people

Дима не верил в чудеса. Он вообще мало во что верил, примерно с двенадцати лет перестал, когда внезапно оказалось, что Дед Мороз не приходит по ночам, а бог не спасает бездомных кошек из подвала и не испепеляет тех, кто закладывает кирпичами окно. Чудеса некому было делать, а сам он, наверное, слишком устал. Истощил запас чудес, на которые был способен, где-то там оставил себя, с молотком и свежими кирпичами, так и не дрогнувшими под детскими ударами. Дима не верил в чудеса, но странности преследовали его. Переворачивали жизнь с ног на голову, да так, что иногда казалось, что в зеркале он видит не себя. Что кто-то улыбается ему оттуда, улыбается мерзко, гадко. И что вот-вот выйдет из-за грани тонкого стекла. Ему даже снились такие кошмары иногда, после особенно тяжелых дней, тогда он снова видел зеркало на шкафу, видел, как кто-то из глубины делает шаг навстречу и оказывается слишком близко, а там, за спиной и двумя пугающими черными крыльями, стоят другие, и их так много, что не хватает воздуха. В такие моменты он просыпался в поту, долго не мог уснуть после, ходил по комнате, пока в конце концов не занавешивал зеркало какой-нибудь тряпкой. И все равно не спалось. Тряпка не спасет от них. Дима знал это. — Тебе не кажется, что ты перебарщиваешь? — несколько щупалец обвились вокруг колонн и подняли их обладателя в воздух, позволяя ему раскачиваться без особых усилий. — Конечно, я не против, если кто-то трагически сдохнет от сердечного приступа, но ты так до психушки человека доведешь. Помнишь, как было в прошлый раз? — В прошлый раз виноват был ты! — черные крылья расправились и подняли вверх листы бумаги. — Согласен, виноват, перегнул. Но я был неопытен! Мы только тогда во всем разобрались, поняли, к чему разломы и трещины, ну я и запаниковал. Времени оставалось мало. А этот еще даже не начал разрушаться, зачем спешить? — В прошлый раз мы едва успели. Я… — голос дрогнул, колебаниями отскочил от колонн и заставил повернуть голову. — Я не хочу, чтобы снова все разрушилось. Как в первый раз. Как всегда. Дима изрядно нервничал, сидя в длинном зеленом коридоре больницы. Угнетающе блевотно-зеленом. Отсюда подсознательно хотелось сбежать, но он держался, стараясь успокоить нервно стучащее сердце. Сам ведь пришел. Думал, может, пропишут таблеточки какие, мол “вот тебе курс витаминок, после третьего применения ни одной противной рожи в зеркале”, а его, обматерив взглядом в регистратуре, направили по живой очереди к наркологу. Ну, точнее к психиатру, но по взгляду медсестры скорее-таки к наркологу. — Это жестоко, не находишь? — человек в алой мантии ухватился руками за полупрозрачную сферу, но не смог удержать, лишь подтолкнул вверх и вздохнул. — Он снова будет проходить через это. И снова. И снова. Ключевые объекты связаны. Что ты будешь делать, если он узнает все? Человек такое выдержать едва ли в состоянии. Даже ты не выдерживаешь. Я же вижу. Ты боишься. Ладонь скользнула по чужим плечам, но они лишь дернулись в ответ, словно сбрасывая прикосновение. — Ты прав, я знаю… — От тебя редко такое услышишь. — Это правда. Ты прав. Но вдруг можно еще исправить что-то? Я хочу найти способ. — Я в любом случае… Буду здесь, в общем. Я никуда не денусь, ты же знаешь. “Помогу тебе” так и не прозвучало в воздухе. Дима уже который день гипнотизировал стопку таблеток на столе. Выглядело не слишком заманчиво. Вообще-то пора было давно начать их принимать, но он все не мог решиться. Сначала смутило количество — за один прием и десятиминутный разговор ему выписали столько, что казалось, проще вытащить остатки мозга и заменить на более простое в обслуживании содержимое. Не доверял он этим таблеткам. Поэтому уже третий день они лежали не вскрытые. А Дима… Дима откровенно не справлялся. Он так и не смог заставить себя запихнуть в желудок завтрак и в итоге к концу дня держался на сигаретах и мерзковатом кофе из автомата с работы. На работе, к слову, тоже не ладилось. Официальная рубашка душила, но его уже и так в прошлом месяце оштрафовали за несоблюдение дресс-кода, так что приходилось сцепив зубы подчиниться правилам. От белого шума, состоявшего из звуков принтера и стучания коллег по клавишам, у него разболелась голова, так что домой Дима едва полз под мерзким дождем. Будто весь город за несколько часов превратился в омерзительного вида лужу, ботинки, которые уже пора бы выкинуть, моментально промокли, что тоже радости не добавляло. Наушники сели. Весь ебаный мир был против того, чтобы Дима дошел до дома в нормальном состоянии. На следующий день конечно же заболел. Кое-как прокашлял в трубку, что возьмет больничный, и успел повесить трубку раньше, чем на него снова начали орать. Выползти на балкон покурить тоже оказалось тем еще квестом, но кое-как Дима все-таки продрал глаза и принял горизонтальное положение, для надежности оперевшись на хлипкую железную перекладину, а потом повернул голову и увидел его. Или оно. Он не понял сначала, что это было. Потом где-то в воспаленном мозгу пробежалась мысль, что осьминогу нечего делать на балконе хрущевки, и лишь после этой мысли Дима все-таки сфокусировал на картинке глаз и увидел, что на деле-то осьминог, конечно, был, но только в качестве воздушного шара. Большого такого. И вообще их на чужом балконе привязано было несколько. Выглядело скорее пугающе, чем празднично. — Черт, черт, черт, — где-то внизу чужого балкона что-то усиленно запыхтело. Дима сначала молча наблюдал за то появлявшейся, то исчезавшей макушкой, которая собственно и служила источником пыхтения. Когда он уже докурил, хозяин макушки все же соизволил выпрямиться и почти нос к носу столкнулся с любопытным диминым взглядом. Хозяин макушки неловко крякнул, выдавил “здрассте” и застыл, смотря на Диму аки на музейный экспонат. — И тебе привет, — голос отозвался сильной болью и Дима поморщился. — А я тут это…Это к Хэллоуину, в общем. С праздником вас, — незнакомец с энтузиазмом улыбнулся, но, видя, что Дима его порывов души не оценил, быстро заткнул рот. Дима хотел что-то ответить, но вместо слов из горла вырвался хриплый кашель. Незнакомец на него отреагировал так же, как недавно мама по телефону. — Что ж вы на холоде стоите? Идите домой, простудитесь. Дима, как ни странно, подчинился. И правда, уже руки успели заледенеть, пока он покурить пытался, хотя на улице было не то что бы холодно. Пришлось обернуться одеялом как гусеница, чтобы попробовать снова заснуть, но ровно в тот момент, когда Дима почти забыл о своих проблемах, забывшись сном, какая-то явно не дорожившая жизнью тварь позвонила в дверь. Сначала Дима решил, что сами разберутся, покупать он ничего не собирается и к богу его привлекать не нужно, но гость оказался настойчивее, и после еще трех протяжных звонков Дима все-таки пошел открывать. На пороге стоял незнакомец с балкона. Теперь видимый со всех сторон и оттого еще более противный. И счастливый (противный втройне). — Че надо? — димино лицо явно не выражало всей должной радости. — Я вам тут принес, — незнакомец впихнул ему в руки пакет. — Тут от простуды всякое, а еще апельсины там, витамины же надо, шоколадка еще и я суп варил, вот, решил вас тоже угостить, поешьте горячее, он очень вкусный. Там грибовница, ну, если вам грибы можно, конечно, но там точно все хорошие, я ж не траванулся, но если вам нельзя, то не стоит. В общем, вот. Я Толя, кстати. Переехал недавно. Ну я пойду, мне нужно бежать, но вы поправляйтесь, банку можете занести, когда удобно будет. Дима еще минуты две смотрел на пустую лестницу, пытаясь сопоставить слова про банку, про лекарства и суп между собой, прежде чем все-таки заглянул в пакет. Реально, суп. А еще пакет из аптечки и какая-то еда, словно он тут не простудился, а сдохнуть собрался. Реально так плохо выглядит? Незнакомца звали Толей. И вообще он уже был никакой не незнакомец, ведь, когда Дима сподобился вернуть банку из-под супа, открыл дверь в одних штанах и с мокрой головой, что уже автоматически переводило его как минимум в категорию “знакомый”. На грани с категорией “забавный чудик с кудрями”. Незнакомец, то есть уже Толя, решил штурмом брать димины категории, по одной за раз. Дима уже и не помнил, когда в последний раз так близко с кем-то сближался. Казалось, моргнул, а на его диване уже кто-то с ногами сидит, рубится в приставку и матом кроет димино начальство, рядом спит, надравшись в сопли в рандомную пятницу, и жизнь больше не кажется такой уж паршивой и грустной, потому что рядом вот это вот странное, вот это вот удивительное абсолютно существо, а больше никого не нужно и ни с кем не хочется. Весь масштаб пиздеца Дима осознал, как-то ночью утыкаясь носом в чужую макушку. Когда внезапно оказалось, что вот прямо здесь и сейчас можно либо заканчивать свою жизнь, либо никогда больше Толю от себя не отпускать. Ни за что на свете. Толя оказался умнее, он всегда каким-то таинственным образом оказывался умнее, особенно в тех вещах, которые включали в себя взаимодействие с людьми. Да и во всех остальных тоже. Перетащил свои вещи в квартиру, оставил зубную щетку рядом — себя тоже оставил рядом, чтобы даже до самого недалекого типа в бандане дошло — и остался. Насовсем. С поцелуями, походами в кино на последний ряд и всем таким — всем, чего бы Толя ни захотел. Дима был готов на все. — Ты удивляешь меня в последнее время. — Чем? — Давно ты стал таким… сентиментальным? Раньше, если что-то повторялось больше двух раз, ты говорил, что это закономерность и порядок, а теперь так отчаянно борешься за них. Почему? Это уже даже не третий, таких было больше тысячи, но ты все равно. Я люблю твое упрямство, это правда, но просто не понимаю иногда. Почему ты так напряжен? — Я совсем не напряжен. Напряжение — удел людей. Мне просто не нравится это, кажется, мы где-то допустили ошибку. Я где-то допустил ошибку, а я просто ненавижу ошибаться, — фигура тяжело опустилась на пол, разнося эхо далеко за пределы их неуютного жилища. — Нет плохого в том, чтобы иногда уподобляться людям, — на плечо опустилась ладонь и вторая фигура села рядом. — Но, боюсь, в этот раз мы перепробовали все. Они уже подошли к краю. — У тебя никогда не было чувства, словно все это уже происходило? Типа, не обычное чувство дежавю, а как будто ты уже видел это все раньше? Вдруг мы все-таки живем в симуляции? Что думаешь? — Толя болтал ногами, сидя в зеленом коридоре больницы. Такой цвет все время заставлял Диму недовольно передергивать плечами. Ему не нравилось бывать в больницах с той травмы на байке, после которой на руке остался глубокий выпуклый шрам, а за байк он больше так и не садился — не потому что было страшно, просто на новый так и не удалось накопить, а старый оказался всмятку. Когда Дима об этом рассказывал, Толя всегда поджимал губы и отворачивался. Ему не нравилось думать, что если бы хоть что-то пошло по-другому, они бы никогда не встретились через два года после этой аварии, на соседних балконах. Он нередко говорил, что самые страшные кошмары для него — это те, в которых Димы нет и никогда не было, что все их отношения были просто глупым сном — и утыкался носом в его шею, бурча, что, кажется, без Димы его просто не станет. — Думаю, что хочу забрать результаты и свалить домой. Тут пиздец. — Дима нахохлился, но покосился на него с заметным беспокойством. — Ты как? Не холодно? — Да я в полном… — прежде чем Толя успел договорить, на его плечи приземлилась чужая кожанка. — …порядке. Ты слишком волнуешься. — Ты грохнулся в обморок! — Дима поджал губы. У него эта сцена до сих пор перед глазами стояла, как Толя внезапно замолк, перестал бухтеть о чем-то — уже не важно было, о чем — и через секунды послышался жуткий грохот. А потом нашатырь, которого не нашлось в аптечке, вода на лицо, скорая и изо всех сил держаться, чтобы не зареветь, сжимая бессознательное тело в руках. Сейчас Толя был уже живее всех живых, только еще бледный и немного дрожащий, потому что отопление в этой чертовой больнице едва грело, а вез его сюда Дима в том, в чем было. — Просто переутомился. Не парься так сильно. — Толя закатил глаза. — Ты так и не ответил на мой вопрос. Тебе не кажется, что все знакомо? Например, я уверен, что автомат с бахилами находится вот прям там справа, хотя я никогда, заметь, никогда не был в этой больнице! — Семенов вы? Заходите, — его чувственный монолог прервала медсестра, высунувшая голову из-за двери. Кажется, именно ей Дима в панике пихал документы в руки, пока его самого оттеснили от Толи и приказали ждать в коридоре. Сейчас его снова оставили ждать, но теперь прогноз был более оптимистичный — Толя хотя бы держался на ногах. Дима все равно нервничал до тех пор, пока дверь не открылась снова и кудрявая макушка не показалась на глаза. — Добби официально свободен, носок не дали, но дали рецепт на кучу каких-то витаминов. Будем добывать их из бургер кинга. — он все еще был бледным. — Сказали, что я пидорас и за режимом сна не слежу. — И что? — Дима нахмурился. — И я пидорас, — Толя кивнул головой в подтверждение. — Ну и там по мелочи давление высокое, кофе сократить, жрать нормально. — Значит никакого бургер кинга, — Дима фыркнул. — Я сварю тебе кашу. — Я ухожу обратно в обморок немедленно! Признаться честно, Дима был не самым идеальным партнером. Совсем нет. У него были проблемы и загоны, он был грубым мудаком и по пьяни мог разнести всю квартиру в щепки в худшие времена, так что, возможно, он и заслужил все это. От зеленых стен тянуло блевать. Он ненавидел больницы, а конкретно эту — больше всех. После сна на скамейке в коридоре все тело болело, а он так и не понял, спал ли вообще или просто лежал все это время с закрытыми глазами — состояние было все таким же дерьмовым, от усталости пошатывало и тошнило еще сильнее, а проходяшие мимо медсестры косились больше с подозрением, выглядел Дима скорее всего так же кошмарно, как и чувствовал себя. В палату пустили только ближе к полудню. Дима уже сам себя не помнил и в каком-то полубреду положил голову на самый край кровати, чтобы никак не потревожить обмотанные вокруг провода. Отрубился крепко, а когда открыл глаза, Толя начал откровенно ржать. — Давай ты, может, домой пойдешь? Выглядишь хуже, чем я, — разулыбался и тут же закашлялся. Толя… держался. Казалось, что все происходящее волнует его куда меньше, а седые волосы здесь появляются разве что у Димы, каждый раз, когда приходится ловить чужое неловкое холодное тело, когда приходится прижать к себе, но не слишком сильно, потому что Толя словно тает и может сломаться от любого неосторожного касания. — Ну все, — он смеется, вычесывая новый клок волос. Дима наблюдает, как кудри падают в раковину. — Будешь плохо себя вести — я всем расскажу, что ты спишь с плешивым тощим мужиком, так и знай. Толя смеется. Дима унимает дрожащие руки, стоя над ним с жужжащей машинкой. Страшно. Очень-очень страшно. Дима плохо спит. Толя рвался уйти на диван, чтоб не будить его посреди ночи кашлем, пришлось убеждать, что не разбудит. Не будит, действительно, каждый час Дима открывает глаза лишь для того, чтобы взять его за руку, проверить — еще теплая. Поправить одеяло и прижать к себе покрепче, потому что знает, чувствует — Толе по ночам очень холодно. Толя теперь всегда мерзнет, и Дима старается, как может, согреть его. Словно, как в тех старых сказках, если огонь потухнет — Толя уйдет. — Я запрещаю тебе тратить на меня деньги, понял? — Толя фыркает и ругается на него пять минут. — Отсидишь немного, ничего страшного. — Коть, это монополия. Я отдам тебе все мои деньги, — Дима улыбается, но все равно оборачивается на Толю каждые две минуты. Проверить как он, поправить свитер, когда будильник прозвенит — вручить таблетки. — И в жизни тоже. От работы тошнило. Казалось, что скоро от усталости Дима и сам упадет в обморок, просто выблюет все, что есть внутри. Он не сказал Толе ни слова о том, что взял еще одну подработку, не сложно, закончит быстро, зато сможет оплатить этот сраный счет за лечение и немного отложить. Скоро ведь праздники. Гирлянда над их кроватью перегорела, надо что-то сделать. Надо найти Толе подарок, хотя он точно будет говорить, что ему ничего не нужно. Денежный вопрос целиком и полностью лег на Диму, но он не жаловался, просто старался как мог, даже если сам валился на кровать, а сил не хватало даже на быстрый душ. Он поскользнулся на льду и пизданулся коленями. Ночь была просто омерзительная. Ноги задубели, но приходилось идти дальше — на последний автобус он опоздал, а такси выходило слишком накладно. Противное ощущение скребло грудь, с каждым шагом, казалось, становилось все труднее и труднее идти. — Все, я так больше не могу. Дима обернулся, но никого не увидел. Показалось, должно быть. Кто будет, кроме него, шарахаться в темноте. Он тяжело опустился на заснеженную лавку и попытался вытащить телефон, чтобы набрать скорую или хоть кого-то, потому что перед глазами нещадно плыло. Было тяжело дышать. — Боюсь, тебе это не поможет, — он обернулся на голос и вздрогнул. Готов был поклясться, что секунду назад темной фигуры не было рядом. Человек откинул ткань с головы и улыбнулся. — Толь? Что ты тут забыл? Тут пиздец как холодно, давай домой… — Дима договорил и сам же осекся. Чужое лицо — толино лицо — ему казалось совсем незнакомым, зыбким. — Ты не Толя. — Боюсь, что нет. — мужчина с лицом Толи поднял голову вверх и улыбнулся. — Нам бы не помешало поговорить. — Я не могу. Мне нужно домой. Там мой… меня ждут. Я должен о нем позаботиться, — последние слова сорвались сами, Дима не успел захлопнуть рот и недоуменно моргнул. — Все хорошо. Я не отниму ни секунды вашего времени. — незнакомец протянул ему руку. Она не была ни горячей, ни холодной, она едва ощущалась, когда Дима взялся за нее и честно старался удержаться. Шел за чужой фигурой как в тумане, но иногда дергался назад, в сторону дома. — Я не могу, правда. У меня же там… — по спине прошел холод. В горле застрял горький ком и он так и не смог выговорить до конца. — Он еще жив. И будет жив еще достаточно, но об этом позже. В какой именно момент все поменялось, Дима не понял, но заметил, что руки перестали коченеть от холода, а дорога сменилась чем-то… он не мог объяснить. Впереди не был ничего, кроме чужой фигуры, за которую он цеплялся, как за якорь, чтобы не потеряться. Дима не понимал, когда и что ему говорить, а горло все еще сдавливал страх, не перед незнакомцем, страх оставить Толю одного слишком надолго. Хотя чужим словам он почему-то верил. — Думаю, ты заметил, что в последнее время у него все не очень хорошо со здоровьем, — человек наконец подал голос. — Потому мы и пришли. Точнее, я должен был лишь проводить тебя. Из-за вас кое-кто стал несколько эмоционален, поэтому… Поэтому ты здесь. — Где “здесь”? — Дима осмотрелся. В кромешной пустоте изредка что-то вырисовывалось, но он не понимал, что именно. Уставший мозг отказывался фокусировать внимание и бить тревогу, да и в целом делать хоть что-то, чтобы спасти своего хозяина. — Вы, люди, зовете это домом. — человек — Дима не был уверен, являлся ли тот на самом деле человеком — повернулся к нему. — Понимаешь ли, есть причина, по которой твоему, кхм, человеку так плохо. — Что еще за причина? — Диме все происходящее казалось просто еще одним дурным сном. И из этого сна надо было бы уже выбираться. — Ты. — Что ты несешь? — Ты — причина, по которой ему становится хуже. И тебе лучше сейчас унять свой гнев и слушать, иначе он снова умрет. — Снова? — Дима и правда затих. Волна ярости, поднявшаяся в нем, сошла на нет. — Что с ним? Ты знаешь? Мы уже у стольких врачей были, они без конца меняют лечение и сами не знают, что происходит. — Ты слушаешь, но не слышишь меня, — человек цокнул языком и снова потащил его куда-то. — Это все происходит из-за тебя. — Я виноват? Что я делаю не так? — его грудь сдавило отчаянием. Не уберег, не уследил, не смог справиться. — Нет. Я не умею объяснять. Делай это сам. — В смысл… — Дима вздрогнул, когда что-то коснулось его плеча. Он застыл, не в силах выдавить из себя хоть слово, смотря в себя же, как в зеркало. И снова давящее чувство в груди напомнило ему о том, что это — не он. — Я ничего не понимаю. — Прости меня, — тот, первый, исчез, но второй остался перед ним, виновато поджимая губы. — Я все объясню. Я — Ордо. Мы вас создали. Диме уже не казалось, что он находится в дурном сне. Все воспринималось на автомате, словно так и должно было быть, словно по-другому и быть не могло. Ордо вытирал щеки, но продолжал говорить. Он помнил каждого и о каждом пытался рассказать ему что-то. Будто пытался почтить их. — Мы поняли, что такие, как вы, появляетесь снова и снова. И что каждый раз.. так. Мы не знаем, почему вы взяли наши тела или, наоборот, мы взяли ваши, знаешь, нам тут докладывать некому, но вы всегда движетесь по одной и той же линии. Вы созданы друг для друга. В твоей вселенной и во всех других. И в каждой… все кончается одинаково. Понимаешь? Мы пытались изменить все, перебирали варианты, но мы не в силах остановить это. — То есть… он все равно умрет? — Дима искривил губы. — Ты за этим меня вытащил? Чтобы сказать, что шансов нет?! — Не совсем, — Ордо неловко сжал рукам мантию. — Я не уверен, но, возможно, он будет жить, если тебя не будет рядом. — Отлично. Еще варианты? Я не собираюсь бросать того, кого люблю, из-за прихоти тупого эгоистичного божка! — Не говори так. Ты не видел их! Не видел, как они были вместе и как… все происходило. Ты бы понял меня, — Ордо опустил голову еще ниже. — Так покажи. Думаешь, будет что-то хуже, чем то, что я вижу каждый день? — Дима пожалел о своих словах, стоило им сорваться с губ. — Нас никто не потревожит, — Толя говорил хрипло и тихо. — Присядь, поговори со мной. Я ведь все-таки добрался… Дима прижался к нему, потом отпрянул, нащупав вместо руки лишь культю под плотной повязкой из грязных бинтов. Толя поморщился от боли, погладил его здоровой рукой по плечу. Горячие слезы пропитывали военную форму. — Не прижимайся так, я слишком грязный, — он пытался усмехнуться, но получилось издать лишь хриплый вздох. — Побудь со мной. Я очень скучал. — Будешь? — Дима протянул ему сигарету и заправил волосы за ухо. Надо было успеть проветриться до прихода домой, чтобы родители не почуяли запах, но сдвигаться с места не хотелось. Здесь было очень уютно. — Почему ты обычно не носишь очки? Он частенько видел, как Толя на первой парте щурится и не может разглядеть доску, но принципиально не надевает очки, хотя они есть, сейчас же вот надел. — Раньше ломали часто. Ну, мне нос и очки заодно. Предкам приходилось новые брать. Не хочу так же опять. Толя не выглядел как тот, кого бьют. Скорее, как тот, кто бьет сам, но Дима не лез. Он запихнул в рот еще один приторно-химозный эклер. Дома таких сладостей не было, хотелось взять парочку, чтобы угостить младших, но умом он понимал, что выпечка не дотянет до праздников. — Спасибо, — он неловко посмотрел на Толю. — За что? — За то, что помог. И вообще. Просто спасибо. — Просто уходи, пожалуйста. Ты еще можешь уйти, я разберусь, правда, не надо… — Детка, я трахал пастора этой церкви на алтаре. Это мой дом. — Ты просто псих, — Толя расхохотался, падая на кровать. — Выследить чужой адрес и прилететь с другого конца света ради стрима с вебкамщиком. Я же говорю, псих. Ты меня даже не пугаешь уже. — Я не собирался ничего делать, просто захотел. — Дима улыбнулся ему. — Если мне нужно будет заплатить еще сотню тысяч, чтобы увидеть твою улыбку, то почему бы нет? Дима тяжело дышал, привалившись к стене. Под чужим телом медленно расползалось пятно крови. Он сполз на пол, тяжело дыша, перевел взгляд на открытую дверь, снова на тело, и осторожно подполз к нему, прижимая к себе. Он был на свободе, вот она, открытая дверь наружу, подальше от подвала и сумасшедшего парня, заточившего его сюда несколько месяцев назад. Только это было уже не нужно. Он не хотел наружу, только лишь отмотать время на несколько минут назад и разжать руку, в которой слишком долго держал нож. Их было много. Слишком много. Дима не был уверен, сколько это продолжалось. По щекам градом катились слезы, когда он все же поднялся с пола. — Значит, другого выхода нет? — Это же будет предательство, он проснется, а меня нет! Я даже не могу с ним попрощаться. Что я скажу ему? “Прости, так будет лучше”? “Прости, но со мной ты умрешь”? Он останется совсем один. — Он не будет один, — Ордо покачал головой. — Если получится… не будет, я обещаю. — Дай мне, — Дима сглотнул, бесшумно заходя в спальню. — Дай мне немного времени. Я хочу попрощаться. Он осторожно опустился на кровать и погладил прохладную щеку. Толя не шелохнулся, только слабо дышал через раз, тихо кашляя в подушку. Дима улыбнулся дрожащими губами и зажмурился, чтобы не зареветь. — Котенок, мне надо уехать. Ради тебя. Но я обязательно… обязательно буду тебя любить. Всегда-всегда. Я… может быть, мы когда-нибудь… Только ты живи, пожалуйста, я договорился, тебя прикроют. Толя завозился и приоткрыл глаза, слабо улыбаясь. — Где ты был так долго? Я снова заснул без тебя. — Задержался, прости. Спи. Я буду рядом. Толя знал, что мир полон странностей. Он не искал объяснений или каких-то невероятных совпадений, но любил подмечать забавные вещи. Откуда-то знал, что скрывается за следующим поворотом, листал книги, чувствуя зуд в затылке, словно он это уже читал и даже может пересказать сюжет… но никогда не оказывался прав в этом. В последнее время все чаще ему казалось, что он что-то забыл. Что-то важное. Но если так крепко забыл, может, оно и не было важным. Пришлось стереть из телефона около десяти будильников — какой такой умный человек их ставил почти каждый час — и замирать на полпути к столу, неловко обращая внимание, что порции-то две. Он всю сознательную жизнь жил один. Ну, кот не считался. Может, зима так на него влияла. Толя чертыхнулся, убирая вторую кружку в раковину, и взял трезвонящий телефон. — Привет. Ага, да. Нет, прости, у нас были планы на праздники. В смысле, у меня. Только я… — он поджал губы. — Не помню, какие. Потом напишу, хорошо? Может приеду. — Почему ты снова выглядишь так тоскливо? — Хаос подкинул в небо пригоршню мерцающих звезд. — Я думал, ты хотел этого. — Хотел. Но я… они должны быть вместе. А я даже не нашел способа дать им хорошую жизнь. Он теперь останется совсем один. Он ведь все помнит, — Ордо накрылся мантией с головой. — Он не обязан был уходить. Все остальные отказались. У него был выбор и он сделал его. — А если он будет несчастен всю свою жизнь? — Он будет. Но он будет помнить, ради чьего счастья он это сделал. — Думаешь, я поступил правильно? — Думаю, ты сделал для них все, что мог. Остальное они делают сами. Думаю, я бы сделал это для тебя, будь мы такими же. — Какими? — Людьми.