Пока часы 12 бьют

Ночной Токио мерцал огнями из окон жилых домов, а в небе изредко сияли вспышки салютов тех, кто решил начать чуть раньше. Из Резиденции Акасаки, на высоте птичьего полета, это выглядело бы куда зрелищнее, словно ты мог коснуться этих огоньков, однако Михаэль сейчас находился в двухэтажном коттедже где-то на окраине Токио, где празднества были такими же шумными как дома в Германии. Оперевшись на подоконник, немец смотрел куда-то вдаль, погрузившись в мысли. Он никогда не воспринимал этот день как что-то необычное: день в календаре сменился, последняя цифра года увеличилась, а жизнь никак не поменялась. Новый год всегда означал новый гоночный сезон, новые поездки, новые результаты, но никогда что-то особенное. Даже не было тоски по “традиционному” семейному застолью, отец даже не удостоил его ответным звонком, и лишь мать позвонила поздравить их с сестрой, и напомнить, что она их очень ждет дома. Михаэль лишь горько усмехнулся в тот момент. Эта ночь могла пройти тоскливо, если бы входная дверь с хлопком не распахнулась, а в дом вошёл ее непосредственный хозяин, смахивая снег с курчавых темных волос на ковер. Вот и ответ, что Михаэль делал почти-загородом без сестры – Коуки Саватари. Его настоящий и единственный соперник в этом месте, его единственный друг в этой короткой жизни, его… –Михаэль, помоги, а? –вывел из мыслей блондина звонкий молодой голос. –Там, кстати, опять снег пошел хлопьями. Коуки передал несколько пакетов в руки Беккенбауэра, а сам тряхнул головой, словно собака, которая избавлялась от ненужной влаги на шерсти после дождя. Михаэль отнес пакеты с алкоголем и закусками на стол, на котором уже стояли несколько блюд, ожидавшие возвращение Саватари – за час до праздника они оба обнаружили, что в коттедже не было ни одной бутылки горячительного, поэтому Коуки, как ответственный (иногда) человек, взял на себя обязанность обеспечить их ужин бутылочкой дорогого шампанского. Пока Саватари переодевался в спальне, вытирая волосы, Михаэль расправился с пробкой на бутылке, ограничивать тихим хлопком. –Да уж, открывать шампанское на подиумах посредством удара о пол намного эффективнее. –на звук вышел Коуки, уже приведя себя в порядок. –Оставив половину бутылки на себе и соперниках, половину на полу, а себе - пару глотков. –дополнил Михаэль, разливая бутылку по бокалам, предварительно закинув в каждую лед. –Зануда. –шутливо вкинул Коуки, ловко обходя Михаэля, придерживая его за талию, чтобы пробраться к холодильнику. Михаэль, привыкнувший к таким воздушным касаниям и подколкам, никак не отреагировал, оставляя шампанское на столе, а взгляд изумрудных глаз устремился в витражное окно. Японец, тем временем, достав нарезанные овощи из холодильника, которые там стояли до победного, обратил внимание на смену настроения Михаэля: –Хэй, все впорядке? –рука мягко легла на щеку немца, привлекая внимание. Михаэль вновь вернулся в “настоящее”, слегка щурясь. –Необычно так. Я всегда проводил этот день в кругу семьи, а теперь… –Ты жалеешь? –Резко спросил Коуки, не желая тянуть кота за хвост. –Нет. –Чёткий и быстрый ответ. –Просто непривычно. А ещё не привык готовить на Новый Год. –Что-что, а готовишь ты балдежно. –Саватари притянул к себе ближе Михаэля, целуя в щеку. –Рецепт мамы. Она прислала для Агнес, но она все равно в клуб умчала, как только узнала, что я буду с тобой, напоследок скинув его мне. Вся эта нежность воспринималась теперь привычно. Их отношения все ещё были в тайне от многих, лишь сестра Михаэля знала, но в такой момент, когда они были вдали от городской суеты и камер, можно было позволить и поцелуй в щеку, и объятие со спины. Хоть Беккенбауэр сам отвечал на них реже, Коуки компенсировал это своей любвеобильностью и способностью чувствовать эмоции этого немецкого айсберга: он знал когда стоит отступить, знал когда Михаэль позволяет тактильность. Без слов, без вопросов, только чувства. –Прекрати хандрить, иначе потащу на улицу, как циферблат пробьёт нули. –не отпуская талию Беккенбауэра, начал привычную воодушевляющую песню Коуки, которая Михаэля поначалу раздражала, а потом полюбилась как вещь, которой ему не хватало все 20 лет. –Даже не смей… ты же знаешь, что в снегу окажешься ты, а не я. –Шутливо ответил Беккенбауэр, легко улыбаясь, смотря в карие глаза в полутьме, которые в вспышках салюта приобретали красивый янтарный окрас. Коуки ничего не ответил, лишь нежно поцеловал Михаэля сначала в щеку, потом в губы, прижимая парня к себе ближе, а Михаэлю ничего не оставалось, кроме как ответить на аккуратный, бесстрастный поцелуй, пока на улице прогремел очередной салют. –Спасибо, что приехал. –прошептал Саватари в губы напротив, гладя сильную спину немца, желая отразить все свои чувства в эту минуту. Михаэль промолчал, не зная как ответить. Сначала он ненавидел это место, желая вернуться в первый же день, однако сейчас он стоял в обнимку с тем, кто его чуть не выбросил с трассы, с тем, кто на постоянной основе царапал его машину в кузовных битвах, с тем, кто не дал ему заскучать в чужой стране. –И тебе спасибо. –спустя несколько секунд все же ответил Беккенбауэр, отпуская японца, чтобы сесть, наконец, за стол. Оставалось 20 минут, лёд уже успел растаять в их бокалах, но еда все ещё сохраняла комнатную температуру. В зале играла какая-то ненавязчивая инструментальная Lo-Fi музыка, которую заранее настроил Саватари на колонке, свет был приглушен, а само застолье было почти молчаливым, с редкими разговорами о планах и целях: Михаэль все также мечтал о мировом уровне в гонках, а Саватари лишь хотел жить эту жизнь счастливо, кто знает, получится ли эти планы совместить? Рано говорить, но они сейчас здесь, сидят за одним столом, касаясь ног друг друга в поддерживающем жесте. Циферблат показал 4 нуля. Саватари поднялся, протягивая руку Михаэлю, чтобы выйти с ним на прохладную лоджию, где заранее были подготовлены теплые кофты. Салюты приумножились, стали чаще, громче, ярче. На улице было много людей, детей, а дворовые кошки с собаками попрятались, чтобы переждать громкие хлопки. Коуки обнял Михаэля со спины, привстав на небольшую ступеньку, чтобы небольшая разница в росте не испортила столь романтичный момент. А Михаэль молчал. Молчал и наблюдал. В изумрудных, всегда холодных глазах отражались разноцветные огни и впервые в них не было тоски, .