Красный мак

По возвращении четвёрки из Кисловодска в Москве уже вовсю бушевала холодная ноябрьская осень. Улицы пустовали, их былые обитатели притаились в своих жилищах, и лишь самые отважные, невзирая на выходки противной погоды, торопились в кинотеатр на показ только что вышедшего в прокат фильма «В дни Октября». Не разделяя боевого настроя этих странных, слишком радостных людей, передвигающихся исключительно вприпрыжку и раздражительно потряхивающих билетами в руках, Анна мечтала лишь поскорее добраться до тёплого укрытия. Синие сумерки сочились в маленькое окошко на лестничной площадке. Пройдя два пролёта, женщина на секунду остановилась, дабы перевести дыхание, мимоходом прикусив запекшуюся на морозе губу — всё-таки беременность вносила свои «прелести» бытия. Да и настроиться нужно было перед тем, как вновь оказаться на пороге своего «дома». С характерным звуком, в два ловких оборота, повернулся ключ в замочной скважине железной двери. Чувство гадливости тотчас окутало худой силуэт. Лампочка в коридоре судорожно дёргалась, бледнела, желая скрыть печальную картину, и вновь ярчала, не в силах больше обманывать свою хозяйку. А картина и вправду печальная: скупая на уют коммуналка, с характерным затхлым запахом, исходящим то ли от стен, безобразно окрашенных в больнично-зелёный, то ли от паркета, кое-где отсыревшего; с вечно недовольной, маячащей физиономией по соседству. Вдобавок ко всему, теперь на полу стояла какая-то мутная дрянь, то бишь бутылка дешёвого алкоголя, давно лишившаяся своего содержимого.

***

Проскурин, по обыкновению, щурясь, шёл, ногами освобождая из-под полупрозрачного слоя снега серую плитку, во многих местах сколовшуюся до сырой земли. А что с неё взять? Она лежит там бог знает сколько и много чего повидала. Сворачивая в узкий проулок, он невольно поежился — в бок ему со стороны Баренцева моря врезался сбитый с курса порыв ветра. Морозный воздух настырно лез в ноздри, беспардонно обжигая лёгкие. Подполковника нисколько не радовала обстановка: даже через толстый шерстяной слой одежды кожа чувствовала, насколько там, снаружи, колко и зябко. Вечерний ветер вцепился в рукав и решительно не хотел отпускать. «С Анной рядом он бы этого и не заметил» — пронеслось у Кости в голове и тут же утонуло где-то за горизонтом. «Гораздо приятнее было бы чувствовать сейчас её цепкие пальцы на предплечье, нежели рьяные порывы, бившие достаточно ощутимо». Хотелось взять, слепить эти, лишённые всякой значимости мысли в один большой снежок и кинуть со всей дури куда подальше. Самое главное дело в его жизни он провалил по всем фронтам. Что-то невесомое врезалось в ногу. Мужчина застыл, щербинка над бровью вмиг расправилась. На снегу, нервно подергиваясь от недавнего крушения, лежал фантик конфеты «Красный мак». Внутренности его давным-давно были съедены, и он, с вынужденной пустотой на душе, бродил, изредка встречая людей, бездомных дворняжек, клочки прошлонедельных газет. В этот раз встретил Проскурина. «Анины любимые!» — подумал тот вскользь, чувствуя, как в груди разливается что-то нежданно родное, теребя воспоминания о вечерах за чашкой крепкого, чуть горьковатого чая с кульком конфет — вечерах, перетекающих в раннее утро, когда он беспрепятственно мог ерошить белые локоны, раздражая столь безобидным действием полусонного спутника. Минуты две жадным взглядом он всматривался в кем-то беспощадно выброшенную на произвол судьбы бумажку, совсем одну, в темноту. Товарищи по службе, безусловно, докладывают об обстановке в Москве, но разве есть прок от информации, изложенной уж в очень общих чертах? Любят они ограничиваться парой слов о новых сотрудницах МВД, а иногда и вовсе не упоминать главного — Дорофееву. Сам ведь не спросишь именно про неё, да и не знают они ни черта. И не признаешься, что виной этим расспросам является одна только потребность узнать, всё ли в порядке с его Аней, а не интерес к житейским заботам бывших сослуживцев. Вот и приходится слушать нудные эпиграммы о том, как Белых вновь сокращает штат, какая-то девка из отдела выходит замуж, а между тем на прошлой неделе случилось несколько мелких ограблений. «Да они просто-напросто издеваются! Дураку понятно, что подполковнику начихать на дела мирские. А взрослые мужики не понимают». Когда внутри кричало во все горло и молило позвонить напрямую Анне, мужчина всячески это игнорировал. До талого будет упираться, горесть в конце концов задушит и почти заставит пойти в переговорный пункт, но на пороге вспомнятся все ссоры, захлопнув перед носом дверь. Не позвонит он. Он не сможет. Да и право, какой толк от этого звонка? Все, всё уже решили. Летнев рядом с ней, примеряет на себя роль отца. Суетится там, поди, как ошпаренный. А у самого Константина: Дом-служба-дом. По пути туда-обратно холодный, серый Мурманск. И сердце черствее заветренного хлеба, забытого хозяевами утром в спешке на краю стола. Что ж, не в его компетенции что-то изменить. Повернув курс носков своих ботинок немного влево, Проскурин обошёл фантик, который успел уже так доверчиво прильнуть к прямой штанине. Неугомонный порыв ветра вскоре подхватил несчастную бумажку и понес прочь, обрекая её на долгие скитания по окрестностям заполярного города.

***

Назойливые капли дождя, по-видимому, устроили соревнования с ветром, кто сильнее испортит настроение жителям столицы. К их ужасу, третий участник — мокрый снег, вскоре выбился в лидеры, и, кажется, одержал неоспоримую победу. Опять, не удосужившись оповестить о своём визите, наведывался Летнёв, порываясь одарить Анну очередной порцией тошнотворной заботы, в сотый раз попытаться переманить непокорную даму к себе восвояси — всё лучше, чем в промозглой коммуналке. Правда, вскоре, когда отчаяние и тоска по Проскурину перейдут грань дозволенного — и пальцем шевелить не придётся, испугается одиночества, сама прибежит. Да вот только кому она там уж больно нужна? Летнев лишь из беспокойства за свою кровинушку так охотно уговаривал её на переезд. Давно он понял, что в любви им с Анной не жить, но у ребенка то безоговорочно семья должна быть и условия, а иначе нехорошо выходит.

***

Жалобно взвизгнул дверной звонок, постепенно растворяясь подъездным эхом. С тупым, раздражающим ушные каналы скрипом, выказывая всё своё негодование, дверь открыл сонный сосед-коммунар. Проскурин, явно не предвидя в собственной затуманенной голове такого хода событий, пару секунд помялся, сглотнул, но голос его всё равно предательски прохрипел: –Анна Николаевна у себя? –Убежала ваша Анна, вот уж минут 10 назад. — Ответил сосед, как зачастую и бывало, наигранно развязным тоном. Противная дрожь подкралась к сердцу искусным шпионом, и страх окутал подполковника, обычно не имеющего за собой привычки поддаваться ни на какие провокации чувств. –Куда? –А я почем знаю? Позвонил ей кто-то, она и сорвалась, как прокаженная. Вы мне скажите, ребенок.. Преодолевая пролет за пролетом, Проскурин уже не слышал, что мямлил беспробудный от похмелья сосед. Отчего? Точно сказать нельзя. Вероятно, из-за града неутихающих, горьких дум, что взяли и вмиг безжалостно оглушили. Не успел. Он опоздал на каких-то 10 минут. Патовая ситуация. А не опоздал бы, что тогда? Что сделал бы? Обнял. Крепко обнял, руками бережно накрыв. Он неделю не видел её, а хочется рвать и метать. Как теперь, за сотни километров, угомонить зудящую душу и из памяти вытравить любимые глаза? Дикторский строгий голос разлетелся по всему Ленинградскому вокзалу. Женщина где-то над головой объявила о прибытии поезда Москва-Мурманск. Народ засуетился, платформа ожила. Последним в вагон зашёл подполковник.

***

Не без усилий спровадив настырного Летнёва за дверь, Анна нервно дёрнула плечом, в надежде скинуть всю ту чреду сюрреализма в виде нотаций об уходе за ребёнком, что пару минут назад без передышки истолковывал поэт. С присущей ей сутуловатостью, женщина прошла обратно в свою комнату. Стоило только накинуть на себя халат, как по шее вмиг пробежала волна отвратительных мурашек. Дорофеева вяло опустилась на постель, которая не поскупилась щедро обдать её остывшей теплотой. Припав к подушке, параллельно почесывая об неё кончик розовеющего, замёрзшего носа, Анна хоть и ненадолго, могла самой себе позволить обмануться, что острые её плечи сейчас обнимает Проскурин, а не наволочка с набивкой скомканных, колючих перьев. Тяжело без него. Тело мгновенно размякло и некоторые участки молочной кожи смешались с льняным постельным бельём. Где-то сверху, выше всеми забытого чердака, раздавалось тихое потрескивание дождя по черепице ветхой крыши. Женщина с нехилым усилием перевернулась на спину. Худые ключицы то и дело вздрагивали — ей нездоровилось. Сосуды в иссиня-мраморных белках усталых глаз полопались, разбавляя полотно красноватым подтоном. Руки приобрели состояние ватности, когда пальцы согнуть становится почти непосильной задачей, будто у них своя, абсолютно другая жизнь. Одеяло, которое совсем не исполняло свою функцию согревать и укутывать, только и делало, что давило на грудь. Женщина натягивала его на себя всё больше и больше, до самого подбородка; хотелось укрыться, спастись от осколков разбившихся мечт о счастливом будущем. Пружина, появившаяся ещё до отъезда в Кисловодск и нагло расположившаяся прямо посередине кровати, беспощадно впивалась в спину, лишая всякой надежды удобно расположиться, а уж тем более вздремнуть. Через несколько минут такого положения стало совсем невыносимо, онемела добрая часть тела. Бесцельно перебирая жесткую ткань одеяла, Анна, обременённая своим положением, не торопилась предпринимать хоть какие-то попытки высвободиться. Там, за дверью, поскрипывая рваными обветшалыми сапогами, деловито расхаживал сосед, вероятно, любуясь своим «натюрмортом», составленным днём ранее у входной двери. Вскоре шаги умолкли, но сон был перебит и окончательно добит после ни с того ни с сего влетевшего шквала леденящего сквозняка, нервно убежавшего от неприятного соседа. Может, хоть здесь бедняга найдет утешение и перестанет выть столь скорбно, как было ранее в коридоре. Выл, будто знал, понимал всю сущность проблемы. Сочувствовал и успокаивал, как мог. Низ живота почти безостановочно тянуло, изматывая и не давая забыть о своем состоянии ни на минуту. Вроде радоваться должна, а не выходит, не заставлять же себя. Столько сил было потрачено на это «счастье». «Чужой. Он чужой! И для неё, и для Проскурина. Просто оплошность, момент отчаяния, не более». Нет там внутри никакой любви, даже намёка. Лишь желание приглушить тяжесть обиды, забыть и сделать назло. Сон в конце концов победил, подкосив веки, и последнее, что увидел усталый взор — молчаливое, рыдающее горькими слезами осени, как малый ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, небо. «Глядите, ну глядите же скорее!» — восторженно прозвучал из темноты наивный голос, заставив вздрогнуть и остановиться подполковника. В окнах жилого дома замелькали, засуетились фигуры, ещё через мгновение погас свет, и, как по команде, из ночной пелены начали выглядывать белые, любопытные детские лица — на темном небе ноября замаячили отголоски северного сияния, сказочно пылая изумрудным пламенем. Проскурин мельком посмотрел на явление, неоднократно зримое его глазами, и было уже пошёл дальше, по привычному маршруту, но непонятно с какой стати для самого себя снова остановился. «Вот же напасть: обещался показать Ане это восьмое чудо света и не показал. Разве можно так?» Тонкий соленый ручей обжёг глаз и тут же, чтоб не дай бог не быть кем-то пойманным, был сдёрнут рукой, бесследно испарившись в морозной гуще, забирая с собой все улики проявленной слабости. Хруст снега отдалялся, а вскоре и вовсе умолк, тишина свалилась на улицы города, бережно убаюкивая его жителей.

***

Классическая музыка разносилась по улицам Пятигорска, окутывая всё вокруг сладким мороком. Золото осенней листвы тихо звенело под ногами отдыхающих; фарфоровые фигурки людей беспечно кружились по площади в медленном вальсе. Лучи заката давно разрéзали верхушку Машука и теперь отражались в разноцветных витражах Лермонтовской галереи. Женщина в нездешнем для этих мест наряде, аккуратно опустилась на побелённую скамью. Тонкая прядь, неряшливо выпавшая из общего пучка пшеничных волос, колыхалась, как маятник. Боковое зрение потревожило несвойственно резкое для этого места движение: чья-то рука жестом звала в самую гущу оживлённой толпы. Пальцы нежно теребили борта плотного парадного пиджака. Светлая голова упала на мужское плечо, прижимаясь к нему, как к самому дорогому, что есть на этой земле. Наконец, после знойного дня повеяло долгожданной прохладой. Она всё унесла. И всё сейчас неважно стало.

***

Аромат шипящего подсолнечного масла, явно использовавшегося не впервой, донесся до сознания тошнотворной вонью, без малейшего сожаления разбудив Дорофееву.