Жемчужина неба

Эта история произошла в тихом провинциальном городке, затерянном где-то в Европе, в самую чудесную пору, когда главные улицы залиты желтоватым светом гирлянд и россыпей искорок бенгальских свечей, то тут, то там слышны переливы бубенцов и дивные мелодии праздничных песнопений, а в воздухе витают ароматы глинтвейна, традиционных угощений и, конечно же, хвои. За день до сочельника в уютной пекарне старушки Жозефины было особенно людно — над дверью, украшенной с внутренней стороны венком, собранным из еловых веточек, то и дело звенел колокольчик. Небольшой зал, где за круглыми столиками можно было расположиться с чашечкой кофе и свежей сдобой, наполнял лёгкий гомон разговоров отдыхающих посетителей, а у широкого прилавка выстроилась стройная очередь из желающих приобрести выпечку навынос. — Мне, пожалуйста, багет, две булочки с корицей и… — Молодая женщина задумалась на несколько секунд, свернув пухлые губы трубочкой, и затем закончила: — Кусочек лимонного тарта, на пробу. — Ма-ама, — стоящая подле неё малышка настойчиво потянула родительницу за рукав верхней одежды. — Ты забыла про шоколадный круассан! — напомнила девочка, проговаривая некоторые буквы презабавнейшим образом. — Ох, прости, солнышко, — тут же спохватилась женщина. — И один шоколадный круассан. — С вас два с половиной франка, мадам Бланшар, — с учтивой улыбкой подвёл итог обслуживающий её юноша лет пятнадцати, шустро упаковывая заказ в бумажный пакет. Покупательница достала из кошелька кругленькую монету номиналом в пять франков и, забрав из рук светящегося доброжелательностью паренька покупки, положила ту на деревянную стойку. — Спасибо, Калеб. Сдачи не нужно. С наступающим. — Благодарю, мадам, — обрадованно отозвался он, вскинув брови, удивлённый щедростью чаевых. — И вас с наступающим! Улыбнувшись ему в ответ напоследок, женщина взяла дочку за руку и двинулась в сторону выхода, а её место занял следующий клиент — низенький мужчина с пышными усами. Едва он открыл рот, чтобы сделать заказ, его перебил донёсшийся с другого конца пекарни задорный голос пожилой постоянной гостьи: — Калеб! — Её оклик привлёк внимание доброй половины присутствующих, но она совершенно без стеснения, всё так же громко добавила: — Принеси ещё кофе, будь любезен. Парнишка на мгновение растерялся, размышляя, кого следует обслужить первым, но весьма вовремя из скрытого от посторонних глаз помещения появилась Жозефина. — Сходи к мадам Перрин, — мягко распорядилась она, ставя поднос с ещё тёплыми ягодными вензелями на витрину. — Я приму заказ. — Хорошо, — Калеб легонько тряхнул головой, отчего отросшая тёмно-каштановая чёлка коротко подпрыгнула на лбу, покрытом бледными веснушками. Подхватив с подогревателя пузатый кувшинчик с чёрным кофе, он поспешил к столику, за которым сидела мадам Перрин. Стоило ему приблизиться, всегда немного эксцентричная старушка просияла. — Спасибо, дорогой, — проворковала она, когда Калеб аккуратно наклонился над столиком, чтобы наполнить пустую чашку терпким напитком. — Кстати, сегодняшний яблочный пирог с карамелью просто объедение. Я непременно возьму пару кусочков с собой! — Рад, что он пришёлся вам по вкусу, мадам, — слова его лучились искренностью: не зря он вчера полвечера провозился с варкой карамели по новому рецепту, найденному в кулинарном журнале. — Желаете чего-нибудь ещё? — О, больше ничего. Паренёк вежливо кивнул мадам Перрин и её столь же немолодой приятельнице — мадам Дюмон, — сидящей напротив, и направился обратно к окружённому людьми прилавку, чтобы вновь занять место за кассой. — До чего же всё-таки милый мальчик, — сказала мадам Дюмон, проводив Калеба добрым взглядом. — А какой работящий! — поддержала её подруга, после чего поднесла к губам чашку и отхлебнула горячего кофе. — Жозефине очень с ним повезло. Хорошо, что она тогда всё же решилась забрать его из приюта… Некоторое время спустя, когда полуденный ажиотаж поутих, колокольчик над входом вновь оповестил о новом посетителе — сбив перед тем, как переступить порог, снег с ботинок, в пекарню зашёл молодой парень с короткой стрижкой и ярким румянцем, оставленным на щеках холодным воздухом, и бодро зашагал к прилавку. — Добрый день, мадам! — поприветствовал он стоящую теперь за кассой Жозефину. — Здравствуй, Гидеон, — радушно ответила владелица заведения. А затем повернула голову вбок: — Родной, погляди, кто пришёл. Отвлёкшись от выкладки товара на витрине, к которой подходил со всей серьёзность, Калеб наконец заметил своего школьного товарища. — Гид! — Он подошёл ближе, отряхнул ладонь о рабочий фартук и протянул её другу. — Привет. — Привет, старик, — Гидеон по-свойски пожал ему руку. — Ну что, — продолжил он воодушевлённо, — идём на ярмарку? Мысленно Калеб стукнул себя по лбу: во всей этой предпраздничной суматохе он совсем позабыл, что обещал приятелям сходить с ними на главную площадь, где раскинулась ежегодная рождественская ярмарка. — Я… — Юноша неловко потёр затылок. — Не уверен, Гид. Сегодня в пекарне так много хлопот… — Э-эй, ну ты чего! — недовольно затянул Гидеон. — Канун Рождества на носу. Мы, вообще-то, договаривались! Патрик и Тимоти́ уже там. Брови Калеба сгустились у переносицы, а задумчивый взгляд опустился в пол. По правде говоря, ему очень хотелось отдохнуть от работы и насладиться гуляниями в компании друзей, но разве мог он оставить Жозефину? Неожиданно, именно она прервала поток его размышлений: — Гидеон прав. — Покрытая паутинкой морщин рука опустилась на не по годам крепкое плечо. — Ты так много трудился в последнее время и заслужил отдых. Иди, я здесь сама управлюсь. И ещё, — старушка ласково улыбнулась, — по случаю ближущегося торжества сегодняшние чаевые полностью твои. — Правда? — глаза цвета распустившихся ирисов заблестели от радости. И в следующий миг Калеб буквально сгрёб Жозефину, уступающую ему в росте на добрую голову, в крепкие объятия. — Спасибо большое! — Калеб! — с губ женщины сорвался сдавленный смешок. — Раздавишь, ей богу! Удовлетворённый Гидеон, встав в сторонке, дабы никому не мешать, подождал, пока друг снимет фартук, сотрёт со скулы внезапно обнаруженный при взгляде в зеркало след от сахарной пудры и возьмёт с настенной вешалки шерстяное пальто. Ещё раз поблагодарив и попрощавшись с Жозефиной с обещанием не опаздывать к ужину, парнишка надел головной убор, закутался в длинный красный шарф, который связал сам пару месяцев назад, и вместе с товарищем покинул пекарню. Чем ближе они были к главной городской площади, тем сильнее росло предвкушение — и к концу пути, когда до заветных огней оставалось всего-ничего, ребята практически бежали. Ярмарка встретила их звонким смехом и весёлой музыкой. Калеб и Гидеон двинулись сквозь толпу и без остановки крутили головами, стараясь рассмотреть выставленные в пёстрых торговых палатках товары: ёлочные игрушки всех форм и цветов, украшения для дома — стеклянные шары со снегом, фигурки ангелов и золочёные подсвечники, — тёплые носки, шарфы и пушистые свитеры, связанные искусными мастерицами, красочные открытки, свечи, посуда ручной работы и многое, многое другое. Гастрономические лавки тоже отличались безграничным многообразием: имбирные пряники в глазури, крендели и шоколад с необычными добавками, жареные каштаны, сыры и мясные деликатесы, которые приветливые продавцы давали продегустировать перед покупкой, и, разумеется, ароматные напитки вроде всеми любимого глинтвейна и горячего сидра с пряностями. Юноши реагировали на всё с одинаковым восторгом — шагая вдоль торговых рядов, едва не разинув рты, они то и дело толкали друга локтем в бок и указывали подбородком на особенно привлекательные прилавки. Обрывки фраз, которыми они перебрасывались на ходу, почти сразу же тонули в шуме торжества. Когда ребята добрались до центра площади, их сразу заметил худощавый парёнек, ждавший около высокой раскидистой ели, увешанной гирляндами и красно-золотыми игрушками от самого ствола и до тянущейся к небу верхушки, которую венчала яркая пятиконечная звезда. — Наконец-то! — воскликнул подбежавший Тимоти. — Я уж думал, что превращусь в сугроб. — И в подтверждение своих слов демонстративно стряхнул с кучерявых волос запутавшиеся в них снежинки. — Не преувеличивай, — отмахнулся от его возмущений Гидеон. — Не так уж мы и долго. — А где Патрик? — поинтересовался Калеб, глядя вокруг в поисках одноклассника. Тимоти тяжело вздохнул и картинно закатил глаза, а затем качнул головой в нужную сторону. — Вон он, пытается купить пунш. Гидеон и Калеб синхронно повернулись в указанном направлении и действительно увидели крайнюю в своём ряду палатку с согревающими напитками, возле которой, во главе протяжённой очереди, стоял их общий друг и очень эмоционально, судя по активной жестикуляции, объяснял что-то лавочнику. Заинтересованные, юноши торопливо подошли поближе, чтобы послушать разговор. — Говорю же вам, месье, мне исполнилось двадцать на прошлой неделе, — видимо, уже не с первой попытки пытался убедить торговца Патрик, неся откровенную чушь. — Неужели не скостите годик по случаю наступления праздника? Бородатый мужчина за стойкой сложил руки на массивной груди и, недоверчиво изогнув бровь, окинул горе-покупателя усталым взглядом. Тогда для убедительности, как он думал, Патрик добавил: — Я бы показал вам своё удостоверение, но, вот беда, оставил его в другом пальто. Ещё раз оглядев настырного парнишку, очевидно, бессовестно врущего, лавочник ехидно улыбнулся и покачал головой. — Не сегодня, малыш. Возьми лучше горячий шоколад. За спиной незадачливого обманщика прокатилась волна тихих смешков, из-за чего тот моментально залился краской. Насупившись, он сконфуженно сунул ладони в карманы и отошёл от палатки. Через несколько шагов он почти поравнялся с одноклассниками и, осознав, что те наверняка всё видели и слышали, покраснел пуще прежнего. — Что, месье «я отрастил великолепные усы, напоминающие карандашную штриховку, и поэтому сегодня мне точно продадут горячительное», похоже, ваш гениальный план провалился? Калеб и Гидеон, что из солидарности к товарищу сперва честно старались сохранять невозмутимость, после язвительной реплики Тимоти не выдержали и разразились хохотом. — Ой, да пошли вы! — буркнул Патрик и пихнул острого на язык друга в спину. — Между прочим, у меня почти получилось. — Ага, мы заметили, — поддел его Гидеон, сморгнув с ресниц росинки слёз, выступивших от бурного смеха. — Сами бы попробовали, раз такие умные! — Ну уж нет. Придётся ещё завтра вместо мессы идти в церковь на исповедь, — чуть сипло из-за попавшего в лёгкие мороза пошутил Калеб. Патрик раздражённо фыркнул в ответ, а Гидеон, прочистив горло, по-командирски упёр руки в бока и бодро отчеканил: — Ну ладно, народ, хватит ерундой страдать. Идём на каток! Каток, окружённый деревянным ограждением, располагался чуть в стороне от основной суеты — прямо за высокой нарядной ёлкой. Ребята быстро переобулись и один за другим ступили на переливающийся мягким голубоватым светом лёд. Патрик, вопреки своему важному виду, первые метры проехался, размахивая руками, будто собирался взлететь. Тимоти тут же покатился рядом, нарочно сбивая ему баланс лёгкими касаниями плеча. Гидеон держался увереннее всех: спина прямая, движения отточенные, но немного жёсткие. Калеб же скользил расслабленно и почти бесшумно, расчерчивая по ледяной поверхности плавные дуги. Освоившись, юноши устроили несколько заездов наперегонки, пару раз едва не врезались в других катающихся и один раз — все вместе растянулись на катке, после чего долго смеялись, лёжа на спинах и глядя на затянутое зимней дымкой небо. После того, как вдоволь накатались, они вернули арендованные коньки и уже целенаправленно двинулись в самое сердце ярмарки, где толпа по-прежнему сновала во всех направлениях, — к торговым рядам, — и теперь уже не просто глазели, а тщательно изучали содержимое прилавков. Тимоти купил у улыбчивой женщины средних лет вязаный шарф насыщенного изумрудного цвета и тут же надел его, деловито поправляя кисточки. Патрик, поколебавшись между несколькими палатками, приобрёл большую коробку пряников-кроликов в белой глазури. «Для младших сестёр», как он поспешил уточнить, заметив многозначительные ухмылки друзей. Гидеон, ищущий подарок для отца, остановился у лавки с кожаными изделиями и довольно долго рассматривал выставленные на продажу аксессуары. В итоге его выбор пал на лаконичный ремень из тёмной кожи — тот оказался далеко не из дешёвых, но Гид не зря почти четыре месяца откладывал половину карманных и подрабатывал разносчиком газет, поэтому сейчас мог с гордостью протянуть продавцу солидную банкноту. Калеб, в свою очередь, задержался у прилавка с безделушками из металла — его внимание особенно привлекла крохотная серебристая брошь в виде расправившего крылья авиалайнера. Расплатившись, он аккуратно упаковал её в плотный конверт и спрятал во внутренний карман пальто, поближе к сердцу, хранящему заветную мечту однажды стать пилотом. Когда над площадью стали сгущаться сумерки и начали зажигаться уличные фонари, ребята, в компании неожиданно встреченных во время прогулки одноклассниц, Терезы и Надин, добрались до тира. Дабы покрасоваться перед девушками, Патрик тут же решился попытать удачу, но после пары промахов, в которых обвинил «плавающую» мушку, сдался и уступил место Калебу. Тот взял из рук друга пневматическую винтовку, принял удобное положение и, медленно выдохнув, прицелился. Выстрел — и тонкая металлическая пластина упала с сухим щелчком. Затем ещё одна, и ещё. Попадания следовали одно за другим — чётко, почти без пауз, — и после последней павшей мишени собравшиеся вокруг стойки зрители дружно зааплодировали. Даже хозяин тира, прищурившись, с уважением присвистнул. — У тебя талант, парень. — Это точно! — восторженно закивала Тереза и прижалась к Калебу сбоку, чтобы одобрительно похлопать по руке. — Ты молодец! — Спасибо, — положив винтовку, сдержанно сказал Калеб и, якобы случайно, сделал шаг в сторону, вынуждая одноклассницу «отлипнуть» от него, чтобы не потерять равновесие. — Что ж, выбирай трофей, чемпион, — мужчина обвёл содержимое полок с призами широким жестом. Калеб внимательно осмотрел представленные на выбор сувениры и заметил среди них небольшую музыкальную карусель с расписными лошадками, очень похожую на ту, что сейчас кружила местную детвору в другой части площади. Не то чтобы он был большим любителем подобных вещиц, но в тот момент вдруг почувствовал, что именно эту заводную карусельку хочет забрать в качестве приза. Словно… в ней было заключено нечто очень важное, чего он пока не мог разгадать. Осторожно сняв карусель с полки, Калеб поднял взгляд на хозяина тира: — Я возьму её. Башенные часы городской ратуши пробили четыре часа после полудня, и Надин с Терезой, нагруженные пакетами с покупками, сообщили, что им уже пора домой. Когда они прощались, Тереза обняла Калеба куда крепче остальных и приторно нежно проворковала: «С наступающим». После чего они с подругой покинули ярмарку. Парни же решили завершить день просмотром циркового представления, что должно было пройти под гигантским полосатым куполом, виднеющимся в самом конце площади. До начала программы оставалось всего-ничего, поэтому, быстро перехватив в одной из палаток по горячему бутерброду с ветчиной и сыром, они поспешили к шатру. Добравшись до места, друзья встали в очередь на вход. — Калеб, ты меня удивляешь, — проговорил Патрик с набитым ртом, полностью игнорируя укоризненный взгляд Тимоти. — По тебе сохнет самая красивая девчонка школы, а ты даже ухом не ведёшь. Неужто она тебе совсем не нравится? — Она… милая, — нейтрально ответил Калеб, не желая задеть чувства влюблённого в Терезу ещё со времен начальных классов Патрика словами о том, что сам он не видит в девушке совершенно ничего особенного. — Но в её симпатии я не заинтересован. — Бережёшь своё сердце для той самой? — вклинился Гидеон с лукавой улыбкой, пока Патрик дожёвывал свой бутерброд. — Очень остроумно, Гид. Оплатив билеты, юноши оказались внутри. И так как свободных мест для зрителей почти не осталось, им пришлось разойтись и рассесться в разных частях цирковой арены. Под куполом было довольно тепло, поэтому Калеб снял пальто и шарф и положил вместе со свёртком, в который была бережно упакована игрушечная карусель, на скамью подле себя, постаравшись, чтобы вещи заняли как можно меньше пространства. Пару минут спустя началось представление. Калеб питал симпатию к цирковому искусству и не считал его развлечением исключительно для детей, поэтому наблюдал за происходящим с неподдельным интересом. Артисты в броских одеяниях сменяли друг друга под задорное сопровождение оркестра: потешные клоуны с круглыми красными носами, жонглёры, ловко перебрасывающиеся специальными кеглями и мячами, отважный канатоходец, дрессировщица собак в компании очаровательных пуделей, исполняющих трюки, загадочный фокусник, акробаты, что принимали немыслимые позы, становясь друг на друга… И вот, после очередного номера шатёр погрузился во тьму, необходимую для подготовки к новому выступлению, а когда на арене вновь появился конферансье, Калеб заметил за его спиной пару длинных полотен из светлой полупрозрачной ткани, тянущейся из-под самого свода купола и ниспадающей прямо на манеж. Необычные приспособления заинтриговали его: ничего подобного он раньше не видел. — Многоуважаемые мадам и месье, — звучный, распевный голос разнёсся по шатру, — в финале нашей программы — то, что перевернёт ваше представление о воздушной гимнастике! Позвольте представить вам несравненную Небесную Жемчужину. Под приветственные аплодисменты, адресованные следующей артистке, мужчина скрылся за занавесом. Прежде яркий свет стал приглушённым, оркестровые скрипки заиграли медленную лиричную мелодию, и под её чарующие звуки на арену вышла гимнастка, облачённая в кристально белый, словно только что выпавший снег, костюм. Лишь едва взглянув на неё, Калеб обомлел: он был готов поклясться, что за всю жизнь не встречал создания прекраснее. Девушка была довольно молода, на вид лет двадцать, не больше. И тем не менее та возвышенная уверенность, с которой она ступала по манежу, была способна впечатлить даже того, кто на своём веку повидал немало. Невероятно лёгкой поступью Небесная Жемчужина приблизилась к полотнам. Сперва она огладила их кончиками пальцев, а затем раскинула руки в стороны, расправляя ткань, и та закружилась вокруг тонкой фигуры молочными волнами. Стоило им остановиться, бледные ладони вновь коснулись полотен, постепенно собирая те в плотные жгуты — гимнастка перехватила их с неожиданной решимостью и смело оторвалась от пола. Будто по мягким канатам, она взбиралась по невесомому сатину ловко и грациозно, пока не добралась до высоты в несколько метров над манежем. Одно из полотен, точно покрытая инеем лоза, оплело бедро гимнастки, удерживая её, второе же она оттянула в сторону, и, плавно выгнувшись в спине и откинув голову, замерла на несколько секунд в эффектной позе. Направленный на неё синеватый свет прожектора мерцал в серебристых элементах костюма, делая девушку, зависшую в полумраке арены, похожей на сияющую звезду, украшающую ночной небосвод. В следующий миг её тело вновь пришло в движение — стройный силуэт, следуя за проникновенной песнью струнных, менял положение с плавностью парящей на ветру снежинки. Гимнастка обвивала полотна вокруг ног и корпуса, то отпускала их, то снова находила в них опору, выполняя с каждым разом всё более сложные элементы, от которых у зрителей захватывало дух. Калеб даже не заметил, как, подавшись немного вперёд, вцепился пальцами в скамью. Да что там — он, кажется, забыл, как дышать, и почти перестал моргать. Всё его внимание было приковано к ней — к волшебной девушке на воздушных полотнах. Каждый её разворот, каждый прогиб или вращение отзывались внутри странным, щемящим чувством, которого он раньше не знал. Гимнастка забралась ещё выше, туда, где свет прожекторов рассеивался, а очертания полотен расплывались, отчего те напоминали сгустившийся белёсый туман. Мелодия, сопровождающая номер, переменилась — скрипки затянули протяжные, напряжённые ноты, и под их звучание девушка на несколько мгновений вдруг скрылась в темноте. Когда же она вновь появилась в луче света, Калеб с тревогой отметил, что рисунок из полотен, поддерживающих её в воздухе, теперь выглядел как-то уж слишком свободно, пугающе ненадёжно. Смычок скрипача задел чувствительные струны пронзительно резко — гимнастка отпустила полотна. Её тело сорвалось вниз, и мир для Калеба сузился до одной хрупкой фигуры, стремительно падающей с немыслимой высоты. В груди всё стянуло до невыносимой боли. Даже не осознавая этого, юноша вскочил со скамьи, будто собирался ринуться на арену в надежде предотвратить трагедию. Но в последний миг ткань рывком натянулась, поймав гимнастку. Полотна приняли её вес, закрутившись вокруг точёной талии, и она остановилась в метре над манежем. Среди зрителей прокатился шелест облегчённых шепотков, а Калеб, наконец, позволил воздуху с хрипом вырваться из лёгких. Его колени дрожали, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его могли услышать соседи. Услышав недовольное шиканье у себя за спиной, парнишка, опомнившись, сел обратно на своё место, но по-прежнему не сводил глаз с Небесной Жемчужины. Она же, будто ничего не произошло, распрямилась и, снова поднявшись ближе к центру длины полотен, приступила к следующему элементу. Её лицо оставалось спокойным, почти отрешённым, словно душой девушка была не здесь. Волосы цвета застывшей карамели, собранные в элегантный пучок, после продолжительной череды трюков слегка растрепались, и выбившиеся прядки мягко покачивались в такт движениям — и в этом крохотном проявлении неидеальности Калеб увидел особенный шарм. Когда номер завершился и гимнастка опустилась на манеж, «зал» взорвался бурными овациями. Под их оглушительный гул и сменившую настроение музыку к ней выбежал конферансье, а вслед за ним и все остальные циркачи. Они встали в шеренгу, взялись за руки и с лучезарными улыбками принимали аплодисменты, восторженные возгласы и посвистывания. Не жалея ладоней, Калеб хлопал вместе со всеми, поддерживая артистов, но смотрел только на воздушную гимнастку, что улыбалась скромно, самыми краешками нежно-розовых губ. И вдруг, точно по прихоти самой судьбы, её взор, скользнув по рядам зрителей, остановился именно на нём. Время замедлило свой ход. Обстановка вокруг — публика, артисты, шатёр — утратила чёткость, шум оваций и музыки отступил на задний план, обратившись далёким глухим эхом. Остались только полные внимательности, едва различимо искрящиеся интересом глаза Небесной Жемчужины, смотрящие прямо на него. Калеб почувствовал, как у него горят щёки. Его сердце вновь забилось до стыдного часто даже от такой незначительной, казалось бы, вещи, как обращённый в его сторону взгляд. Как ему вести себя? Будет ли уместно продолжать удерживать зрительный контакт или следует отвести взгляд? А что, если он улыбнётся в ответ — не выставит ли себя нелепым мальчишкой? Где-то под жёсткостью рёбер неприятно кольнуло: последнее было не так уж и далеко от правды. Впервые в жизни ему остро захотелось быть кем-то бо́льшим, чем он есть сейчас. Не обыкновенным подростком, у которого за душой не было ничего, кроме оставшихся после прогулки по ярмарке нескольких монет чаевых, полученных за обслуживание покупателей в пекарне, что лежали в кармане пальто, а мужчиной, который стоил бы внимания этой удивительной девушки. Заметив смятие в лице юноши, гимнастка невольно улыбнулась ему чуть шире и теплее — очень аккуратно, так, что это легко могло сойти за игру света. Но Калеб был точно уверен: ему не привиделось. Беспокойное сердце застучало в горле, мешая дышать, мешая думать. Сам не понимая, зачем, он осторожно кивнул. И в ту же секунду испугался, что совершил глупость, но было уже поздно. Однако взор гимнастки никуда не делся. Напротив, в её завораживающих глазах блеснуло одобрение и будто бы даже… нежность? Калеб очень, всем сердцем, хотел верить, что и в этот раз ему не показалось. Аплодисменты постепенно стихали. Артисты один за другим размыкали шеренгу, кланялись публике и направлялись к занавесу. Идущая последней гимнастка остановилась на мгновение, украдкой взглянула себе через плечо, а затем тоже исчезла в складках бархатной ткани. Зрители начали лениво подниматься со своих мест и, переговариваясь — одни обсуждали представление, другие делились планами на грядущий рождественский ужин или хватались, какие замечательные подарки подготовили для близких, — стали двигаться в направлении выхода. За пределами шатра их ждала всё та же жизнь, что и раньше. Но вот для Калеба всё изменилось. Юноша без колебаний решил, что увидит чудесную Жемчужину снова: как гласили афиши, на протяжении рождественских каникул труппа планировала дать ещё несколько представлений. И в следующий раз — завтра днём, к примеру, — непременно придёт не с пустыми руками. И по завершении программы осмелится подойти к конферансье и попросить разрешения выразить своё восхищение гимнастке лично. Если ему позволят это, он преподнесёт ей букет, который купит заранее на скопленные деньги, что прежде собирался потратить на очередную сборную модель самолёта, обязательно скажет ей, как она прекрасна и, возможно, даже осмелится пригласить на праздничный ужин… — …Сказать по правде, он будет весьма скромным: нас ведь в семье всего двое. Но моя бабушка готовит безумно вкусную фаршированную утку! А на десерт, разумеется, будет традиционный бисквитный рулет. Я его сам испеку. Друзья в прошлом году очень хвалили… Закончив говорить и сумев, наконец, сделать новый вдох, Калеб чуть сильнее сжал в пальцах рукав пальто, тщетно пытаясь унять волнение. Он был уверен, что предательский румянец, окрасивший его щёки в цвет плодов остролиста, добрался даже до кончиков ушей. Всё то время, что он не замолкал, юноша смотрел куда угодно — себе под ноги, вбок или на собственные руки, — но только не на девушку, о которой он, будучи не в силах заснуть, грезил всю прошлую ночь и думал вплоть до самой встречи: пока, вскочив с постели в пять утра, хлопотал в пекарне, дабы закончить с обязанностями как можно раньше, пока выбирал в ближайшей к главной площади флористической лавке подходящие цветы, пока оплачивал билет на полуденное представление и подыскивал место на скамье поближе к манежу. А стоило ему вновь увидеть гимнастку, чувства, зародившиеся в нём прошлым вечером, вспыхнули ещё жарче… И теперь, стоя перед ней, в укромном уголке за тяжёлым занавесом, после всех исполненных благоговейным восторгом речей о её выдающемся мастерстве, невиданной храбрости и невероятной красоте, окончившихся приглашением поужинать с ним и Жозефиной, Калеб понятия не имел, как справиться со смущением. Аврора — именно так звали девушку — молчала, и он, терзаемый любопытством, всё же осмелился поднять на неё взгляд. И только парнишка вновь узрел её ангельское лицо, глаза с радужкой, напоминающей гладь замёрзшего озера, устремлённые точно в его, всё сказанное им мгновение назад тут же показалось ему абсолютной нелепицей. — Ох, простите, — залепетал Калеб торопливо, — у вас ведь наверняка уже есть свои планы. Вероятно, вы хотите встретить праздник с товарищами по труппе. А я возомнил, будто… — Ну что ты, — мягко перебила Аврора, и перехватив скромный, но от этого не менее прелестный букет из пяти тёмно-алых роз, перевязанных белой атласной лентой, в одну руку, другой осторожно коснулась предплечья Калеба, — не нужно извиняться. Если честно, я не так давно присоединилась к труппе и до сих пор ни с кем особо не сблизилась. Поэтому, до твоего приглашения, предполагала, — девушка опустила взгляд — длинные ресницы почти незаметно дрогнули, — что буду праздновать Рождество в одиночестве… Услышав эти слова, Калеб ощутил, как сердце его сжалось, и едва сумел подавить излишне смелое желание взять ладонь Авроры в свою и поделиться с ней хотя бы маленькой крупицей тепла. Однако она, быстро сбросив тень печали, чуть крепче прижала к себе розы и с ласковой улыбкой в уголках губ произнесла: — Я сочту за честь поужинать с тобой и мадам Жозефиной. В тот же миг взгляд Калеба наполнился столь ярким сиянием, что его глаза стали похожи на два переливающихся в лучах солнца драгоценных камня. — Правда? — словно побоявшись, что мог ослышаться, переспросил он. Аврора кивнула ему, легко и невесомо, но даже такого простого жеста хватило, чтобы юноша, не скрывая воодушевления, широко заулыбался в ответ. — В таком случае… я зайду за вами в одиннадцать, — усыпанные крохотными поцелуями лета скулы в очередной раз стали пунцовыми. — Если, кхм, вам будет удобно, конечно же. — Калеб, прошу, обращайся ко мне на «ты». Он замер: его собственное имя никогда прежде не звучало из чужих уст так… пленительно. В немом изумлении он едва не проглядел, как гимнастка, слегка склонив подбородок, вежливо добавила: — Буду готова к одиннадцати. Словно очнувшись от странного наваждения, Калеб неловко тряхнул головой. — Х-хорошо! Я буду ждать вас, то есть, тебя у выхода. — Договорились. На несколько мгновений между молодыми людьми воцарилась пауза, тягучая и такая тихая, что, казалось, в ней можно было услышать, как два сердца сбиваются с привычного ритма. Калеб, сделав глубокий вдох, слегка прикусил нижнюю губу, робко переступил с ноги на ногу — точно хотел сказать ещё что-то, но никак не мог подобрать нужных слов. — Тогда… до вечера? — застенчиво поправив ленту на букете, первой подала голос Аврора. — До вечера, — отозвался Калеб заворожённым полушёпотом, ощущая, как душа его трепещет от безграничной радости. Тем ясным декабрьским днём юноша спешил домой, как никогда до этого, лишь по одной причине: он должен был как следует подготовиться к самому необыкновенному ужину в своей жизни.