Amor Vincit Omnia

      Иногда ничего нельзя поделать.       Совершенно ничего.       Вдыхать морозный зимний воздух – и слышать отголосок его духов. В толпе искать взгляд светлых выразительных глаз, будто он мог внезапно оказаться здесь, что иррационально и глупо до безумия. У него свой мир, совершенно непохожий, и границы с миром Джерома никогда не пересекутся даже в самых смелых мечтах. Но так плевать на это, когда хочется верить.       Он.       Простуда и бредовый сон.       Джером перепробовал всё. Вряд ли помогли бы таблетки – обычный анаприлин или лекарство от лихорадки.       Отрицание и игнорирование не спасли. Бегство сделало только хуже: довело до состояния болезненной ломки. Стратегия забыться и отвлечься не принесла результатов, лишь больше увязал, как в болоте, потому что ни на миг не отпускало. В психологии разбираться тоже оказалось не вариантом, но Джером всё равно с завидным упорством пролистал все статьи, которые смог, в поисках ответа. Нашёл ли? Нет. Зато только больше убедился, насколько влип. И ему это нравилось.       Ага.       Сначала пугался как огня и силой отгонял от себя странные мысли, даже совсем мимолётные и неоформленные. Не понимал, откуда и почему они возникли, но на подобные вопросы уж точно ответов никогда не было. А если всё же кто-нибудь отыщет, то пусть вручат гению медаль. Вскоре Джером привык, смирился, отпуская ситуацию, когда понял, что бесполезно, но не хотел знать, к чему мысли вели в итоге. Однако нежелание – пустой звук. Джером выяснил чуть позже, окончательно признав поражение.       Это не первая его любовь, но точно последняя.       Почему последняя?       Джером знал точно, что таких, как Готье, не существовало больше. Ни у кого не было такого же красивого смеха, такого же острого ума, справедливых, непоколебимых установок и тихого голоса. Взгляда, который будоражил кровь и заставлял чувствовать себя особенным.       Ни у кого.       Он носил в кармане светлых джинсов мятный Dirol; на дорогом телефоне сверкала подвеска из розового бисера, сплетённая младшей сестрой. Ворот белоснежной рубашки часто чуть помят и расстёгнут на верхнюю пуговицу. Волосы в небрежном беспорядке, будто только встал с постели. Образ отпечатался под закрытыми веками, был выжжен в памяти, словно следы на коже от горящих сигарет, и точен до малейших черт.       А самое главное – чувства оказались взаимны.       Джером не услышал этого. Понял по тем взглядам, которые кидал на него Готье: обречённым, с ярким мерцанием надежды, переливавшейся на дне светло-серой радужки. По улыбке, немного дрожащей, и тихому смеху над шутками, любым, в том числе и самым откровенным попыткам оказаться ближе. Готье оказалось прочесть проще, нежели себя самого. Ничего удивительного. У Джерома часто так – трудности с переплетениями мыслей в себе, но очевидность намерений других.       Проклинать Скэриэла или молиться на него за то, что придумал тот план со знакомством? Джером несмело выбрал второе.       Сейчас бегло рассматривал книжные полки, приглушённые в свете настольной лампы золотые буквы на корешках. Впервые оказался в комнате Хитклифа.       Готье спустился на первый этаж, чтобы принести сок, который благополучно забыл взять заранее. Скорее всего, это было лишь отговоркой для того, чтобы хоть немного собрать ускользающий меж пальцев контроль. Хитклиф пригласил на вечернюю игру в приставку час назад, словно они ещё могли себе такое позволить: отдохнуть, а не обсуждать детали действий Скэриэла. Иллюзия.       А у Джерома не было выбора. Всё внутри кричало «да», одновременно сладко сжимаясь от ужаса остаться с Готье наедине. Батлер бы всё отдал за такую возможность, но это не значит, что он не боялся.       Если подумать, его последняя любовь точно обернётся катастрофой, после которой всю недолгую жизнь будет чувствовать ломоту в рёбрах. Даже если исключить Скэриэла, наконец набраться смелости и признаться себе, что слишком поздно останавливать – всё ещё не было шанса. Сын одного из самых влиятельных лиц в стране, чистокровный с ветвистой родословной: интересно, существовала ли в целом по мнению общества подходящая ему партия?       Однако это завораживало – недостижимость. В глубине души запрет неумолимо порождал протест. Джером находил в безвыходности то, ради чего можно было отдать своё сердце, так неправильно сложилась искалеченная личность. Романтично звучало – да, глупо и смертельно – миллион раз да. Однако себя уже не исправить и не перекроить по разрозненным лоскутам заново. Поздно.       Готье тоже понимал обречённость положения, потому пытался бежать, одновременно не в силах противиться притяжению, что сковало обоих. Только не сломай ноги, любовь моя. Folie à Deux. Они оба больные.       Наверное, это стоит обсудить.       Или стоит никогда не обсуждать вовсе.       Что более правильно?       — Скэриэла нет в Центральном районе? — уточнил Готье, едва прикрыв за собой дверь.       — Если бы был, я бы не пришёл, — ответил Джером.       Опасно давать Лоу поводы не доверять. Джером имел в виду это, но получилось двусмысленно в свете прошедшего разговора о желании узнать друг друга получше и своих неосторожных резких ответов, а ещё бесчисленных, не всегда удачных попыток наладить контакт. Словно всегда предпочёл бы Скэриэла, но с недавних пор это не было правдой.       Готье сухо улыбнулся, вновь против воли откровенно показывая, что на самом деле задет словами.       — Садись, где хочешь, — послышалось отдалённо.       Только Готье подошёл и поставил графин на стол, как тут же был притянут за запястье ближе. Джером не мог позволить оставить всё как есть: не с того начали. Хитклиф не сопротивлялся, и тень мрачных мыслей, затаившаяся в чертах бледного лица, исчезла, уступая место интересу.       И смущению.       Серые глаза смотрели пристально; слышно, как Готье затаил дыхание в ожидании дальнейших действий. Собственное сердце предательски пропускало удары. Эндорфины от вида и близости действительно подобны наркотику: прекрасно, пронзительно и смертельно.       — Мы хотели отвлечься, а не говорить о нём, — подчеркнул Джером. Подумал немного и коротко добавил: — А я пришёл, чтобы увидеть тебя.       Это сработало моментально.       Странно, потому что Джером точно знал: по большей части в таких ситуациях вёл себя как идиот и говорил не то, что нужно. Даже жест притянуть – смело до безумия и появления неясной слабости в коленях. Однако Готье понял. Его искренняя улыбка вспыхнула на очерченных губах: ослепительная и почти счастливая.       — У меня редко получается перестать думать о том, что происходит сейчас, — честно поделился Готье, через секунду её теряя, — в Запретных землях и... Нет. Везде. Кругом всё не то, чем кажется, а я до сих пор слишком наивен и во многое верю.       Он не ждал ответа. Небольшая честность, повисшая в пространстве между ними. Ещё одна. Сколько откровений уже было?              Джером думал, стоило ли спросить, о чём именно Готье говорил. Решил, что не это нужно. Но тогда что необходимо? Надо ли... Внезапно ком встал в горле из-за накатившей волны нерешительности. А осознание, что до сих пор держал Готье за руку, общей позы и опасно-тягучей близости окончательно сбило с толку, делая совсем беспомощным.       У него настолько тёплая кожа.       Мягкая, почти бархатная.       Ощущения – словно огромный яркий сигнал «стоп» в голове. Отказ системы, движение невозможно. Разумные мысли и подавно не складывались.       Джером и Готье не настолько часто касались друг друга, чтобы к этому привыкнуть. В основном потому, что ещё только чертили невидимые границы, и оба переживали первый опыт, двигаясь наугад. Осторожно выясняли, что нравилось им и партнёру. Часто прикосновения выходили неловкими, но всегда оставались до отчаяния желанными.       И не стояли настолько близко, чтобы можно было разглядеть изгиб ресниц.       Готье заметил, что молчание перетекло в другое русло: видимо, крошечные изменения в выражении лица выдали Джерома. Хитклиф опустил взгляд вниз и понимающе кивнул.       — Хотя, если ты будешь реагировать так почаще, я, пожалуй, забуду, что мир вообще существует, — с улыбкой в голосе произнёс он.       — О, заткнись, — взмолился Джером, но попыток отстраниться не предпринял.       Более того, подавшись неясному порыву, едва заметно наклонился и уткнулся кончиком носа в светлые растрёпанные волосы, улавливая отдалённые нотки шампуня. Жаль, нельзя до них коснуться, но возможно...       Возможно?       — Так заткни меня, — внезапно прошептал Готье и замолчал. Головы не поднимал, явно не решаясь заглянуть в глаза после произнесённого.       Воцарились долгие секунды тишины.       Джерому не могли послышаться эти слова, хотя ему до последнего казалось именно так. Однако он не настолько придурок, чтобы не распознать отчётливое предложение. Флирт для обоих – и только между ними – хоть и естественное, но ещё не настолько простое явление.       Хотелось до потери пульса.       Если бы Готье знал, насколько сильно.       Более сокрушительного желания Батлер не ощущал и с чем сравнить понятия не имел. Но решиться впервые поцеловать отчего-то страшно, словно после назад дороги точно-точно не будет. Да и не только это волновало: боязливо накосячить. Слишком легко всё испортить, особенно когда ощутимо дрогнули пальцы, сжимая крепче запястье Готье, и дыхание сбилось.       Вероятность похоронить момент из-за неопытности всё же напрягала больше всего остального, создавая между Джеромом и Готье хрупкий барьер.       Хитклиф повернул голову, и шелковистые пряди тепло сверкнули на свету.       — Не хочешь? — послышалось неуверенное и слабое, словно Готье и в собственных словах засомневался.       — Хочу, — быстро оборвал Джером и попытался объяснить: — Просто...       Он разозлился на себя и заткнулся. Не знал, как именно сказать, чтобы не прозвучало нелепо. Что «просто»-то?       Я не умею целоваться? От слова совсем?       Жесть, блять.       А ещё лучше варианты фраз есть?       Хитклиф давал время и не перебивал, терпеливо ожидая продолжения. Подходящие слова по-прежнему не находились, мысли путались в голове, а оставлять Готье теряться в догадках было больше невозможно. Тот мог бы и сам взять ситуацию под контроль, сделать первый шаг, как бывало иногда, но явно не понимал, нужно ли, да и правда хотели ли этого в целом. Потому и не двигался.       Джером, сгорая от неловкости, понимая, что у него оставался единственный вариант окончательно не испортить момент и, наконец, сделать уже хоть что-нибудь, осторожно положил свободную ладонь Готье на талию.       И притянул его ближе к себе.       Готье мгновенно и резко поднял голову.       Взгляды пересеклись. Сердце рухнуло вниз от волнения. Отступать уже поздно, даже если все невидимые миллион «после всё будет по-другому» давили, словно каменная плита. Новый шаг точно усложнит отношения, запутает, привяжет сильнее в период, когда подобного позволить себе кровь из носу нельзя.       А не плевать ли?       Поцелуй с Готье стоил любых последствий: даже пусть никогда не повторится или окажется первым поцелуем из тысячи. И особенно такой: когда были в безопасности – без назойливого режущего вида пыльных укрытий, где прятались от посторонних глаз, – имея в запасе много времени, чтобы проявить естественную робость, а не вынужденно прятать её.       Дыхание перехватило. Счёт пошёл на секунды, когда Джером всё же решился.       Пришлось немного наклониться и закрыть глаза, ведь очертания мира предательски пошатнулись, сосредотачиваясь в сером блеске напротив, а в последнем слишком легко потерять себя.       Найти губы Готье оказалось просто, будто сработало врождённое чувство, заложенное глубоко внутри.       Накрыть их своими – проще вдвойне.       На удивление мягкие и податливые, тёплые, со вкусом туманного обещания и мяты.       Приятно. Очень приятно.       А когда через секунду с губ сорвался едва слышный тихий вздох, который Готье не контролировал, стало совсем восхитительно. Незнакомые ощущения достигли кончиков пальцев, вызывая лесной пожар в груди, и кровь стремительно прилила к щекам.       Джером отстранился, думая, что прошедшего времени достаточно, да и хотелось бы в полной мере осознать случившееся, чёрт возьми. Однако единственное, что мог анализировать сейчас, это оглушительный стук сердца, делавшего кульбиты в груди, да отрывки мыслей, рушившихся, словно карточный домик от лёгкого щелчка пальцев.       Но, вопреки своей же логике и намерениям, Джером моментально поцеловал снова. Наверное, всему виной было то, что Готье смотрел затуманенно, словно опьянённый самим присутствием Джерома, безумно счастливо, и губы его припухли.       Джером отпустил запястье Готье и вплёл пальцы в светлые волосы, фиксируя голову, не давая отстраниться. Талию сжал крепче, ощущая обжигающее тепло изгибов.       — Я... — сбивчиво произнёс Готье, пытаясь на секунду оторваться от губ, что получалось слабо, — о боже...       Вскоре он бросил попытки что-либо сказать. Всё его существование свелось к чуткому беспрерывному преследованию Джерома.       От первого соприкосновения языков прошлась по телу незнакомая, ломающая и пронзительная дрожь. Джером мгновенно углубил поцелуй, поддаваясь сокрушительному желанию это сделать.       Восхитительно, и собственный тихий вздох показался отдалённым, не имеющим значения.       Теперь это стало жизненно необходимым: изучить то, как реагировал Готье на каждое движение и бережное касание. Что, если медленно провести языком по зубам или нёбу Готье, или прикусить мягкую нижнюю губу, а затем слегка оттянуть её? Разве существовало во вселенной что-то более важное? Потрясающе чувствовать, как Хитклиф прижимается ближе, давая ощутить жар своего тела, стоило только осторожно погладить поясницу, провести ногтями по задней стороне бледной шеи или слегка потянуть за волосы. И при этом до сих пор заставляя Готье делить один воздух на двоих, ни на миг не отпуская его.       Джером потерял счёт времени, пытаясь отыскать ответы на все-все вопросы.       Даже самые крошечные вопросы.       Готье отстранился первым, прислонившись лбом ко лбу Батлера, и неровно, тихо дышал, будто только что пробежал марафон. Сердце замерло в ожидании, пока пальцы трепетно вырисовывали неясные узоры на талии Готье.       — Ещё, — севшим голосом попросил Хитклиф.       Разве можно было ему отказать?       Джером, действуя интуитивно, оставил короткий поцелуй на точёной скуле. Бледная кожа манила, бархатная, вызывающая волнительный трепет. И внутри всё плавилось от того, что теперь «можно». Провести кончиком носа по линии челюсти, прикоснуться губами – долго! – к чувствительному месту за ухом. Восторг переплёлся с любовью и ещё с чем-то ослепительным, больше напоминающим щенячью радость или похожим на сумасшедшую нежность. Джером бы задумался над этим, если бы не был так сильно занят.       Но вскоре неловкость дала о себе знать с новой силой. Вместе с тем, как наконец губы вновь встретились и языки соприкоснулись в мягком танце, Джерома обдало терпким жаром с ног до головы. Внизу живота завязался тугой узел.       Возбуждение сложно с чем-либо спутать. Сейчас оно и ненавистно, потому что ещё слишком рано для чего-то большего, и сладко, словно можно забыться лишь в одних безжалостно-топких поцелуях, находиться на границе предвкушения, не ступая дальше.       Не помогало и то, что Готье стоял очень близко: соприкасались бёдра, с каждым неосторожным движением посылая ток по нервам. Невольно последними словами проклиналась лёгкая ткань брюк. Тем более, что и взаимное возбуждение Готье оказалось очень легко почувствовать.       Грудь задевала грудь. Ощущение ладонью тепла поясницы Хитклифа не оставило шанса.       Джером отстранился.       Готье посмотрел на него и рассеянно моргнул, приходя в себя. Это отчего-то показалось безумно милым.       — Помогло отвлечься? — мягко спросил Джером и нехотя убрал руку с ровной поясницы Хитклифа, напоследок пройдясь подушечками пальцев у линии пояса брюк.       — Да, — со смешком отозвался Готье, — очень. Я могу целовать тебя часами, — доверительным хриплым шёпотом поделился он, чем несказанно удивил.       И в сотый раз покорил: сам того не зная, он вновь отвечал на этот глупый, незаданный, бессмысленный вопрос «почему?», мучивший Джерома длинными ночами. Именно на тот самый, что, казалось, не имел ответа.       Да, — подумал Джером, нежно перебирая светлые пряди между пальцев, — только часы для нас – мало, Готье. Вечность. Что скажешь?