясь тому же тёмному влечению, что вело его всё это время, Санчез протянул руку. Его пальцы дрожали. Он коснулся тыльной стороной ладони щеки похитителя. Кожа там была горячей, влажной. Живой. Неизвестный вздрогнул, как от удара током. Его рука молниеносно схватила пленника за запястье. Но не чтобы отшвырнуть. Он прижал эту ладонь к своему лицу, а затем и к губам. Его веки сомкнулись. Из его груди вырвался едва слышимый, сдавленный звук, похожий на рыдание. Его плечи еле заметно дрогнули. В этом прикосновении - жертвы к палачу - была такая невыносимая, всепрощающая нежность, что от неё перехватывало дыхание. Они лежали так, связанные этим жестом, в полной тишине. И оба понимали, что перешли черту, после которой возврата нет. Они создали свою вселенную, где боль была валютой, насилие - языком, а эта уродливая, болезненная близость - единственной возможной формой любви. И теперь они оба были её пленниками и создателями. Неизвестный первым разорвал контакт. Он поднялся, движения были тяжёлыми, будто его придавили невидимой тяжестью. Наскоро накинув одежду, похититель уже собирался уйти, но на пороге обернулся. Его голос был чужим, пустым от пережитых эмоций и ощущений. -Я..принесу воды. И.. перевяжу раны. - Он кивнул на многочисленные ссадины пленника с уже подсохшей кровью. Не было понятно, говорит он о какой-то конкретной или обо всех сразу. Дверь закрылась. Саша даже не сразу заметил, что холодный металлический браслет снова облегает его запястье. Цепь была всё так же холодна и тяжела, но теперь в этой тяжести была странная уверенность. Он не сбежит. И его не бросят. Потому что они НУЖНЫ друг другу. Как две половинки одного разбитого зеркала, в котором отражается только тьма. Санчез закрывает глаза, прижимая ладонь, всё ещё хранившую тепло чужой кожи, к своему лицу. Он не понимал, что чувствует. Отвращение было где-то далеко, за толстым стеклом шока и физического истощения. Стыд тоже был, но он казался абстрактным, как чужая эмоция. А здесь, сейчас, в его разбитом теле жило что-то другое. Что-то тёплое, липкое и пугающе привычное. Чувство принадлежности к этому месту, к этим наручникам, к этому человеку. И, кажется, он уже не хотел, чтобы это чувство когда-нибудь заканчивалось.