Царица

Сначала ударяет бас. Он проникает под кожу, дрожит в рёбрах, заставляет лёд кубиками позвякивать в стакане. Свет режет толпу вспышками — фиолетовыми, красными, электрически‑голубыми — и лица смываются в одно безликое пятно. Чьё‑то плечо задевает её, мелькает запах духов, пота и смех — мгновение, и всё сливается в короткий аккорд и исчезает в толпе. Она сидит боком в высоком кожаном боксе над танцполом, закинув ногу на ногу, покачивая каблуком в воздухе. На столе — наполовину допитый коктейль, две забытые рюмки водки и телефон экраном вниз, вибрирующий каждые пару минут, будто совесть решила напомнить о себе. Цифер не обращает внимания. Сверху танцпол похож на живое существо — дышащее, пульсирующее, пожирающее людей целиком. Ей нравится смотреть на это со стороны — где можно быть рядом, но не в гуще, чувствовать тепло, но делать вид, что тебе всё равно. — Считаешь, сколько человек смогла бы испортить за один вечер? Голос прорывается сквозь гул, ясный — и до боли знакомый. Цифер, к своей чести, замирает всего на секунду, потом поднимает глаза — уже с ответом наготове. Подсветка клуба делает Аглае слишком много одолжений: вытянутая, уверенная, словно окутанная кремом и золотом. Белизна рубашки светится слабым голубым под ультрафиолетом, её ворот распахнут ровно настолько, чтобы это перестало выглядить невинным. Тёмный пиджак впитывает тьму, как будто она — его естественная среда. Конечно, она нашла её. Аглая всегда её находит. Цифер откидывается на спинку дивана, лениво склоняет голову. — Пожалуйста, — говорит она, делая голос нарочито скучающим, — мне нужно хотя бы ещё три вот таких, чтобы начать задумываться о ком‑нибудь, кто того стоит. Аглая улыбается — робко, чуть криво, с этой неуместной мягкостью, которая не должна, но всегда на ней работает. — Ты уже на втором, — кивает она на вспотевший стакан. — Стоит ли беспокоиться, что будет после третьего? Цифер водит плечом, скользя взглядом к толпе — где свет и движения не задают лишних вопросов. — Это зависит, — тянет она, — от того собираешься ли ты остаться. Аглая не клюёт на наживку. Никогда не клюёт. Просто делает шаг ближе. От неё веет теплом и дорогими духами — запах, который вызывает болезненную ностальгию. Цифер ненавидит, что узнаёт его моментально. Ненавидит, что плечи сами собой едва‑едва расслабляются, стоит Аглае оказаться на расстоянии вытянутой руки. — Подвинься, — говорит та мягко, с привычным оттенком власти. — Ты заняла лучшее место. Цифер приподнимает бровь, но сдвигается. Аглая садится рядом. Конечно рядом — не напротив. Сесть напротив значит обозначить дистанцию. Рядом — лишь привычное вторжение. Внизу диджей меняет трек: ритм становится тяжёлым, синтезатор взрезает воздух, толпа ревёт. Аглая пододвигается ближе — настолько, что края их бёдер едва касаются. Цифер не отстраняется. Некоторое время они сидят молча — редкий островок тишины внутри моря шума. Клуб гремит своими волнами: звяканье стекла, короткий крик слишком близких голосов, вспышка смеха, мгновенно утонувшая в ритме. Цифер наблюдает за залом полуприкрытыми глазами, нарочно не заостряя внимания на том, как пальцы Аглаи мягко отбивают такт на столешнице. Но взгляд Аглаи в зал не устремлён. — Значит, ты снова заблокировала мой номер, — произносит она наконец, тихо — так, чтобы только между ними. Вот оно. Цифер кружит тающую ледяную гальку в стакане — цок‑цок‑цок. — Правда? — спрашивает она лениво. — Забавно. Видимо, палец соскочил. — Цифера. Её имя у Аглаи на губах — как стекло, что всегда несут обеими руками. Цифер и это ненавидит тоже. — Что? — бросает она легко и чуть раздражённо, наконец глядя прямо. — Думаешь, ты одна такая, кому звонят в три утра? Аглая встречает её взгляд. Её глаза выглядели бы янтарно-изумрудными при другом свете, но сейчас золотистые искры поглощены темнотой. — Думаю, — спокойно говорит Аглая, — я единственная, кому ты иногда отвечаешь. Музыка сливается в общую массу звуков — кажется, будто не меняется, одна и та же песня идёт снова и снова. Цифер это нравится. Так проще — к припеву не привяжешься, если он никогда не кончается. Она делает небольшой глоток и позволяет алкоголю обжечь язык, прежде чем говорит: — Может, я просто устала быть твоим экстренным контактом. Пальцы Аглаи, постукивавшие в такт, замирают. Цифер усмехается — остро. — Ха. Ты напиваешься, приползaешь ко мне среди ночи, высыпаешься на моём диване, пачкаешь макияжем подушки, а утром уходишь, будто ничего не случилось. Как это ещё назвать? — Прошу прощения перед твоими подушками, — сухо отвечает та. - Да дело не... — Цифер обрывается на полуслове — дальше будут только осколки. Всегда так: если начать, то до крови — пока не станет слишком поздно. Она залпом допивает остатки, чувствует, как лёд бьётся о зубы, и морщится — сладость ушла, осталась только жгучая кислота. Внизу парень крутит девушку за запястье, серебряный отблеск, мгновение слияния — и снова порознь. — Играют твою песню, — говорит Аглая. — Здесь нет моих песен. Они общие, — ядовито усмехается Цифер. — Не это я имела в виду. Конечно, не это. Она ведь никогда не говорит прямо. Аглая чуть наклоняется; тепло её тела касается воздуха вокруг Цифер. Рука ложится на спинку дивана — близко, чтобы кожа на шее почувствовала жар. — Ты входишь — и половина клуба перестаёт дышать, — шепчет она у самого уха. — Танцуешь минут десять — и у бара очередь желающих угостить. Уходишь — и мне пишут: будет ли она на следующей неделе. Цифер хмыкает. — Мучение твоей жизни. Бедняжка, вынужденная страдать от последствий знакомства со мной. Большой палец Аглаи едва скользит по коже дивана — прямо за её плечом. Не касаясь, но почти. — Знаешь, как тебя называют? Цифер закатывает глаза. — Если ты сейчас будешь меня отчи— — Царица верхнего ложа, — Аглая чуть улыбается, но морщинки в уголках глаз не пляшут. — Не очень поэтично, но факт есть факт, Цифера. Люди всё равно тебя замечают — хочешь ты этого или нет. Царица. Ей это слово режет слух. Оно ощущается слишком громоздко, слишком грузно, корона на макушке человека, что того никогда не просил. Ничья она не царица. Просто научилась не спотыкаться на высоких каблуках. — Люди дураки. — говорит Цифер ровно. — Видят лицо без улыбки — и решают, что это очень важная персона. — А я видела, как ты улыбаешься, — отвечает Аглая, склонив голову. — Правда? Вау, ты должно быть чувствуешь себя очень особенной. — Это было, когда ты была пьяна. Воспоминание бьёт больно и быстро: кухня с тусклой лампой, Аглая босиком, волосы в беспорядке, смех двадцатилетних, вкус дешёвой водки и апельсина. И — тот взгляд. Слишком тёплый, чтобы забыть. Цифер моргает, отбрасывая образ. Она отмахивается от картинки — будто стряхивает воду. — Пьяные люди совершают глупости, — бросает она холодно. — Значит, поэтому ты написала мне сегодня? — спрашивает Аглая. — Это тоже скинешь на алкоголь? Цифер замирает. Её телефон по‑прежнему лежит на столе, экраном вниз. В чёрном стекле отражается кусочек её лица: линия подводки, резкий угол скулы, губы замершие в привычной маске «мне всё равно». Хорошее выражение. Рабочее. — Я не... — Начинает, но глотает вторую половину фразы — ложь звучит жалко даже в мыслях. Она почти удалила чат — и всё‑таки написала: «ты идёшь?» без привычного смайла, без намёков на то, что её сердце билось, как напуганная кошкой канарейка. Через секунду пришёл ответ: «Где ты?» Помнит желание разбить телефон о стену — и как вместо этого просто накрасила губы, заблокировала номер и вышла из дома. Толпа ревёт: бит падает, музыка тянет вниз, и кажется, будто весь зал кричит от страха перед тишиной. — Не льсти себе, — говорит Цифер наконец, тоном куда колючее, чем чувствует. — Клуб большой. Просто решила, что шанс встретить тебя здесь выше, чем где‑нибудь у психотерапевта. Смех Аглаи прорывается коротко, тепло. Она сдвигается ещё на дыхание ближе; жар её тела чувствуется сразу, почти как упрёк. — Ты зла на меня. — Ты весьма наблюдательна. — Ты блокируешь меня, не отвечаешь неделями, а потом зовёшь сюда, чтобы оторваться на мне. Я просто хочу понять, — шепчет до боли мягко. — Что я сделала в этот раз? Вот беда с Аглаей — она всегда звучит так заботливо, что у Цифер руки чешутся. Она проводит ими по волосам, чувствуя на них прилипшую влагу клуба, и прячет дрожь пальцев под стол. — Ничего ты не сделала. В этом и дело. Мгновение тишины. Музыка меняет темп; удар синтезатора резкий, металлический. — Цифера, — выдыхает Аглая опять. — Ты же знаешь — это не справедливо. — Ой, как жаль, — отвечает Цифер, откидываясь назад, позволяя голове стукнуться о подушку стены. — Мир сегодня в обиде на нашу благородную леди? У Аглаи играют желваки. — У тебя всё — безупречно. Карьера, улыбки, порядочные друзья. А потом приходит ночь, ты вдруг вспоминаешь обо мне. Зачем? Чтобы подзарядиться адреналином перед рассветом? Аглая вздрагивает, будто от удара. — Не делай это. — Не делать что? — Улыбка у Цифер ядовитая, клыкастая. — Говорить? — Не переиначивай. Думаешь, мне легко? Ты думаешь, я хочу... — голос ломается, а взгляд ударяется на мгновение о губы Цифер. — Я хочу чувствовать это? Сердце Цифер рвётся на выдохе. — Поздравляю, — говорит она, голос внезапно хрупкий. — Значит, ты всё-таки чувствуешь что-то. Должно быть, ужасно утомительно. Их взгляды схватываются, шум клуба стирается — как будто вокруг стеклянный купол. Толпа кричит; а здесь — только гул пульса. Аглая первая отводит глаза. Она поднимает одну из забытых рюмок, медленно катает её между пальцами, следя, как свет преломляется в прозрачной жидкости. — Не так я представляла сегодняшний вечер. Цифер хрипло смеётся. — Что, без чудесного примирения под диско‑шаром? Аглая кривит губы. — Ты всегда превращаешь боль в шутку. Цифер дышит медленно. Плечи чуть дрожат. Аглая смотрит на неё снова, вбирая напряжение скул, мешки под глазами, то, как пальцы впиваются в край сиденья так сильно, что костяшки белеют. — Ты ведь сама меня искала, — продолжает Аглая, с предательской тоской. — Должно же это что-то значить. Рука Цифер выстреливает вперёд, выхватывая рюмку у неё из пальцев, прежде чем она успевает подумать. Водка пахнет резко и чисто, как дезинфекция для чего-то глубже кожи. — Ты это не пьёшь. — Ты не мой опекун. — А ты уже, смотрю, навеселе. — Цифер делает неопределённый жест рукой в сторону. — Вижу по глазам. Мутные. Жалкие такие. — Жалкие? — Аглая чуть иронично приподнимает бровь. — Из‑за тебя? Цифер подносит стекло к губам и резко опрокидывает рюмку сама, прежде чем успевает ответить. Жжение бьёт в горло, глаза на миг наполняются влагой. — Не надо, — хрипит она, ставя рюмку с гулким звуком на стол. — Не вешай это на меня. Аглая наклоняется чуть ближе, теперь они так близко, что Цифер может разглядеть маленькие веснушки под её левым глазом, тонкий шрам вдоль линии челюсти — вещи, которые доступны только для тех, кто был слишком близко слишком часто. — С тобой я пьяна, не выпив ни капли, — произносит Аглая просто. Мир сжимается до удара сердца. Одна секунда — и дыхание сбившееся, неровное; всё вокруг снова возвращается резко, с гулом баса и вспышками света. Где-то кто-то визжит от смеха, стакан разбивается у бара, диджей кричит что-то в микрофон — но Цифер слышит только гул крови в висках. Она выдыхает сквозь сжатые зубы: — Самая слащавая фраза из всех, что ты мне говорила. Поздравляю — новый рекорд. Аглая не улыбается. — Я не умею иначе, — смотрит в глаза, почти беззащитна в своей непрошибаемой честности. — Не умею хотеть тебя только ночью и притворяться утром, будто не хочу вовсе. Пальцы Цифер сжимаются, ногти впиваются в ладонь. — Удивление века, — шепчет она горько. — Но ты, дорогая, сама подписалась на это. Взгляд Аглаи дрожит. Она тянется — медленно, словно давая время отойти, — кладёт ладонь на колено Цифер, пальцы нахально тёплые даже через ткань платья. Прикосновение лёгкое, не удерживающее. Пока. — Пойдём вниз. Потанцуем. Первый инстинкт у Цифер — укусить, отбросить, сказать что-нибудь колючее. Она уже открывает рот. Нет. Голос внутри звучит слабее музыки, но всё же слышно. Она выдыхает. — Чтобы что, а? Чтобы быть твоим грязным маленьким секретиком и там? Аглая крепче сжимает её колено — не для контроля, а словно удерживая себя. — Если я коснусь тебя, хоть на это будет причина. Цифер закрывает глаза. Потом выдыхает, глядя в бок. Горло сухое. Она тянется к другой рюмке на столе, больше чтобы занять руки, потом останавливается, пальцы зависают. Она фыркает. — А говорят, что я жадная. — Её губы кривятся. — Ладно. Одна песня. Аглая убирает ладонь, только чтобы встать, и протянуть её Цифер. На миг та просто смотрит — на длинные пальцы с тонкими кольцами, на легкую мозоль у основания. Почему‑то это кажется до невыносимости неприличным. Царица верхнего ложа, прокручивает Цифер про себя. Какая‑то нелепая корона… Она принимает её всё равно. Соприкосновение — щелчок, точно в замке, будто каждый раз они оказываются в одной координате. Аглая сжимает её ладонь не крепко, но так, что направление становится очевидным. Их шаги растворяются в гуле зала. Как только они выходят из-под козырька балкона, жар света ударяет им в лицо. Воздух плотный, пахнет потом и парфюмом, дым смешивается с спиртовым туманом. Пол липнет к подошвам. Толпа проглатывает их. Бас ползёт по полу, вибрациями поднимаясь к сердцу. Аглая держит её так, будто они — орбиты одной планеты. Свет рвётся стробоскопами, музыка царапает грудную клетку. Людское море инстинктивно раздвигается перед ними — кто-то узнаёт Аглаю, больше — узнают Цифер, остальные просто чувствуют то странное, двигательное поле вокруг двух людей, уверенных в себе. Аглая не отпускает её руку, пока они не доходят до центра. Потом разворачивается лицом к ней. Становится близко. Почти в упор. Музыка рушится вниз, потом резко поднимается. Толпа гулко ревёт, звук становится телом. — Одна песня, — повторяет она — будто обещание самой себе. Цифер усмехается, поднимает подбородок. — Посмотрим. Бит падает. И больше нет места для слов. Они двигаются в унисон — слишком близко, чтобы остаться в безопасности. В каждом движении — прошлое и настоящее, сплетённые, как ритм в кровь. Бас бьёт в пол, оттуда по ногам, выше — под кожу. Свет распадается на резкие отблески, всё превращается в движение. Цифер чувствует этот ритм под кожей, в позвоночнике. Каждый удар — как шаг памяти. Свет бьёт резко, фоном встаёт бас, и мир становится короткими вспышками: движения, лица, отражения. Аглая — силуэт в полумраке, собранный из линий, дыхания и жара. Музыка становится агрессивнее, пульсирующей. Толпа прыгает, ревёт — и Цифер тонет в этом. Её плечи раскачиваются, руки поднимаются, бёдра двигаются в такт, как будто сама песня управляет дыханием. Рука Аглаи скользит к талии, ладонь обжигает через ткань. Пальцы находят тот самый знакомый темп. Цифер даже не поворачивается, чтобы посмотреть, но точно знает: Аглая смотрит на неё. Чувствует этот взгляд в позвоночнике, кожей затылка — он движется вместе с ней. Дыхание Цифер сбивается. Тело двигается само: плечи с ритмом, бёдра в такт. Музыка не гладит — она тянет, царапает изнутри, будто хищник под бархатом. Когда Цифер запрокидывает голову, свет режет лицо, и в одной из вспышек момент раскалывается. Она больше не в толпе. Комната. Без музыки, только их дыхание. Горячее и тихое, частое. Аглая — ближе, чем до этого позволяла себе быть; волосы прилипли к шее, простыни холодят спину, кисти в надёжной хватке. Тогда ритм был тот же — только медленнее. Её имя звучало иначе — молитва и ругательство. Вспышка — и клуб возвращается. Ритм снова под ногами, толпа ревёт, воздух вибрирует. Аглая кладёт руку на её бедро, чуть выше, чем приемлимо. Не насильно — настойчиво. Цифер разворачивается лицом к ней. Их лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается. — Всё ещё любишь играть грубо, — шепчет Цифер у её уха. — А тебе всё ещё нравится, — отвечает Аглая ей в такт, почти улыбаясь. У Цифер внутри что‑то срывается с якоря: сердце или контроль — неважно. Ей хочется отбросить руку, сказать что‑нибудь ядовитое... но пальцы уже цепляются за лацкан её пиджака. Музыка резко сбавляет темп. Их движения становятся вязкими, как расплавленный воск. Аглая двигается вперёд, чуть касаясь. Между ними остаётся дюйм — меньше дыхания. Бёдра смещаются в едином ритме. Цифер прогибается чуть назад, чувствует — нога Аглаи скользит между её бедер, идеально случайно, идеально рассчитано. Воздух вырывается из лёгких сразу у обеих. И снова — комната. Атлас вместо дыма — неоновый отсвет превращается в тёплый свет лампы над постелью. Холодная стена за спиной, кожа под пальцами, что дрожат не от нервов, а от дикого желания, горячие губы у ключицы. Всё слишком живое, чтобы быть прошлым. Тогда Аглая шептала её имя, не требуя — признание, что значит слишком много. Бас возвращает их обратно. Мир обрушивается в танце. Люди вокруг превращаются в силуэты, пятнами света по коже. — Осторожней, — выдыхает Цифер, голос дрожит от ритма. — Испортишь репутацию. — Уже поздно, — улыбается Аглая. Цифер показывает язык. Ни одна не отводит взгляда. Темп ускоряется. Цифер поворачивается спиной, впечатывается в музыку и в грудь своей недо-любовницы одновременно. Дыхание — горячее, смешанное. Мир расплывается — свет, пот, звук, желание. Аглая скользит пальцами от талии до рёбер — не касаясь, но будто прижигая воздух. Тёплое дыхание проходит через волосы Цифер, вниз по шее. Она позволяет этому случиться, позволяет прошлому и настоящему сосуществовать, пока не поймёт, что из них заставляет её так дрожать. Разрешения не нужно. Прощения не просят. В полусекундной темноте между стробами пальцы Аглаи скользят вверх, проводя по длине шеи. Пульс Цифер бьётся под ними. Воздух пахнет озоном и духами, похотью, замаскированной под извинение. Мир делится на две части — звук и прикосновения. Остального не существует. В коротких провалах света всё ещё мелькает воспоминание: та же поза, та же тишина, только вместо толпы — их дыхание. “Останься,” — шёпот за плечом. “Не могу,” — ответ. Который теперь упрятан под рёвом баса, но губы шепчут его всё равно. Аглая ничего не отвечает — может быть, просто не слышит. А может, слышит слишком хорошо. Её руки сжимают чуть сильнее, будто чтобы удержать между тем, что есть, и тем, что было. В один миг Цифер поворачивается обратно лицом. Их лица почти соприкасаются, пот стекает по вискам. Зрачки Аглаи расширены, золотые вкрапления тонут в чёрном. Движение. Шаг. Полоборота. Спина к спине — и снова лбом к лбу. Ладони Цифер находят грудь Аглаи, скользят по ткани вверх, чувствуя стук под ней, совпадающий с её собственным. Если бы она толкнула, Аглая бы отшатнулась назад. Если бы наклонилась ближе— Сдвиг снова. Стена, кровать, жар кожи на коже. В воспоминании пальцы Аглаи в её волосах; в клубе тот же жест, но на самой макушке. Цифер помнит, как упрекала тогда, запыхавшаяся и упрямая, шепча: "Ты всегда хочешь победить." Аглая отвечала: "Только если ты борешься со мной за победу." Сейчас они не говорят, но те же слова живут в движении. Бедро Цифер скользит по её, ритм рваный, больше не о музыке, а о равновесии. Музыка клонится к финалу, и весь зал будто замирает в ожидании падения. Лоб Аглаи прижимается к лбу Цифер. На секунду всё замирает — свет, люди, время. Остаётся только гул крови в ушах. Цифер закрывает глаза. — Смотри на меня, — шепчет Аглая. Цифера, всегда послушно, поднимает глаза. И всё рушится. Потому что в её тёмных глазах — не просто женщина перед ней; она каждая версия, которую Цифер пыталась забыть — рука, не дающая запнуться, взгляд, следующий за каждым движением, объятия, в которых слишком легко забыться. Цифер касается ладонями сначала плеч, потом лица, проводит большими пальцами по губам. Морозит и жжёт одновременно. Аглая подаётся навстречу, расстояние сокращается — воздух между губами рвётся. И в тот же момент бас достигает той ужасающей точки гравитационного притяжения, что всегда неминуемо кончается падением, — и всё внутри лопается, как натянутая струна. Цифер отшатывается — на полшага, потом ещё. Воздух возвращается в грудь, тяжёлый, липкий. Сильные руки всё ещё на её пульсе. Хватит. Она вырывается — размашистое и резкое движение — достаточное, чтобы Аглая пошатнулась. Без слов. Без объяснений, как всегда. Она бежит из круга света и исчезает в толпе, растворяясь между вспышек. Аплодисменты, крики, свист. Всё чужое. Наверху, на мезонине, голос диджея прорывается, усталый и насмешливый. Цифер уже не слушает. Она там, снаружи, где-то между холодным воздухом и адреналином, эхо бита всё ещё в груди, фантомные касания всё ещё на коже. Она прислоняется к стене в переулке за выходом, пар от дыхания вьётся кольцами. Внутри начинается следующая песня — медленнее, слаще, жёстче. Воздух резкий, будто рвёт остатки музыки из лёгких. Дождь чувствуется даже в своё отсутствие. Дыхание белеет в темноте. Неон со знака клуба отражается на мокром асфальте — фиолет, алый, потом снова ночь. Цифер опирается спиной о кирпичную стену, чувствуя, как текстура режет кожу; пьёт воздух короткими глотками. Холодный, металлический; обещание, что ночь не закончила притворяться милосердной. Неоновый свет с вывески клуба льётся, крася её горло фиолетовым и красным. Внутри всё ещё стучит бас, но это уже не музыка — просто сердце не хочет успокаиваться. Где‑то позади гремит дверь — коротко, резко, как выстрел. Щелчок каблуков отзывается где‑то в переулке. Она узнает шаги ещё до того, как их владелец появляется из тени. — Не стоило идти за мной, — бросает Цифер, не поднимая головы. — Ты знала, что я пойду, — отвечает голос — спокойный, раздрадающе мягкий. Цифер фыркает. Ветер пролетает между ними, подхватывает дым и чьи‑то обрывки смеха изнутри. Слышно только дыхание — её прерывистое, ровное Аглаи. Воздуха словно меньше, чем нужно. Аглая делает несколько медленных шагов ближе. — Ты всегда так делаешь. Цифер проводит пальцем по губам, стирая последний след помады, и смотрит куда-то мимо. — Говорила же уже. — Почему? Цифер поднимает взгляд вверх, следит, как свет от вывески дрожит на мокрых кирпичах. Аглая делает ещё шаг вперёд, пока расстояние между ними не становится чуть больше дыхания. Цифер снова ловит её запах — те же духи, то же тепло, что преследовало танцпол. Слишком много и слишком мало сразу. — Думаешь, если уйдёшь первой, будет не так больно? Это режет слишком точно. Цифер откидывает голову к стене, глаза полузакрыты. — Что ты хочешь услышать, Аглая? — бормочет она. — Что я не знаю, что делать с тобой? Что каждый раз, когда ты смотришь на меня, у меня чувство, будто я падаю, и чёрт знает, есть ли там земля? Рука Аглаи поднимается наполовину, замирает посреди, висит между порывом и сомнением. — А я всегда здесь, — говорит нежно. — Жду, как тебя поймать. Цифер усмехается беззвучно, глаза блестят от слёз, которых нет. — В том то и дело — мне это не нужно. Губы Аглаи сжимаются, гримаса боли на секунду искажает безупречное лицо. Ветер проносится по переулку, дёргает прядь волос Цифер, и Аглая машинально убирает её за ухо. Пальцы касаются кожи. На долю секунды Цифер замирает и не остраняется. — Той ночью, — говорит Цифер надсадно. — Я сказала, что не останусь. — Помню. — Мой ответ всё ещё тот же. Рука Аглаи остаётся на месте, твёрдая несмотря на дрожь в голосе. — Тогда зачем позвала меня сегодня? Цифер смотрит на высохший блеск в уголке её глаз, на поблёкший от холода цвет губ. — Просто… захотелось. Тонкие пальцы поднимают её подбородок — мягко, почти с мольбой. Цифер не замечает, что дрожит, пока плечи не упираются в стену за спиной. Свет над головой мигает раз, ловит её глаза. Аглая стоит так близко, что пуговицы пиджака прижимаются к платью Цифер. — Плохая идея, — шепчет Цифер. Аглая кивает. Они стоят близко, как можно ближе, не касаясь. Всё остальное вываливается из мира — клуб, город, ночь. Всё остаётся вокруг, не прикасаясь. Момент растягивается — хрупкий, бесконечный. Взгляд Цифер падает на рот Аглаи, на то, как он шевелится, будто она вот-вот заговорит, но слова с её губ не слетают. Она могла бы всё ещё закончить здесь; она всегда умела убегать. Аглая дотрагивается до запястья Цифер — пальцы тёплые, уверенные, чуть шершавые. Пульс под кожей отзывается. Цифер выдыхает и шепчет: — Если снова начнём… — Пусть, — перебивает Аглая, — лишь бы у меня осталось хоть крошечное место в твоём сердце. Цифер чувствует, как что-то внутри падает. Это несправедливо — по-настоящему несправедливо — и она не понимает, почему Аглая готова терпеть всё это. Но это не должно иметь значения; праведность никогда не была добродетелью Цифер, и она всегда берёт то, что не прибито гвоздями. Цифер наклоняется на самое малое расстояние, пока их лбы не соприкасаются. Мир сужается до этой единственной точки касания. В голове музыка возвращается мерцанием — песня, которую они бросили незавершённой внизу, всё ещё зацикленная где-то под кожей. Воспоминание о её ритме сворачивается в их дыхание, тот же медленный подъём, который никогда не ломается до конца. Аглая большим пальцем проводит по её горлу, по линии пульса. Металл кольца холодит кожу. Цифер открывает глаза. Смотрит вниз — на губы Аглаи, на маленький шрам у подбородка. Помнит, как когда‑то, пьяная, проводила по нему ноготком и смеялась. Смеётся тихо и теперь; повторяет то же движение — проводит ногтем по шраму, потом подушечкой пальца. Аглая делает вдох резко, как будто ток пробежал по нервам. Цифер наклоняется; их носы касаются. Непосредственно перед тем, как губы встретятся, она слегка поворачивает голову и облизывает нижнюю губу Аглаи. Она улыбается от всхлипа, который всегда следует за этим. Она кусает — мягко, игриво, чуть ниже нижней губы Аглаи — оставляя след сладости там, где должно быть больно. Смех Аглаи дрожит против неё. — Ты...  — Тихо, — шипит Цифер. Её пальцы проводят вниз по лацкану пиджака, ничего не расстёгивая, просто раздвигая ткань, следуя линии. Аглая почти не двигается; она просто выдыхает, всё ещё выше ростом, но каким-то образом меньше под руками Цифер. Ночь будто затаивает дыхание. Цифер смотрит на неё, глаза темнее самого переулка. Она видит вопрос на лице Аглаи — наполовину мольба, наполовину предупреждение — и в тот удар сердца решает ответить, но на своих условиях. Она наклоняется медленно вперёд, недостаточно, чтобы закрыть расстояние, только чтобы их дыхания коснулись. Мягко, порочно — проводит зубами по тому же месту, лёгкий пробный укус. Аглая выдыхает резко, рука дёргается, но не останавливает. Цифер улыбается против её кожи. — Не дёргайся, — бормочет она. Дыхание Аглаи дрожит. Цифер театрально выдыхает. Её губы поднимаются по линии челюсти Аглаи, находят уголок, где дыхание переходит в стон. Она целует там раз, потом отстраняется на долю, достаточно, чтобы остудить разогретую кожу. Ещё поцелуй, ещё отступление, серия намеренных промахов, которые кажутся интимнее любого столкновения. Аглая пытается следовать, каждый раз чуть ближе, будто может поймать момент в полёте. Мир сужается до дыхания. До одного касания. До вкуса электричества в воздухе. А потом — мягкость губ. Неспешное, выверенное касание, с перемещением власти на вдох и обратно. Пока не остается ничего, кроме тепла и мелкого дрожащего «ещё». Цифер продолжает свою любимую пытку — прижимает целомудренный поцелуй, потом отстраняется на вдох, позволяет Аглае гнаться снова. Поцелуй, отход, поцелуй снова — метроном желания и отказа. Дыхание Аглаи сбивается, тихий смех путается в нём. Глаза Цифер открыты, она смотрит — как дрожат ресницы, как она сдаётся. Контроль скользит от одного тела к другому и обратно, невидимый, постоянный. Цифер знает точно, когда прекратить дразнить — перед тем, как раздражение станет мольбой. Она закрывает последний просвет пространства и поглощает звук вздоха Аглаи, руки тянут её ближе за лацканы того самого дизайнерского пиджака. Больше нет притворства, кто правит этой гравитацией. Руки Аглаи парят, потом падают в повиновении, ладони раскрываются на бёдрах Цифер, ждут указаний. Цифер разрывает поцелуй только чтобы прижать меньшие вдоль челюсти Аглаи, у уха, потом возвращается к губам, которые знает слишком хорошо. Аглая подаётся навстречу, наполовину потерянная, гоняясь за тем, что Цифер даёт и отнимает в одном дыхании. Когда они отрываются, обе едва держатся на ногах. Их лбы упираются друг в друга, единый ритм воздуха между ними. На миг только жар. Потом Цифер беззаботно придвигается ближе, сворачивается у шеи Аглаи, как кошка у любимого тёплого места. Движение приподнимает подол платья; ночной холод касается кожи. Рука Аглаи почти машинально разглаживает задравшуюся ткань обратно без слов — жест, до ужаса непристойный в своей нежности. Цифер улыбается против ключицы Аглаи, и звук, близкий к мурлыканью, отдаётся против тёплой кожи. Рука Аглаи вновь касается её шеи, большой палец проводит по пульсу. Цифер сглатывает раз, сильно. — Ненавижу тебя, — тихо шепчет. — Знаю. Пауза. — Не всерьёз. — Знаю и это. Они стоят так, дыша одним маленьким облаком неонного воздуха, пока холод не напоминает, что ночь существует за углом. Аглая бормочет что-то, чего Цифер не разбирает; но догадывается — Знаю, — она не поднимает глаз. Машина проезжает в конце переулка, свет скользит по их лицам. Воздух густеет от влаги — кажется, скоро пойдёт дождь. Из клуба доносится приглушённый хвост песни: нежный, почти молитвенный припев. Цифер бросает взгляд на звук, потом обратно. — Уже скоро рассвет, — говорит, не отрываясь от любимого плеча. — Останься... хотя бы до него, — бормочет Аглая тоном, что абсурдно ей не походит. Цифер молчит пару секунд, словно обдумывает, — потом губы касаются уголка рта Аглаи в последний раз — почти невесомо, просто дыхание. После чего снова утыкается носиком в изгиб шеи, жадно ловя пьянящий запах, что раскрывает дико бьющийся пульс. Песня, льющаяся из открытой двери, затихает на последнем слове припева — в тихий, благоговейный поклон. Только теперь, впервые, Цифер думает, что быть царицей не так уж и плохо.