Покаяние

Рассвет над Сеулом пробивался сквозь щели жалюзи, деля палату на полосы света. Ки Хун проснулся, но открывать глаза не спешил. Сознание к нему возвращалось неохотно. Тело после введённого вечером лекарства всё ещё было ватным. Он лежал в той позе, в которой заснул — лицом к Ин Хо. Дав себе ещё несколько минут, Сон приоткрыл веки. Хван спал. Его голова покоилась на краю матраса. Он выглядел пугающе уставшим. Тёмные тени под глазами казались почти чёрными на бледной коже, а на лбу залегла глубокая складка, которую не мог стереть даже сон. Их руки так и остались сцеплены. Ин Хо сжимал ладонь Ки Хуна даже во сне, словно это было единственным, что удерживало их обоих в реальности. Ки Хун замер, боясь даже вздохнуть. Он смотрел на спящего Ин Хо, и в груди что-то болезненно ныло. Хван не ушёл. Он сдержал это нелепое обещание и провёл всю ночь на неудобном стуле, согнувшись в три погибели. Ки Хун нахмурился, и эта гримаса отозвалась резкой болью где-то глубоко внутри. Мысли о собственном «уродстве», притаившиеся на границе сознания после вчерашней истерики, вновь начали медленно отравлять разум. Он смотрел на переплетённые пальцы и чувствовал тошнотворный прилив стыда. То, что он испытывал сейчас к человеку, который сидел рядом, казалось ему чем-то противоестественным, гнилым. Ки Хун злился на себя за эту жажду чужого тепла, за то, что в последние недели его жизни он позволил себе скатиться в эту бездну. Ему казалось, что его болезнь теперь не только в его органах, но и внутри, в самой сути того, кем он был. Он должен был ненавидеть Ин Хо, должен был гнать его прочь, очищая свою совесть перед концом. Но вместо этого цеплялся за его руку. Это неправильное чувство вызывало у Ки Хуна желание выдернуть ладонь и отвернуться к стене, чтобы больше не видеть этого измождённого лица. Пальцы непроизвольно дёрнулись, пытаясь высвободиться, и это движение мгновенно разбудило Ин Хо. Хван резко поднял голову. Складка на его лбу стала ещё глубже, когда он сфокусировал взгляд на Ки Хуне. — Тебе больно? — сразу спросил он, и в его севшем голосе не было ничего, кроме заботы. Ки Хун резко дёрнул рукой, пытаясь разорвать хватку. Пальцы Ин Хо на мгновение напряглись, но затем он раскрыл ладонь, позволяя Сону освободиться. Ки Хун тут же сжал кисть в кулак так сильно, что ногти впились в кожу. Ему казалось, что место касания до сих пор горит огнём. «Больно...» — пронеслось в голове Ки Хуна. — «Так больно, что хочется вырвать это изношенное сердце, лишь бы оно перестало так колотиться при виде тебя». Вслух он сказал другое, выдавив из себя насмешку, которая должна была выстроить между ними стену. — Уходи, Ин Хо, — прохрипел он, не глядя ему в глаза. — Зачем ты здесь? Смотреть, как я разваливаюсь на части? Сон медленно отвернулся, насколько позволяла капельница. Его била мелкая дрожь. В утреннем свете он чувствовал себя абсолютно обнажённым. Он ненавидел себя за то, что ночью просил Хвана остаться. Это была минутная слабость, продиктованная страхом. — Иди домой. Тебе не место здесь, — Ки Хун зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает комок. «Пожалуйста, уходи, пока я не сошёл с ума окончательно. Пока я не признался тебе в этом уродстве». Ин Хо тяжело вздохнул и поднялся, морщась от боли в затёкших мышцах. Обойдя кровать, он бесшумно опустился на корточки прямо перед лицом Ки Хуна, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Ки Хун не открывал глаз, но чувствовал его присутствие кожей. Он ощущал исходящее от Ин Хо тепло. — Посмотри на меня, — негромко попросил Хван. Сон нехотя приоткрыл веки. Ин Хо медленно поднял руку, но не коснулся его, словно давая Ки Хуну возможность отпрянуть. Пальцы замерли в паре сантиметров от бледной щеки. — Ты думаешь, что я здесь из жалости? — Он горько усмехнулся. — Или из чувства долга? Ин Хо подался вперёд, придвигаясь ещё ближе, настолько, насколько позволял край койки. Его колено упёрлось в металлический каркас, но он этого не заметил. Мужчина всё таки осторожно положил ладонь на щёку Ки Хуна. Кожа Сона была слишком горячей, а кожа Ин Хо — непривычно холодной. — Не отталкивай меня, — прошептал он. — Если ты решил, что так будет лучше... что ж, я приму твой выбор. Он чуть сильнее прижал ладонь к его лицу, словно пытаясь зафиксировать этот момент в вечности. — Только позволь мне быть рядом. До самого конца. Ки Хун закрыл глаза. Он не хотел сопротивляться, но и принять это безоговорочно тоже не мог — слишком сильно саднило внутри от того, кем они были друг другу до всего и кем стали сейчас. Ки Хун накрыл ладонь Ин Хо своей, прижимая её к щеке чуть сильнее. Он сжал его пальцы слабо, но ощутимо, словно пытаясь через это касание передать всё то, что не решался облечь в слова. В голове стучал один и тот же вопрос: «зачем?» Ки Хун открыл глаза, собираясь с силами, чтобы озвучить этот вопрос, но не успел. Тихий щелчок дверного замка прозвучал в установившейся тишине как выстрел. Ин Хо мгновенно отстранился, выпрямляясь и убирая руку. В палату вошла медсестра с металлическим столиком, на котором лежали флаконы с растворами и одноразовые шприцы. — Доброе утро, — негромко произнесла она, не глядя на мужчин и сразу направляясь к инфузионному насосу. — Время процедур. Господин Сон, как ваше самочувствие? Ки Хун ничего не ответил. Он смотрел в стену, чувствуя, как на щеке, там, где только что была рука Ин Хо, всё ещё остаётся тепло. Ин Хо отошёл к окну, заложив руки за спину. Он напустил на себя собранный, непроницаемый вид. Только побелевшие костяшки пальцев выдавали его внутреннее состояние. — Пульс немного частит, — заметила медсестра, глядя на монитор. — Вы волнуетесь? Ки Хун горько усмехнулся про себя. «Волнуюсь? Нет, я просто умираю и люблю человека, которого должен ненавидеть. Мелочи». — Просто... тяжело дышать, — выдохнул он. Медсестра кивнула, вскрывая упаковку с катетером. — Сожмите кулак. Ки Хун послушно сжал пальцы. Холодная ватка мазнула по вене, оставляя после себя влажный след. Мужчина старался не смотреть на иглу. Укол был немного болезненным, но привычным: Ки Хун лишь плотнее сжал зубы. Затем последовал тихий щелчок катетера, и жидкость поползла по трубке. Лекарство вошло в вену ледяным потоком. Ки Хун почувствовал, как этот холод медленно поднимается выше по руке, а во рту тут же разлился неприятный металлический привкус. Это было его новое «доброе утро», поддерживающее жизнь и одновременно напоминающее о её близком конце. Девушка закрепила пластырь, проверила настройки насоса и поправила подушку Ки Хуна, заставив его чуть приподняться. Закончив, подошла к окну и потянула за шнур, полностью открывая жалюзи. — Сегодня будет очень жарко, — заметила она, открывая окно, чтобы проветрить помещение. — Обещают рекордные температуры. Небо такое чистое. Она ушла, оставив дверь приоткрытой, и в тишину палаты ворвался далёкий приглушённый звук центра: чей-то смех в коридоре, звон посуды на каталке, шум листвы за окном. Ки Хун посмотрел на подоконник. Там в луче света танцевали пылинки. Он вдруг поймал себя на том, что следит за их хаотичным движением с каким-то детским любопытством. Ветер качнул ветку дерева за стеклом, и по стене поползли тени. Он почувствовал странный укол в груди — не боль, а внезапное желание. Ему вдруг захотелось не просто смотреть на этот свет, а почувствовать его кожей. Ин Хо всё так же стоял у окна, наблюдая за ним. Он заметил этот изменившийся взгляд Ки Хуна — не в себя, а наружу. — Хочешь чего-нибудь? — негромко спросил он. Ки Хун вздрогнул, плечи непроизвольно напряглись, будто его поймали на чём-то запрещённом. Словно эта внезапная вспышка интереса к миру, к пылинкам в лучах солнца и шуму за окном была предательством его собственного решения сдаться. Он медленно перевёл взгляд на Ин Хо, моргнул, пытаясь стряхнуть наваждение, и растерянно переспросил: — Что? Его голос, всё ещё слабый после сна и лекарств, прозвучал совсем тихо. В голове возникла странная пустота. Секунду назад он почти физически ощущал вкус летнего воздуха, но вопрос Ин Хо вернул его в палату к капельнице и запаху спирта. Хван сделал шаг от окна, выходя из яркого света в тень. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах застыло напряжение — он ловил малейшее колебание в настроении Ки Хуна. — Ты на что-то смотрел, — пояснил Ин Хо, кивнув в сторону окна. — О чём ты подумал? Ки Хун сглотнул, пытаясь избавиться от навязчивого металлического привкуса во рту, который теперь казался особенно противным. — Ни о чём, — буркнул он, отводя взгляд. Ки Хун демонстративно закрыл глаза, натягивая одеяло чуть выше, насколько позволяла трубка капельницы. Он снова ушёл в себя, отгораживаясь от яркого июльского света и от пристального изучающего взгляда Ин Хо. Эта стена была привычнее и безопаснее, чем попытки заново почувствовать вкус мира, который он уже почти покинул. Ин Хо не пошевелился, продолжая наблюдать за тем, как Ки Хун прячется в свою раковину из боли и апатии. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным писком монитора, но теперь в этой тишине отчётливо ощущалось напряжение. Ин Хо видел блеск в глазах Сона секунду назад и не собирался делать вид, что ничего не произошло. — Может, ты хочешь свежих фруктов? Ки Хун даже не открыл глаз, лишь сильнее сжал веки, словно этот вопрос был ловушкой. — Не хочу, — глухо бросил он. Ин Хо едва заметно усмехнулся, слишком хорошо зная это упрямство. Он видел, как Ки Хун сглотнул, пытаясь избавиться от химического привкуса капельницы, и решил сменить тактику. — Ладно, — отозвался он. — Но я всё равно привезу. Только съезжу домой, покормлю кота. Ин Хо коротко кивнул Ки Хуну, закрепляя за собой это решение, как нечто само собой разумеющееся, и направился к выходу. Сон проводил его взглядом. Смотреть в спину Ин Хо, который всю ночь провёл на жёстком стуле, было физически тяжело. В его движениях сквозила усталость, которую тот так старательно пытался игнорировать. — Ин Хо, — тихо позвал Ки Хун. Хван остановился у самой двери. Он не обернулся, лишь замер в ожидании. — Покорми кота и... ложись спать, — Ки Хун замолчал на секунду, подбирая слова, которые не звучали бы слишком мягко. — Ты выглядишь ужасно. Не лучше меня самого. Он перевёл взгляд на капельницу, наблюдая за падением прозрачных капель, и добавил: — Если хочешь прийти, приходи вечером. Но сначала выспись. Ин Хо медленно повернулся. Его лицо казалось почти прозрачным от недосыпа, а тени под глазами стали ещё резче. — Хорошо, — негромко ответил он. Постоял ещё секунду и вышел в коридор. Дверь тихо закрылась, отсекая звук удаляющихся шагов. В палате мгновенно стало слишком просторно. Ки Хун прикрыл глаза, погружаясь в лёгкую дрёму, но вскоре покой был нарушен. Пришло время приёма лекарств. Медсестра поставила перед ним стакан воды и высыпала на ладонь горсть таблеток. Ки Хун с трудом сфокусировал взгляд на капсулах. После утренней капельницы вены ныли, а сознание было слегка затуманенным. Ему объяснили: это «база». Мочегонные, чтобы лёгкие не наполнились водой, защита для желудка, что-то для поддержки ритма. Он послушно закинул их в рот. Таблетки застревали в горле, несмотря на воду. Каждый глоток отдавался в груди тяжёлым болезненным толчком. Затем перед ним поставили поднос с жидкой рисовой кашей. Ки Хун лишь мазнул по еде взглядом и тут же отвернулся. От одного вида пищи к горлу подкатила тошнота. Желудок запротестовал против самой мысли о еде. В мире, где завтрашний день измерялся миллиграммами раствора в капельнице, еда казалась чем-то ненужным, ритуалом для живых. — Я не буду, — глухо бросил он, прикрывая глаза. — Вам нужны силы, господин Сон... — Унесите, — отрезал Ки Хун. Он снова остался один, прислушиваясь к тому, как его сердце, поддерживаемое целым арсеналом химии, продолжает свой неровный, спотыкающийся бег. Сил держаться на спине больше не было. Ки Хун лёг полубоком. Глаза закрылись сами собой, и он провалился в тревожный сон. Это не был отдых. Это было вязкое забытьё, где его чувства к Ин Хо принимали форму липких теней, а голоса мёртвых друзей упрекали. Из этого морока его выдернуло чириканье. Сон открыл глаза. Сознание возвращалось неохотно, веки казались свинцовыми. Он сфокусировал взгляд на подоконнике. Окно, которое медсестра оставила приоткрытым, впускало в покой палаты жаркий июльский воздух и звуки внешнего мира. Там, на самом краю карниза, залитые ярким солнцем, сидели несколько полевых воробьёв. Маленькие суетливые комочки задорно перекликались, перепрыгивая с места на место. Ки Хун смотрел на них, и внутри снова шевельнулось чувство, которого он так боялся. Любопытство. Мимолётный интерес к жизни, которая не имела отношения к капельницам и смерти. Это была мелочь, крошечная деталь, которая вопреки его воле казалась... прекрасной. Мужчина замер, боясь спугнуть их и в то же время ненавидя себя за то, что этот звук ему приятен. Птицы пробыли недолго. Вспорхнув, они улетели, оставив после себя смешанные чувства внутри.

***

Ин Хо чувствовал себя разбитым. Тело явно не было в восторге от позы, в которой он провёл всю ночь: затёкшая шея и ноющая спина напоминали о каждом часе, проведённом на жёстком больничном стуле. Глаза, несмотря на несколько часов сна, всё равно слипались, а в висках пульсировала тупая боль. Путь до квартиры для Хвана прошёл как в тумане. Он вёл машину на автопилоте, едва замечая светофоры и проносящиеся мимо ряды зданий. Оказавшись дома, мужчина не почувствовал облегчения. Его снова окружила давящая тишина и кот. Животное выбежало в прихожую и недовольно мяукнуло, требуя, чтобы его покормили. Ин Хо прошёл на кухню, где наполнил миску кормом и сменил воду. После чего заставил себя пойти в душ. Стоя под ледяными струями, Хван пытался смыть с кожи въедливый запах антисептиков и безнадёги, которая, казалось, пропитала его насквозь. Холодная вода немного протрезвила разум, но не уняла дрожь в руках. Когда мужчина вышел из ванной, ощущение разбитости достигло своего пика: казалось, если он не ляжет прямо сейчас, то просто рухнет на пол. Он дошёл до кровати и упал поверх покрывала. Сон накрыл его мгновенно, больше похожий на глубокий обморок, чем на отдых. Это было тяжёлое душное забытьё. Ин Хо снился остров. Он снова видел бесконечные лабиринты коридоров, слышал голос, объявляющий начало игры, и чувствовал на лице привычную тяжесть маски. В какой-то момент беспорядочные картинки начали обретать чёткость, сливаясь в одну конкретную декорацию. Ин Хо понял, что стоит на вершине одной из колонн, возвышающихся над ареной для финальной игры. Вокруг царил мрак. Ин Хо здесь был не один. Рядом, свесив ноги в пустоту, сидел Ки Хун. На нём был костюм финалиста. Ин Хо посмотрел на свои руки — на них были чёрные кожаные перчатки. Он попытался дотронуться до лица, но пальцы наткнулись на холодный пластик маски. Ки Хун не поворачивался, смотря куда-то вдаль. — Здесь холодно, — негромко произнёс Сон. Его голос в тишине звучал пугающе спокойно. Ин Хо хотел ответить, хотел сказать, что они уже давно не там, что всё это лишь морок, но язык не слушался. Маска давила, лишая его голоса, превращая в безмолвную деталь этого жестокого аттракциона. — Почему ты надел её снова? — Ки Хун медленно повернул голову. В его взгляде не было ненависти, только усталость. — Ты прячешься за ней, чтобы не видеть, как я ухожу? Ки Хун медленно поднялся на ноги, замирая у края колонны. — Посмотри на меня без неё, Ин Хо, — попросил он. — Пока я ещё здесь. Ин Хо судорожно потянулся к фиксаторам, пальцы в перчатках впились в ремни, пытаясь сорвать чёрный пластик, который внезапно стал казаться раскалённым. Он рванул маску от себя, обнажая лицо холодному воздуху. — Ты не можешь уйти. — Голос сорвался, эхом отразившись от бетонных конструкций. Ки Хун остановился у самой черты. Его силуэт казался призрачным, почти прозрачным. Он медленно повернул голову, и на его губах заиграла слабая, пугающе спокойная усмешка. — Разве? Снова решишь всё за меня, Ин Хо? Сон сделал крохотный шаг назад. Пятки его туфель зависли над бездной. — Подожди! — Ин Хо рванулся вперёд, протягивая руку, но пространство между ними внезапно стало вязким. — Ты мог остановить это раньше, — произнёс Ки Хун. Его голос теперь звучал отовсюду. — Если бы ты это сделал, то сейчас я бы не умирал от боли в сердце. Он посмотрел на протянутую руку Ин Хо так, словно это был не жест спасения, а очередная ловушка. — Ты любишь свою власть над моей жизнью больше, чем меня самого. Ты просто боишься остаться в тишине. Ки Хун не стал ждать ответа. Он просто отклонился назад, позволяя темноте забрать себя. Он уходил вниз спиной, не сводя с Ин Хо взгляда. Хван замер на самом краю, беспомощно протягивая руку в пустоту. Сон смотрел на Ин Хо, не моргая, не закрывая глаз, словно хотел, чтобы этот образ, его уход, его окончательное освобождение — стал последним, что Ин Хо когда-либо увидит. Это было прощание, в котором больше не было слов. В глазах Ки Хуна не было страха, только спокойствие, словно он наконец-то нашёл дверь, которую смог закрыть с той стороны. Ин Хо застыл на самом краю, всё ещё протягивая ладонь туда, где только что была жизнь. Его пальцы судорожно сжались, хватая пустоту. Он хотел рвануться следом, схватить, удержать, вытащить обратно, но тело не слушалось. Мышцы словно превратились в свинец. Ин Хо пытался сделать хотя бы шаг, но ноги будто вросли в бетон колонны, становясь её частью. Он был заперт в собственной оболочке, парализованный и беспомощный. Единственное, что он мог — это смотреть, как последние блики света отражаются в глазах Ки Хуна перед тем, как бездна сомкнётся над ними окончательно. Ин Хо остался стоять на вершине один. Тишина, которой так жаждал Ки Хун, обрушилась на него всей своей тяжестью. Она забивала уши, сдавливала грудную клетку, вытесняя кислород. Весь мир превратился в пыль в ту секунду, когда взгляд Ки Хуна скрылся во тьме. На этой арене больше не было игроков и правил. Сон победил в этой последней игре, оставив Ин Хо в самом страшном из возможных мест. В тишине.