Обнуление

Новый год. Ну и глупость же. Идиотская дата в календаре, которую кто-то решил считать поводом. Поводом для чего? Для надежды на то, что пожелания о «хорошем годе» действительно исполнятся? На то, что дальше будет легче? На что, чёрт возьми? Ответа Джон не находит и до жути раздражается. Такое происходит ровно раз в год — на эту проклятую дату. Он проходит мимо коробки с запутанной гирляндой и останавливается на пару мгновений. Купил её где-то неделю назад, подавшись этому неведомому порыву и... так и оставил. Оставил попытку распутать. Оставил попытку исправить. Оно того не стоит. Его главная проблема в жизни куда более сложна — и сейчас сидит за столом над пепельницей, явно о чём-то задумавшись. Вряд ли Джон хочет с ним говорить. Да и сам Эбардо, кажется, не слишком-то и настроен на беседы. А гирлянда... это так. Теперь она будет пылится там до следующего года, если не больше. Если не целую вечность. Но Харрис не может не отметить, что сегодня... куда тише. Спокойнее. С их бойкими и пылкими характерами — это удивительно. Это не перемирие. Скорее — истощение от прошлой недели, что была крайне красочна на события. Даже ненавидеть нет сил. Окно на балкон открыто, старые занавески слегка колышутся. С улицы доносятся счастливые детские крики, громкие разговоры и холод. Снега практически нет — в последний раз он шёл довольно давно. По крайней мере, как помнит Джон — Эбардо тогда вышел в одной футболке и шортах на улицу, чтобы «не убить к хуям», а вернулся весь мокрый и в остатках крупных хлопьев снега. И стол, за которым сейчас сидит Эбардо, отнюдь не выглядит праздничным — никаких тарелок, бокалов, сервировки. Только миска в виде импровизированной пепельницы и пачка сигарет. Джон уже получил несколько фотографий от Саши: все эти гирлянды, украшения, ёлка, пёстрые свитера и стол, полный вкусной еды. Наверное, любой бы человек захотел бы сбежать из этой серой и убогой квартирки туда, в семейный праздник и уют, но у Джона эта мысль вызывает противоречивые чувства. Он должен быть здесь, просто потому что привык. Привык к вечному хаосу, к серости и убогости, к Эбардо. Харрис отключил телефон — прекрасно знает, что после наступления праздника ему начнёт настойчиво поступать звонок с наилучшими пожеланиями. За окном рваными, цветными вспышками бьют салюты. То далеко, то близко. За соседними крышами расцвела и погасла паучья лапка фейерверка. Джон чувствует каждый взрыв где-то под рёбрами, отдающим смутной вибрацией и привычной тоской. Время куда-то беззвучно проваливается. До боя курантов осталось десять минут. Телевизора в этой квартире с недавнего времени нет, однако их соседи заботливые — включили на всю катушку ещё в середине дня. Низкий поклон им. Слышно, как какой-то ведущий с неестественной воодушевлённостью говорит о надеждах, о чудесах Нового года и желает, чтобы всё плохое осталось позади. — Хочешь вина? — вдруг предложил Эбардо. До этого момента он полностью игнорировал партнёра по ссорам. Джон не успел спросить о наличии, как в руке Эбардо уже красуется заветная бутылка. Недешёвая, стоит заметить, и, кажется, до одури тяжёлая. — Зачем? — Так принято. — У нас — нет. — Никогда не поздно, — Эбардо приглашающе оставил вино на столе. — Не хочу. Эбардо не отвечает и настаивать не намерен. Он лишь обернулся на проклятый балкон, куда зашёл Джон. Его силуэт в пёстрых взрывах фейерверков кажется особенно отстранённым и одиноким. Пустым. Эбардо и сам это чувствует. Пустота. Сейчас она куда шире, чем обычно. Она размером с этот город и весь ебучий Новый год, который наступил уже для миллионов, но только не для них. И никогда не наступит. Джон опирается о хлипкие перила и закуривает. Холодный ветер обдувает его фигуру. Эбардо решил тихо и молча присоединиться, прихватив свою пачку. Он стал рядом, но на каком-то расстоянии, чтобы ненароком не коснуться плечами. Люди там, внизу, весело готовятся встречать Новый год. Всё пестрит огнями, смехом. Праздником. — Я тебе не купил подарок, — вдруг чётко, но тихо выдал Джон. Какая глупость. — Я не ждал, — равнодушно ответил Эбардо, прикуривая. Его лицо на мгновение озарилось тёплой, крошечной вспышкой. — Хорошо. Они замолчали на некоторое время. Всё это чужое веселье вдруг оказалось каким-то далёким. — Тебе от меня ничего не нужно? — прервал Харрис эту глухую тишину. — Чтоб ты замолчал на часика два, — в тон отозвался Эбардо. — Это по-настоящему было бы празднично. — Не дождёшься, — уголок губ дрогнул в некотором подобии усмешки. — Слишком дорогой подарок. Снова тишина. Опять недолгая. Однако прервал её уже Эбардо: — Ты ел сегодня? — Нет. — И я. — А ты собрался готовить? — с ноткой скепсиса спросил Джон, взглянув на собеседника. — Нет. — Тогда зачем спрашивать? Эбардо пожал плечами, глядя куда-то за линии города, где повсюду сверкают вспышки: — Просто говорю. Обычные люди едят, пьют, целуются. — А ты хочешь? — Нет. — Врёшь, — отрезал Джон. Плоско, констатируя. — Ты всегда чего-то хочешь, поэтому не уходишь. Эбардо ничего не ответил. 23:55. Пик воодушевления достиг максимального предела. Целые семьи и компании в ожидании радости и счастья в эту ясную ночь. Только двоим на балконе на это всё равно. Ну, быть может, всего лишь слегка пробирает чужеродной завистью. Иногда действительно хочется «как у всех», но в этом нет никакой особенности. А они тут, вдвоём, скованные узами истощения в этот момент, не готовы предаваться веселью. Вся эта буйная жизнь внизу совсем их не касалась. Холод щиплет кожу и пробирается под одежду, ласково стискивая в своих колючих объятиях. Насильно весёлый гул уже осточертел. Джону это всё казалось не более, чем дуростью. Жизнь сурова и дерьмова сама по себе — так зачем притворяться, что всё хорошо? Что всё будет хорошо? Потушенный о перила окурок безучасно полетел вниз. Второй — также. В небе умер очередной цветной веер, рассыпаясь чёрным, беззвёздным пеплом. Дальше — тишина. До звона глухая. Оба знают, что не выпьют за новую жизнь. Они просто знают, что пережили ещё один час, день, неделю, месяц и год. И просто будут проживать дальше. В самой глубине этой ледяной, новогодней ночи, для них не прозвучит ничего. Ни боя курантов, ни щелчка перелома. Груз не свалится с плеч. Просто стрелки часов тихо съедут, а календарь сменится новой датой, затаскивая в этот Новый год всё старое. — Говорят, что под Новый год всё прощают, — снова заговорил Джон. Пусто, непринуждённо. — Кто? — Не знаю, — он пожал плечами. — Слышал несколько раз. — Ты сегодня крайне болтлив. Новогоднее настроение накатило? — с ядовитой полуусмешкой поинтересовался Эбардо. — О, да, — саркастично отозвался Харрис. — Я прям пропитан волшебством. Откуда-то неподалёку начинается отсчёт: «Пять!.. Четыре!..» Они не шевелятся, наблюдая за всем этим, как сквозь стекло аквариума: слегка забавно, но бессмысленно. «Три!.. Два!..» На руку падает снежинка, мигом растворяясь. «Один!» Грохот, звон бокалов, музыка, смех. Всеобщий, оглушительный звук счастья. Это всё где-то не здесь. Происходит не с ними. Просто потому что их традиции в этот праздник слишком далеки от общепринятых. Снег опускался на город всё интенсивнее. Сначала — крошечными песчинками. Теперь — крупнее, пышнее. Под ближайшим фонарём это видно особенно хорошо. — Загадал что-нибудь? — спросил Эбардо спустя несколько минут. — Что тут можно загадать? Чтобы не видеть тебя больше? — раздражённо-устало кинул Джон. — Ну, хоть что-то. — Я загадал, чтобы часы остановились, — ответил он после внушительной паузы. — Что? — Чтобы эта минута длилась вечно. Чтобы «завтра» не наступило. Чтобы всегда было «сейчас». В тишине и без развития событий. Снег перестал таять. Он пушистый и мягкий, совсем невесомый, крупный. Стало тихо. Даже салюты, казалось, приутихли, сдавшись перед этой монотонной, завораживающей белизной. И, честно говоря, в этот момент Эбардо не ожидал встретиться с ним взглядом. Джон уже смотрел на него. И между ними не было этой колючей, озлобленной стены. Вообще ничего. не перемирие, а отсутствие всего. Расстояние между ними, которое всего секунду назад было бесконечным, вдруг сократилось. Не потому что кто-то из них шагнул навстречу, а потому что весь мир резко сжался на этом расстоянии. У Эбардо перехватило дыхание — взгляд Джона мимолётно упал на его холодные, потресканные губы. Не из намёка, а из интереса; как к уравнению, которое никогда не решит. И в этой тишине, под шёпот падающего снега, зародилось невыносимо-острое желание. Сердце сжалось в старой, почти забытой боли. Это не страсть или нежность, а простой человеческий жест. Прикоснуться. Закрыть пространство. Превратить весь тот яд их отношений в молчаливое прикосновение. Хотя бы на миг. Хотя бы вот так, в Новый год. Эбардо не успел ничего предпринять — во взгляде Харриса вспыхнула слабая, но знакомая тревога. Его пальцы вздрогнули — точно от мороза. Он знал, о чём думает Эбардо. Знал, как близко они оказались у невидимой грани, за которой либо срыв в бездну, либо невозможное, спасительное падение навстречу. Он отвёл взгляд обратно вниз, вглядываясь куда-то сквозь пространство. И это желание лопнуло. Без хлопка ярости. Как мыльный пузырь — совсем бесшумно. На губах остался стыд и мороз. — Не надо, — тихо, едва ли сорвано произнёс Джон. Не обманывайся. Не делай из нас тех, кем мы не являемся

и никогда не будем.

Эбардо ничего не ответил. Он ничего не чувствует по этому поводу. Дыхание снова выровнялось. Сантиметровое расстояние вновь образовалось в бесконечную пропасть. В эту хрупкую секунду, когда всё могло бы — нет, не исправиться — сместиться, они выбрали привычный холод. Джон простоял ещё минуту, потом толкнул балконную дверь плечом и исчез во мраке квартиры. Дверь осталась приоткрытой. Новый год наступил. Ничего не изменилось.