Прости, бать.

      Канун Нового года всегда суматошный: с традиционным утренним недосыпом и безбожно пролитым доппио на воротник светло-синей парадной рубашки — единственной, вот только-только привезённой из химчистки, хотя и нечаянно забытой на три дня подряд; с людьми повсюду — на дорогах с заторами в двенадцать блядских баллов из десяти по три часа на одном проспекте, в общественном транспорте (в котором, к слову, Денис ясно чувствует себя жалкой балтийской килькой в шпротах, когда его в холодное, грязное автобусное стекло вжимает какой-нибудь жирный вонючий мужик за тридцать), в бесконечных очередях в супермаркетах и переполненных лифтах; с пригоршнями хвоинок, разбросанными и тут и там в подъездах, и закрытыми алкогольными стендами.       Этот год, к сожалению, был таким же. Типа, в прямом, а не переносном смысле; одно и то же, из года в год. Денис не переносит эту поразительную идентичность ровно столько, сколько и лактозу, — то есть, как можно с лёгкостью догадаться, ни хуя. На ту туристскую базу выбраться снова не удалось из-за неожиданно возникших завалов на работе…       Стоящая на столе банка пива с каждой секундой всё привлекательнее и привлекательнее.       Господи Боже, ну кто так, бляха, делает, а?! Выйти прямо тридцать первого декабря, без сокращённого рабочего дня, который по закону быть, вообще-то, обязан.       Гореть Вам, гражданин начальник, в геенне огненной сотни лет за этот выдающийся ебанизм.       А так, если подумать, ничего страшного ведь, что и в этом году выехать даже из города не вышло, что опять работа… Не особо и хотелось к родне с чужой фамилией — Чманаева, Чманаева, Чманаева; да так просто нельзя, мать, с ума ты посходила вконец! — в пригород на скоростной электричке сломя голову мчаться.       По приезде, как только до отчима расстояние вытянутой руки останется, Денис от внутреннего порыва точно не сдержится — огреет в челюсть с правой раза два; так, для профилактики, словно он в девятом классе знакомится с «новым папой».       Нового папы, блять, быть никогда не может. Он один-единственный!       Видимо, смерть отца очень сильно по матери ударила, что она с великого горя решилась заполнить зияющей пустотой рану в своём разбитом сердце другим мужчиной, заполнить им. Михаилом Витальевичем Чманаевым — «твоим новым папой, Деня», омерзительным, гнилым человеком, который совершенно ей не подходит.       Ни вечным запахом семечек, перекрывающим запах блевоты от его майки-«алкоголички»; ни своим пренебрежением к ней и остальным женщинам, потому что они женщины; ни непреодолимой силы, обломовской ленью и вечным лежанием на диване (мам, он же на твоей шее просто сидит, как ты этого не понимаешь?); ни вечно нарушенными обещаниями; ни разбитой посудой из милого семейного сервиза; ни первой и последней поднятой на маму рукой в четвёртой четверти девятого класса…       Покойный отец не моргнул бы и глазом — убил бы на месте за это, не боясь отсидеть приличный срок в тюрьме за убийство по сто пятой статье уголовного кодекса.       А Денис в стороне и не остался: тогда своему отчиму три зуба выбил и нос сломал. Теперь тот расхаживает с коронками из стали с золотым напылением, на которые ушли три маминых зарплаты и за которые ещё пришлось скрепя сердце извиняться потом.       Сдох бы этот Миша как можно скорее, а то уже невозможно просто; он в печёнках прижился, как в папиной квартире. Самый настоящий паразит — из тех, с уроков биологии в школе, которые в задницах скота обитают припеваючи, — а не благородный кавалер, мамин муж или папа.       Никогда.       Ящинский не жалеет ни отчима, ни за то, что ему врезал; ему жаль собственную мать, потому что она такая вот у него дурочка. Но Денис почти никогда на неё не обижается; всё понимает, знает же, каково это, на собственной шкуре.       Первый год после смерти отца для него тоже проплыл мимо, почти в тумане за толстым запотевшим стеклом. Со временем взор на жизнь, протекающую вокруг, стал куда яснее, но в итоге мало что изменилось, если смотреть со стороны.       А матери, наверное, в разы хуже, чем ему: Дениска-то — это абсолютная копия собственного отца в расцвете сил и молодости.       Чтобы маме полегче было и самому не видеть в отражении зеркал папку с чёрно-белых фотографий из семейного альбома, Ящинский волосы свои покрасил. В чёрный цвет. А что такого? Девчонки из колледжа говорили, что ему пойдёт, — пошло вроде, ничё так. Голову этой краской, правда, жгло тогда адски и от кожи она едва-едва отмылась, но, к счастью, обошлось без аллергии или чего там.       Пришлось потерпеть немного, и ничего — мужик!       Мама изменений в своём единственном сыне не заметила — она на него вообще давно не смотрит. Фотографии Денис сам не присылает, потому что не фотографируется в принципе (эти селфи — всё-таки бабская или гейская тема, а он не из этих, не то что некоторые из Финляндии своей), по видеосвязи с ней не разговаривает. Раз в месяц созваниваются на минут пять, чтобы поболтать о том о сём — и всё на этом.       Да, такие уж бывают наикрепчайшие, родственные связи.       Денис смотрит на настенные часы и видит время: сейчас половина одиннадцатого ночи.       Гражданин начальник его ненавидит.       Офис целиком давно опустел: первые ушли, как только доделали всю порученную им на сегодня работу, вторые просто свалили (внимание, спойлер: у них будут большие проблемы после новогодних каникул), третьих отпустил сам начальник за состроенные глазки или типа того. А Ящинскому ещё делать примерно до хуя, хотя он сделал ровно столько же, сколько и первые, между прочим.       Гражданин начальник точно его ненавидит.       Денис свалил бы тоже с радостью, если бы не два ёбаных предупреждения, которые этот уебан вынес ему накануне просто так. Ну, или не просто так, а (немного) за дело: за нарочно испорченные отчёты за ноябрь месяц и драку на рабочем месте с клиентом. Следующее предупреждение окажется последним; его обосрут, уволят, снова обосрут и оставят без заработной платы на ближайшие полгода (и то, если повезёт). Поэтому ничего он не прогнулся под систему и начальство; это вопрос об элементарном выживании в непривычной среде обитания.       Деньги позарез ведь нужны… Моральный ущерб по решению суда этому пострадавшему ещё до конца января выплачивать, а то мозги ебёт и ебёт без конца и края.       Ящинский вытер потной холодной ладонью лоб, прокручивая колёсиком мыши на следующую страницу в Ворде, и бегло проверил оформление дописанного за три часа документа. В целом похоже на то, что должно быть по той замудрёной методичке: шрифт, интервалы, абзацы, ровные таблицы, выравнивание…       Быть может, и так сойдёт? Хрен с ним. Домой сильно хочется, есть хочется так же, а переделывать начальник всё равно заставит: доёбывается после второго вынесенного предупреждения он знатно, ни на йоту не уступая тому бедному потерпевшему. В рот их обоих Денис ебал. По самую глотку. Заразы этакие!       Да и Новый год сегодня в конце концов…       — В пизду, — выносит ожидаемый и оправданный вердикт Ящинский и отмахивается рукой от тягостных внутренних дум. Синяя ручка выскальзывает из его руки и падает на пол. Денис чуть отъезжает на колёсиках, кстати говоря, до полнейшей жути неудобного кресла от стола, нагибается вперёд и, отыскав ручку, хватается за неё. Поднимаясь, прикладывается головой и громко шипит: — Да блять! Ебучий случай!       Денис выпрямляется, пиля взглядом своё рабочее место.       Если бы этот стол сгорел вместе с офисом (и начальником… ну, желательно… пожалуйста), он был бы так счастлив. Дед Мороз, так сложно, что ли? Зажал, а? Всё же всем людям хочется небольшого, но приятного новогоднего чуда.       Ящинский же не так много просит: всего лишь спалённый нахуй офис. Он был хорошим мальчиком в почти прошедшем году… Ладно, не совсем хорошим мальчиком. Но надо же округлять в его пользу.       Тёмный монитор компьютера его заебавшийся от всего подряд мозг обрабатывает с небольшой задержкой — спустя четыре с лишним секунды.       — Чё? Э, какого хуя? — Ящинский подъезжает к столу ближе, судорожно хватается за мышку и дёргает ею. И ничего не происходит. Что и следовало ожидать. — Твою ж мать! Ну нет, Господи, пожалуйста…       Молясь Господу Богу, он опускает взгляд вниз и видит потухший индикатор системного блока. Компьютер выключился. Сам.       — Да ну нахуй! Серьёзно?!       Видимо, и Бог тоже ненавидит его.       Денис ударяет кулаком по кнопке и включает компьютер. Он, садясь, откидывает голову на кресло и роняет ноги на стол. Бесконечная загрузка Windows XP действует на нервы. Пора бы начальнику обновить эту операционную систему на компьютерах его любимых и уважаемых сотрудников, в существование которой в современности некоторые вообще с трудом верят.       Загрузка всё ещё идёт, а Ящинский не знает, куда ему деваться. Через полчаса охранник погонит его отсюда на все четыре стороны. Если хоть чего-то будет не хватать с автосохранением Ворда, он физически не успеет восполнить пробелы до одиннадцати.       Вот тебе и новогоднее чудо. Заебись, ничего не скажешь!       Денис выдыхает. Ну, с другой стороны… его рабочее время почти закончилось, верно? Можно и бахнуть. За распитие спиртных напитков на рабочем месте может от гражданина начальника нехило так влететь — ага, прямо вместе с третьим предупреждением, — но Денис так расстроен, что ему стало кристально поебать.       Ящинский тянется к желанной банке пива. Он уже представляет, как оно стекает по горлу, согревает изнутри, успокаивает своим присутствием в его организме.       И вспоминает о своём обещании, данном погибшему отцу прямо перед кончиной, что никогда не угробит его лучшее воспитание желанием выпить или сторчаться и будет самым хорошим сыном на планете Земля.       Банка в руке не холодная.       Прости, бать.       Он делает глоток. Ящинский оглядывается, чтобы увидеть, случился ли конец света от того, что это всего лишь пиво, а потом пьёт снова. Конца света не наблюдается, но на душе до омерзения тошно.       Быть хуже точно не может, думает Денис.       На следующее утро он просыпается в постели с Владиславом Корнецким, и это ебаная катастрофа.