Мы не справляемся / We can’t manage

Цирея трясущимися руками потирает покрасневшие колени. Она медленно раскачивается, надеясь, что никто не увидит её сидящей в этом месте, за деревом. Ей нужно взять себя в руки. Она всего лишь ассистировала, а её мать только что родила ребенка, но продолжает работать, так почему Цирея не может этого сделать? Почему ей так больно? А её маме так же больно? Или Цирея просто слабая? Цирея изо всех сил пытается вспомнить то, что не было связано с той ночью, и из-за этого справляться с чувствами ей становится ещё труднее, чем сейчас. Она не может вспомнить ритуалы; она не может вспомнить, какие действия нужно выполнять при каком заболевании, и она не знает, когда нужно выполнять определенные действия. Что, если она пропустит какой-то шаг? Что, если она выполнит их в неправильном порядке? Скажет что-то не то? Она могла принести больше вреда, чем пользы. Она не может действовать в таком состоянии, из-за неё кто-нибудь может пострадать. Что, если что-то случится, и только она будет иметь возможность изменить ситуацию, если рядом не будет ее матери? А если что-то случится с её матерью? Что Цирея будет делать? И даже заучивание последовательностей действий может ей не помочь. Что, если она застынет? Что, если она будет плакать так сильно, что всё вокруг будет расплываться? Что, если она не сможет связаться с Эйвой? Что, если она не сможет связаться с Эйвой? У Циреи болят колени из-за того, что она постоянно сидит на них рядом с мамой. У Циреи болят руки из-за того, что она так крепко сжимает мамины инструменты. У Циреи болит голова из-за того, что она так сильно концентрируется. У Циреи болит спина из-за того, что она сутулится. Цирея — тсакарем, и ей нужно учиться. Однажды она может стать тсахик, и она не хочет потерпеть неудачу. Если она потерпит неудачу, то может кому-то навредить. А Цирея не хочет никому причинять боль. Цирея не знает, что делать. Цирея не знает, что делать, но она знает, что устала.

***

Цирее продолжают сниться кошмары. В основном они одинаковые. Или, по крайней мере, очень похожи. Хрипы Нетейама, небо в огне, крики Нейтири. Она видит, как плачут Ло’ак и человеческий мальчик по имени Паук. Она видит, что плачет и сама. Но она не помогает. Она ничего не делает. Всё было таким светлым, как раз на пороге наступления темноты. Это походило на насмешку, ведь вокруг творились ужасные вещи. Но потом единственным оставшимся светом были тени, разбросанные вокруг костра, который они окружили. Было достаточно темно, чтобы Цирея с трудом могла разглядеть, что происходит по сторонам. Было достаточно темно, чтобы жёлтые глаза Салли казались ярче, чем обычно. Яркие, но более тусклые, чем она видела их раньше. Было достаточно темно, чтобы она не могла отличить слезы от воды или кровь от тени, если бы Цирея не пригляделась как следует, но ей не хотелось этого делать. Ей хотелось отвести взгляд, но она ни разу этого не сделала. Цирея никогда раньше не боялась океана. Но в ту ночь океан был тёмным и опасным, и ей стало страшно. Она помнит, что чувствовала себя так, словно, если она сойдет со скалы, её унесёт течением и она не сможет вернуться обратно. Море — её дом, но в ту ночь оно казалось ей чужим. Цирея не знает, как с этим справиться. (Если море становится для неё чужим, не станет ли она чужой самой себе? Океан внутри тебя и снаружи. Она — это море, а море — это она.) Большая часть её снов всегда связана с Ло’аком. Она видит, как его руки, окровавленные, молодые и дрожащие, прижимаются к груди брата, чтобы остановить кровотечение. Это не помогает, и он снова и снова качает головой, глядя в небо, словно спрашивая предков, почему. Она видит, как отец парня отталкивает его в сторону. Она видит, как дрожат руки Ло’ака, когда он пытается стереть с них кровь, царапая их собственными ногтями, только добавляя больше крови к той, что уже на его руках. Цирея видит, как хватает его за руки, когда он пытается потереть их о камень, чтобы избавиться от этого, боясь, что юноша поранится. Она видит, как он прижимается всем телом к Нетейаму, словно пытаясь защитить его. Она видит, как будто со стороны, с высоты птичьего полета: Ло’ак оставляет на её лице пятнышки крови, когда, коснувшись девушки, оставляет её. Оставляет её на скале. (Её лицо всегда искажено, она никогда не может полностью разглядеть себя. Лицо Ло’ака всегда чистое и незабываемое. Она не знает, что это значит. Она вообще не понимает, что всё это значит.) Она не знала, где они, и не знала, где она сама. Все было повсюду, и всё было нигде. (Цирею преследуют глаза Нетейама, которые она оставила открытыми, но не способными видеть. Она помнит, как ей тоже хотелось, чтобы у неё не было возможности видеть, но потом она сразу же передумала. С её стороны было несправедливо отказываться от того, что Нетейам больше не мог делать. Ей хотелось, чтобы он моргнул, глядя на неё, хотелось, чтобы он мог видеть. У него были красивые глаза. Цирея со стороны видит, как она нежно закрывает его глаза одной рукой.) И она видит себя, с высоты птичьего полета, так и собственными глазами, в панике пытающейся смыть кровь с Нетейама, чтобы его семья не увидела этого, когда они вернутся (если они вернутся). Цирея слышит, как извиняется, вытирая его тело влажным обрывком своей набедренной повязки. Она не хотела причинять ему боль, хотя и знала, что ему больше никогда не будет больно. Ей снится, что она сидит рядом несколько часов, шепча Нетейаму о цветах восходящего солнца, как будто это поднимет ему настроение. Она слышит, как что-то бормочет Эйве, но не слышит, что именно. Может быть, она умоляет. Может быть, она ругает. Может быть, она просто повторяет её имя, снова и снова. Цирея не знает, имеет ли это значение в любом случае. Иногда Нетейам умирает, а она остаётся там, рядом с ним, отчаянно пытающаяся остановить его кровотечение, но ничего не помогает. Иногда ей снится, что рядом с ней Тук и Кири, и Цирее приходится смотреть, как, по её собственному мнению, они отреагируют: Кири осторожно лежит на груди у брата, а Тук цепляется за его руку, тянет за неё, как будто пытается позвать его поиграть. В этих версиях она по-прежнему ничего не делает. Она сидит и плачет. Она никогда ничего не делает. Иногда не Нетейам, а Ло’ак лежит, истекая кровью из раны, которая никак не закроется, и Цирея смотрит, как она сама плачет, трясется и задыхается, и не понимает, что это значит для неё самой. Иногда она задается вопросом, не плохой ли она человек, когда видит, как Ло’ак снова и снова умирает в её снах. Почему ей это снится? Девушка задается вопросом, почему её сны такие мрачные. Она не хочет, чтобы они были такими. Она хочет, чтобы её сны были мирными. Такими, какими они были раньше. Иногда она слышит, как Нетейам говорит: — Я хочу домой… И эти его слова наталкивают Цирею на мысль о том, что ей не удалось заставить его чувствовать себя как дома. И она смутно осознает, что это была не её вина, что здесь действовали другие факторы, но она думает, что могла бы сделать больше. Она знает, что в клане не так уж много людей, которые были настроены приветливо, и жалеет, что не разозлилась на Ао’нунга, когда он был груб с ними. Но Цирея также знает, что она никогда не смогла бы сделать океан для них таким же домом, каким он был для неё. Нетейам слишком сильно любил лес. Цирее кажется, что он воспринимал лес как часть самого себя. Или, может быть, он сам был частью леса, так же, как она является частью океана. Ей кажется, что он никогда бы не смог соединиться с океаном так, как это сделал Ло’ак. А ещё Цирея видит себя, видит, как она раскачивается взад-вперёд, боясь, что они не вернутся за ней. Боялась, что они вообще не вернутся. Она видит себя стоящей в стороне и наблюдающей, как семья переживает потерю одного из своих близких. Все только что вернулись с поля боя и покрыты незаживающими ранами. Куда бы она ни посмотрела, она видит что-то, от чего ей снова хочется плакать. Даже находясь далеко от моря, она не может удержаться от слез. И когда Цирея просыпается, она вспоминает, как Ло’ак обнимал её, когда они вернулись к ней. Он прижал её к груди и гладил по голове, а она плакала. Почему она так поступила? Она должна была отодвинуть его. Почему она позволила ему это сделать? Ей следовало держать его на расстоянии.

***

Иногда, если солнце светило в нужную сторону или если ракушка определенного цвета оказывалась под водой в нужный момент, Цирея могла поклясться Эйве, что кровь Нетейама снова окружала её, смешиваясь с морем. И иногда, посреди ночи, когда никто, кроме неё, не спит, а она чувствует себя слишком уставшей, чтобы обращать на это внимание, Цирея задается вопросом: а что, если Эйва просто не заботится о том, чтобы им помочь?.. Она задается вопросом, не сделали ли они что-то не так.

***

Цирея стоит у кромки леса, беспокойно ожидая появления Ло’ака, слегка покачиваясь на пятках. Она очень устала, но не хочет пропустить прогулку. Учитывая, насколько сильно она в последнее время сосредоточена на своей работе в качестве тсакарем, они теперь редко видятся. Только в эти нескольких часов в неделю. Иногда чуть дольше, если они с Ло’аком оба не могут заснуть в одно и то же время и оба выходят из своих маруи. Даже если, признаваясь честно, она хочет лишь лечь под деревьями и проспать как можно дольше, она знает, что Ло’ак поможет ей почувствовать себя лучше. Ей нравится, как он рассказывает истории, и то, как его хвост виляет совсем не так, как у неё, и то, как он улыбается ей. На самом деле, юноша теперь редко улыбается. Вообще-то, раньше он не так уж часто улыбался. С ней всё будет в порядке. — Рея? Цирея тихо вскрикивает и быстро оборачивается. Ло’ак поднимает руки вверх, а заодно и брови. Он казался обеспокоенным. — Ты в порядке? У тебя мешки под глазами, — парень опускает одну руку, но поднимает другую, чтобы нежно погладить костяшкей пальца у неё под глазом. — Тебе нужно спать чуть больше, Рея. У него тоже мешки под глазами. Цирея слегка улыбается и качает головой. — Я в порядке. Пойдем, я хочу прогуляться, — восклицает она, тянет его за руку и увлекает в лес. Она отпускает его руку ещё до того, как они исчезают за деревьями. — Чем ты занимался? — Они научили меня ловить рыбу. Думаю, сейчас у меня все хорошо получается. Сначала у меня определенно не получалось. Твой брат смеялся надо мной. — Прости, Ло’ак, — фыркает Цирея. — Я поговорю со своим братом, ты ведь только учишься. Ло’ак тихо посмеивается. — На самом деле, это не проблема. Честно, — сказав это, Ло’ак замолкает, и Цирея смотрит в сторону, чтобы понять, что он чувствует, по выражению его лица. Обычно ей это удается, если он не прячет своё лицо. А он часто его прячет. — Я толкнул его несколько раз. Я удивлен, что он тебе не сказал, — говорит Ло’ак и снова замолкает. — На самом деле я не жалею об этом, но я не хочу, чтобы ты на меня сердилась. Цирея улыбается и закатывает глаза. — Я не сержусь. Но Кири была права: мальчики могут быть очень глупыми. Ло’ак удивленно смотрит на неё, когда она хихикает, прикрывая рот руками. Он тоже начинает смеяться. — Да, наверное, это так. Только не говори ей, что я это сказал. — Не скажу. Ло’ак отодвигает с её пути очередную ветку. Она не думает, что он осознает, что делает, но ей это нравится. Цирея качает головой. — Как прошел твой день? Чему ты учишься? — спрашивает её Ло’ак. — Что? О, в основном, я все еще пытаюсь научиться проводить церемонии исцеления. Это… у меня трудные времена. Многому нужно научиться, — говорит Цирея. — Я помню, — кивает Ло’ак. — Что ты имеешь в виду? Ты готовился стать тсахик? — тсахик нередко становились мужчины, но, насколько Цирее было известно о племени оматикайя, у них, как правило, были только женщины-тсахик. — Что? О, нет. Когда я был маленьким, я иногда помогал своей бабушке. И Кири, как раз перед тем, как мы уехали, тоже тренировалась. У неё это действительно хорошо получалось. Я просто помню, что это требовало больших усилий. Цирея улыбается, думая о том, как Ло’ак, будучи маленьким мальчиком, помогал своей бабушке и бегал по деревьям. Она пытается представить себе их жизнь до нападения. — Ао’нунг, когда мы были маленькими, ходил за мамой по пятам и подражал ей. Ему нравилось носить её одежду. Лоак фыркает. — Боже мой, всю? — Да, он надевал всё. На самом деле, это было мило. Ло’ак снова смеется. — О, да, это… — он фыркает. — Это мило. Я обязательно скажу ему об этом. — Ло’ак, нет! — резко выдыхает Цирея. — Он разозлится на меня! Он будет очень зол, если узнает, что я рассказала тебе об этом! Ло’ак смеется и примирительно поднимает руки. — Хорошо, Рея, я не буду над ним смеяться. Только ради тебя, — шутит он. — Спасибо. Он может быть очень ворчливым. — Да, я думаю, его можно охарактеризовать как ворчуна, — говорит Ло’ак и снова смеётся. — Хотя мне больше нравится использовать другие слова. Ей нравится его смех. Его смех сегодня очень тёплый. Цирея хихикает, но слегка хлопает его по руке. — Тише. Мне придется смириться с его ворчанием, если ты его разозлишь, — говорит она и качает головой. —- Неужели всё так плохо? Я не планирую его злить, а потом отослать к тебе. — Да, иногда всё очень даже плохо, — она делает паузу. — Но не вини себя, с тобой или без тебя, все равно стало бы так плохо. Он всегда был сварливым. И я бы предпочла, чтобы ты всё же был здесь, а не отсутствовал. Ей снова захотелось рассмеяться, когда он покраснел. Юноша был симпатичным. Только она не хотела его смущать. Она улыбается. — Куда мы пойдем сегодня? — Я хочу найти пещеру, если получится. Место, где мог бы жить икран, потому что ваши деревья отличаются от наших, и я не думаю, что они очень нравятся моему икрану. Они в любом случае предпочитают камни. Цирея кивает. — Хорошо, звучит интересно. Я не уверена, есть ли здесь какие-нибудь пещеры. Я не так уж много исследовала. Ло’ак поднимает на неё глаза. Интересно наблюдать, как двигается его «бровь», когда он выражает эмоции. (Ей втайне хочется дотронуться до одной из тонких полосок волос у него над глазом, чтобы проверить, мягкие они или колючие. Цирея думает, что они будут мягкими на ощупь, но стесняется спросить, хотя знает, что он позволил бы ей их потрогать.) — Но ты ведь прожила здесь всю свою жизнь, верно? — Да, но бродить в одиночку перед церемонией икнимайя запрещено. Или, по крайней мере, в горах. Нам разрешено бродить в лесу. По сути, мы нарушаем правила. — О, извини, — Ло’ак опускает голову. Она думает, что ему стыдно. За то, что он позволил ей пойти с ним на прогулку. Или, может быть, он считает, что манипулировал ею, чтобы она пошла с ним. Каким-то образом. Он склонен верить, что во всём виноват он сам, независимо от того, так это или нет. — Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Ло’ак разворачивается, чтобы пойти в другую сторону, обратно в деревню, но Цирея хватает его за руку. — Ло’ак, всё в порядке. Я знаю о правилах и всё равно решила пойти с тобой. Я должна извиниться перед тобой, если уж на то пошло, учитывая тот факт, что ты не в курсе наших правил, — объясняет девушка, и парень начинает качать головой, отвергая её извинения. Цирея поднимает руку, останавливая его. — В любом случае, как только ты достигаешь определенного возраста, взрослые обычно не обращают внимания на то, что ты уходишь, за исключением особых обстоятельств. Цирея качает головой. — Ты уверена? Мы можем вернуться. Вместо этого ты можешь научить меня ловить рыбу на копье. В любом случае, у тебя это получается лучше, чем у твоего брата, — говорит он. Его голос звучит серьезно, но она определенно не так хороша, как её брат. — Я была бы лучшим учителем в сборе урожая, а не в охоте. Я умею охотиться, но у меня это не так хорошо получается. Вообще-то я планировала научить тебя собирать урожай раньше, — Цирея не поясняет, что значит «раньше», но Ло’ак кивает, как будто ему всё ясно. — Извини, что забыла. Ло’ак пренебрежительно машет рукой в её сторону. — Не беспокойся об этом, Рея. — Нет, я прошу прощения. У меня в последнее время проблемы с запоминанием. — Ничего страшного, у всех нас бывают такие дни, — Цирея не может понять, пытается ли он утешить её или проигнорировать причину, по которой она не научила его собирать урожай. Раньше. — Как малыш? Я видел Ао’нунга с ним некоторое время назад. — О, — восклицает она. Ей нравится эта тема. — У него всё хорошо! Он стал лучше плавать, хотя ещё не может нормально ходить. — Это интересно, — фыркает Ло’ак. — В моей деревне всё по-другому. Я имею в виду, мы все довольно рано начинаем обучаться всему, но с вами, ребята, не сравнимся. Цирея слегка смеется, но затем спотыкается и чуть не падает на землю, прежде чем Ло’ак хватает её за руку, чтобы поддержать. — Ты в порядке? — спрашивает он. — Я в порядке, я просто… — она замолкает, чтобы перевести дыхание, — просто споткнулась о корень. Спасибо. Парень наблюдает за ней, пока девушка вновь ловит равновесие, и медленно отпускает, когда она кажется достаточно уверенно стоит на ногах. — Ладно, — говорит Ло’ак, растягивая слово, чтобы показать свою подозрительность. — Кстати, Тук хочет хочет как-нибудь пойти с нами. Ну, на одну из наших прогулок? Я сказал ей «нет», но она не слушает. Особенно меня. — Да ладно, звучит круто! Почему она хочет к нам присоединиться? — Ничего особенного, она просто хочет, чтобы мы помогли ей — хотя я не знаю, зачем ей понадобилась моя помощь — собрать ракушки, чтобы вплести в волосы. — Я могу помочь с этим. Когда? Цирея качает головой. — Через пару… э-э… — Ло’ак обеспокоенно смотрит на неё. — Ты продолжаешь качать головой. Ты в порядке? Цирея кивает. — Да. Да, я в порядке. У меня просто… просто немного кружится голова. Ло’ак морщится, и она хочет рассмеяться, но юноша начинает расплываться. Она ничего не успевает сделать. — Рея? Цирея, что ты имеешь в виду под «кружится голова»? — Не волнуйся, я просто… просто немного устала. Цирея сваливается на землю.

***

Ло’ак падает на колени, его начинает трясти, когда он видит, как девушка всё ещё падает, а потом растягивается на земле. Он подтягивает верхнюю часть тела Циреи к себе на колени, чувствуя, что вернулся в прошлое и борется с бурным течением, где он едва может удерживать голову над водой, а колени то и дело натыкаются на камни. — Рея? Рея! Цирея не отвечает ему. Ло’ак обхватывает её руками и трясет, чтобы посмотреть, откроет ли она глаза, но она не приходит в себя, и юноша выдыхает с отчаянным всхлипом. Он никогда не начинал плакать так быстро. Он подтягивает её повыше, прижимая к своей груди. — Рей… Рея! Цирея, пожалуйста! Цирея всё также не отвечает ему. Ло’ак крепче прижимает её к груди, всхлипывая и уткнувшись ей в затылок. — Рея! — он поднимает руки, разжимая их, отчаянно пытаясь увидеть, не покрыты ли они кровью снова. Не покрыты ли они её кровью. Ему требуется три попытки, чтобы убедиться, что его руки чисты. Он снова обнимает её, пытаясь позвать на помощь, но не может дышать достаточно глубоко, чтобы позвать кого-нибудь. Он пытается разбудить её снова, снова и снова, но в конце концов из-за сильной дрожи становится трудно даже говорить. — Р-Рей, — выдыхает он. — Умоляю… — он прерывает себя всхлипом, не в силах продолжать. Он дрожащими руками гладит её по голове, обхватывает её лицо ладонями и прижимая к себе, как это делал Нетейам, когда Ло’ак был расстроен. Он не знает, как ещё помочь, как ещё заставить себя дышать глубже. Что он вообще делает? Он ничего не умеет делать. (Нетейам бы знал, что делать.) Это не помогает, и Цирея по-прежнему лежит неподвижно, поэтому Ло’ак крепче обнимает ее и пытается проверить, дышит ли она, не убил ли он и ее тоже. Кажется, она не дышит, и он сам, судя по ощущениям, тоже. Ло’ак не знает, хочет ли он дышать.

***

Ло’ак неуклюже лежит на земле, растянувшись на спине, тело Цирейи частично лежит на нем. Он смотрит в небо, хотя солнце обжигает, и земля тоже причиняет боль. У него болит голова. Он не понимает, что происходит, и ему кажется, что он не знает, где находится. Но он знает, что светит солнце и ему слишком жарко. Ло’ак чувствует себя отвратительно. На его волосах и вокруг ушей высохли слезы. На спине у него грязь, прилипшая к телу от испарины, вызванной паникой. Но Ло’ак снова может дышать, даже если ему этого не хочется. Ло’ак успокаивается и поднимает глаза к небу. Он лежит так ещё несколько минут, прежде чем чувствует, что к нему начинает возвращаться ощущение собственного тела. Онемение начинает медленно покидать его. Вновь послышалось пение птиц. Он вновь почувствовал, что с океана в лес летит бриз. Деревья качались и шелестели. Из глубины деревьев донесся крик икрана. До него снова донеслись крики и смех, но уже издалека. Всё перестало быть тихим. Ло’ак щурится от яркого солнца. У него болят глаза. Обычно рядом есть кто-то, кто может ему помочь. Его отец кладет руку ему на грудь. Кири хватает его за руку. Цирея сжимает его ладонь. Нетейам обхватывает его голову руками, как это делает его мама с Тук. Как будто он сын своего брата. Но здесь нет никого, кроме него, и он знает, что ему придется постараться привыкнуть к этому. Ло’ак думал, что привык к одиночеству раньше, когда его самой большой проблемой было то, что все его ненавидели, но он никогда не чувствовал себя более изолированным, чем сейчас. Без брата, без единой души рядом, и с мёртвым телом Циреи, лежащим на нём. Ло’ак очень устал. Ло’ак хочет спать. Тело Циреи было ещё теплым, и Ло’ак знает, что он пролежал так долгое время. Это может быть от солнечного жара. Он не мог сравнить её тело с телом Нетейама, потому что его не было рядом, он не сидел с ними, когда огонь начал гаснуть. Он хотел остаться, лечь рядом с братом и держать Цирею за руку. Когда они вернулись, она плакала. Ло’ак не знал, плакала ли она часами напролет, сидя на том камне в одиночестве, или только начала плакать снова. Он просто обнял её, и она обняла его в ответ. Она обхватила его руками за талию и заплакала, уткнувшись ему в грудь. После церемонии она снова обняла его, помогла ему выбраться из воды и прижала к своему плечу, когда очередные рыдания вырвались уже из него. Обычно она воздерживалась от того, чтобы прикасаться к нему в присутствии людей, особенно их родителей. Но сейчас у них были проблемы поважнее, чем то, что их дочь обнимает ребёнка-демона. Правда, сейчас она не обнимает его в ответ. Но она тёплая. Нетейам не был тёплым, он был холодным. Всю обратную дорогу он был холодным, и Ло’ак помнит, как он лежал на вершине Паякана, одной рукой держа Нетейама, а другой — Цирею, и смотрел в небо, надеясь, что свет ослепит его. Ло’ак никогда не получает того, чего хочет. Цирея теплая, и её люминесцентные метки, хотя и тусклые и плохо различимые при дневном свете, тускло светятся на её теле. И он чувствует, как её грудь поднимается и опускается, лёжа на его теле, совсем чуть-чуть. Цирея дышит. Ло’ак снова разражается слезами, морщась от боли в голове и головокружения, пусть он и всего лишь лежит на земле. Он садится, поддерживая Цирею, чтобы она не упала. Ло’ак начинает осматривать её более внимательно, теперь, когда он может мыслить здраво. Её кожа липкая, а волосы неприятно липнут ко лбу, спине и его груди. Она теплая, но слишком теплая, как будто у неё жар. Её дыхание более поверхностное, чем должно быть. Ло’ак на грани того, чтобы вновь заплакать, отчасти от ужаса, что заставил её так долго лежать на земле, потому что не мог взять себя в руки, но также и потому, что, по его мнению, он никогда ещё не испытывал такого сильного облегчения. Он осторожно опускает её на землю рядом с собой, чтобы он мог встать сам. Он приседает, подхватывает одной рукой её ноги, а другой — шею и прижимает к своей груди. Она обмякла. Юноша начинает бежать, никогда в жизни не двигаясь с такой аккуратностью. Пробегая мимо, он старается смотреть под ноги, стараясь ни обо что не споткнуться и не провалиться в какую-нибудь яму. И хотя он только что провел много времени, лежа на земле в полном неведении, он сосредотачивается на своем окружении, следя за тем, чтобы на них никто не напал. У него болят руки, кружится голова, из-за слёз он плохо видит, но он не останавливается, бежит так быстро, как только может, обратно в деревню. Когда Ло’ак начинает различать вдалеке маруи, он начинает кричать. — Помо… — его голос срывается так сильно, что ему приходится прервать себя на секунду. Он молчал очень долго. — Помогите! Кто-нибудь, помогите! Чем ближе он подходит, тем больше людей смотрят на то, как он маниакально кричит. Они просто пялятся на него, как пялятся обычно, смотрят на него так, словно он монстр, а не просто ребенок. И обычно он чувствовал бы себя ещё более неуютно, подходя ближе к Цирее, потому что знал: никто никогда ничего не скажет о нем в её присутствии. Но сейчас он не может этого сделать. Они, кажется, не знают, что делать, просто пялятся на него с минуту, пока не видят, кто обмяк в его объятиях, и тогда люди начинают разбегаться, выкрикивая по пути призывы. К Ло’аку подходит мужчина, вероятно, чтобы забрать Цирею. Это логично, Ло’ак дрожит, на его щеках высыхают дорожки от слез, и, вероятно, он действительно выглядит сумасшедшим, но он не знает этого человека. Он не знает этого человека, и Цирея находится в его объятиях, и он притягивает её ближе, втягивая плечи внутрь и изо всех сил стараясь прикрыть её своим телом, как будто они не могут видеть её в таком состоянии, как будто так он может обезопасить её. — Нет, отойдите! — Ло’ак шипит, оскалив зубы, и мужчина умиротворяюще поднимает руки, пятясь от них. Хвост Ло’ака бьется позади него, хлеща по сторонам и заставляя других людей тоже отступать. — Отойдите! В течение нескольких минут люди постоянно пытаются подобраться к ним поближе, но никто не может подойти достаточно близко, чтобы Ло’ак не набросился на них. Несмотря на свой юный возраст, многие инстинктивно чувствуют опасность, когда Ло’ак скалит на них зубы. Он реально укусит. Затем люди вокруг начинают расступаться и создавать проход, так как издалека доносится голос Тоновари. — Разойдитесь, мой народ! Разойдитесь! — голос Тоновари эхом разносится по округе, когда он кричит. Он подбегает к Ло’аку и своей дочери, и ему приходится физически напоминать себе, что он не должен подходить и вырывать её из рук Ло’ака. Меткайина, стоящие вокруг, по его команде расходятся, хотя многие остаются неподалёку. Тоновари протягивает руки, готовый обнять свою дочь, как только окажется рядом с ними. Он был немного взволнован, и один раз встряхнул руками. Обычно ему гораздо лучше удавалось сохранять спокойствие. — Ло’ак, отдай Цирею мне. Ей нужно немедленно получить внимание тсахик. Ло’ак, все еще склонившись в защитной позе, обшаривает взглядом лицо Тоновари, словно не знает, кто он такой. Словно он не в курсе. Через мгновение он медленно кивает, позволяя Тоновари подойти и осторожно взять её из его рук. Схватив её, Тоновари бросается в другую сторону, придерживая Цирею за затылок, чтобы голова девушки не болталась из стороны в сторону. Ло’ак на секунду пошатывается, словно вот-вот упадет, прежде чем броситься вслед за Тоновари, не отставая ни на шаг. У него подкашиваются ноги, и временами ему просто хочется упасть, но каждый раз, когда Тоновари забегает слишком далеко вперед, Ло’ак чувствует поступающую к горлу тошноту, как будто, если Цирея пропадет из поля его зрения, она умрет, и это снова будет его вина. Ло’ак очень устал. Все трое подходят к большому маруи. К очень большому, многоуровневому маруи, который, очевидно, был местом отдыха тсахик и оло’эйктана. Сплетенные вручную нити океанской растительности были развешаны и задрапированы перед входом, скрывая внутреннюю часть от посторонних взглядов. Тоновари бросился внутрь, громко и отчаянно зовя свою жену. Он исчез, и всё, что Ло’ак мог видеть, — это легкое покачивание косичек-штор, скрывающих зашедших внутрь людей. Ло’ак слышал громкие, торопливые слова, но не мог отличить их друг от друга. Они слились воедино. У него болела голова, и он хотел броситься внутрь и обнять Цирею так крепко, как только мог, но они не разрешали ему входить, и на каком-то уровне он знал, что и Тоновари, и Ронал, вероятно, ненавидели его по той или иной причине, но сейчас он не мог вспомнить, почему. Что, если она умрет? Что, если Ронал ничего не сможет сделать и девушка умрет? Что, если он сделает это снова? Придется ли ему наблюдать и на этот раз? Придется ли ему увидеть, как Ронал, Ао’нунг и Тоновари, как и он сам, раскрашивают свои лица и заливаются слезами, как только опустят её тело в море? Придется ли это сделать и малышу? Кто будет проводить церемонию? Его родители? Исчезнут ли её следы? Сможет ли она когда-нибудь снова взять его за руку, если он возьмет её? Почему на этот раз это не мог быть он? Ло’ак сидит на сетках, плачет и дрожит. На этот раз он прижимает руку ко рту; он не хочет мешать Ронал, пока она работает, и не хочет давать людям, стоящим вокруг, ещё один повод смотреть на него так, как они смотрят сейчас. Он сворачивается калачиком, обхватывает ноги руками и прячет морду между коленями. Его хвост плотно обвивается вокруг икры. Ло’ак лежит некоторое время, беззвучно рыдая. Его голова начинает болеть всё сильнее и сильнее, и он чувствует, как она пульсирует, но не двигается. Он слышит бормотание Ронал, шаги людей вокруг него, некоторые останавливаются перед ним. Он слышит шепот, шум волн и голос илу, но не голос Циреи. И голоса Нетейама тоже не слышит. — Брат! — кричит Кири. Она подбегает, отгоняя людей от своего брата злобными взглядами и агрессивным размахиванием рук. — Брат, — с облегчением выдыхает она. Ло’ак в отчаянии поднимает голову, когда чувствует, как кто-то хватает его за плечи. Кири опускается перед ним на колени и обнимает его, гладя по затылку. Ло’ак обнимает её за плечи, пряча лицо на плече сестры, чтобы никто из стоящих вокруг не мог видеть его слёз. — Она упала и не хотела просыпаться, — шепчет он ей. — О, Ло’ак. С ней все будет в порядке. Ей оказывают помощь? — Ло’ак кивает, прижавшись к горлу. — Она с Ронал. Кири кивает, продолжая гладить его по голове. — Хорошо. Ронал — хорошая тсахик. Ло’ак тихонько кивает. Они долго сидят, почти не двигаясь. Кири пытается подражать тому, как Нетейам успокаивал их, хотя и знает, что это будет не совсем то же самое. Ло’ак говорит очень тихо, уткнувшись в плечо сестры, не смея поднять глаз. — Спасибо, Кири. Кири улыбается, запечатлевая лёгкий поцелуй на его макушке. — Уэл нати камэйе, брат.

***

Тоновари присаживается на корточки рядом со своей женой, и Ронал позволяет это, хотя обычно она прогоняет его и ругает за то, что он не дает ей покоя. Он проводит пальцами по тёмным прядям Циреи, как делал это с детьми, когда они были маленькими, чтобы помочь им уснуть. — Ты знаешь, что произошло? Почему она осталась наедине с этим мальчишкой Салли? Тоновари глубоко вздыхает. — Нет, я не знаю, что произошло. Они довольно часто остаются наедине, — Тоновари на миг замолкает, потому что его жена коротко фыркает. — Хотя я не уверен, они вышли из-за деревьев. Ронал что-то бормочет, но ничего не говорит. Некоторое время он молчит, пока Ронал продолжает лечить их дочь, проводя мягкими, словно отшлифованными океаном камнями по её лбу и разговаривая с Эйвой. Тоновари снова вздыхает и, протянув руку, кладет её на плечо. — Дорогая, Ло’ак казался… он был в смятении, задыхался от паники. Он… Мне казалось, он едва ли меня видел, — Тоновари наклоняется, чтобы нежно поцеловать Ронал в щеку, затем отстраняется. — Он обливался слезами. Ронал заменяет свои инструменты и продолжает лечить дочь. — Я… — она замолкает на секунду. — Я знаю, — вздыхает она. — Я слышала его. — Ронал показывает в сторону выхода из их маруи. Тоновари кивает и ждет, собирается ли жена продолжать говорить, прежде чем заговорит он сам. — Как ты думаешь, мы должны позволить ему присоединиться к нам? Ронал вздыхает. — Если он не будет мешать, то может зайти. Но он должен сидеть тихо. — Конечно, дорогая, — Тоновари снова целует её в щеку, а затем встаёт. Он подходит ко входу и раздвигает листву, закрывающую вход. Ло’ак неловко сидел, свернувшись калачиком вокруг своей сестры, пока она раскачивала их взад-вперед. Она что-то тихо шептала ему или, может быть, самой себе, но говорила недостаточно громко, чтобы кто-нибудь мог услышать. Его руки обнимали её за плечи. Его голова была прижата к её шее, а Кири прижимала руку к его голове, как будто это она направляла его к себе. Кири сразу замечает стоящего у входа Тоновари, но ничего не говорит, просто продолжает раскачиваться. Тоновари прочищает горло. — Ло’ак? Парень быстро поворачивает к нему голову. Он, казалось, стал более сосредоточенным. Его глаза больше не были устремлены вдаль, хотя и были полны слез. — Ло’ак, не хочешь ли зайти внутрь? Хотя Ронал предпочла бы, чтобы внутри было тихо. Ло’ак дважды моргает, прежде чем кивнуть. Он ничего не сказал, но они с Кири начали выпутываться друг из друга, и парень наконец освобождается. Сестра легонько целует его в висок и, повернувшись, идёт в противоположном направлении. Тоновари отступает назад, отодвигая листву в сторону, чтобы Ло’ак мог пройти внутрь. Парень кивает ему в знак уважения, а затем поспешно подходит к Цирее, чтобы сесть напротив Ронал. Он садится, обхватывает колени руками, а лодыжки — хвостом, кладет голову на колени и смотрит. Он сидит и не двигается. Он просто молча смотрит на Цирею. Тоновари снова садится рядом со своей женой, и Ло’ак не двигается ни на дюйм. Они остаются в таком положении несколько минут. В конце концов, Ронал громко фыркает и откладывает маленькую резную палочку. — С ней все будет в порядке. Она просто очень, очень устала, — она прерывисто вздыхает и трясет головой, приводя мысли в порядок. — Ей не будет позволено заниматься со мной более двух часов в день, и это включает в себя занятия по подготовке тсахик в свободное время. У неё будут обязательные свободные дни, — она пристально смотрит на Ло’ака несколько секунд, пока он не понимает, что она обращается к нему. — О… — его голос срывается, и юноша на секунду кашляет. — Ладно. Эм, я прослежу. Или, эм, попытаюсь. Ронал смотрит ему в глаза, затем резко кивает. — Она так устала, что упала в обморок, хотя, возможно, этому способствовала и жара. Мне нужно, чтобы она проснулась, чтобы я могла проверить её состояние и дать ей воды, прежде чем убедиться, что она проспит столько, сколько ей нужно. — Хорошо, — говорит Лоак.

***

У Циреи раскалывается голова. Вокруг неё раздается тихое бормотание. Она больше не чувствует на себе солнечных лучей, за что она благодарна. Её лоб гладили тёплым камнем. Значит, это её мать. Цирея протягивает руку, пытаясь схватить маму, но её руку ловит чья-то ещё, слишком большая для руки её матери. Девушка пытается открыть глаза, но свет причиняет боль, хотя он, должно быть, тусклый. Она морщится, её лицо искажается от боли, и на лоб ей кладут прохладную ткань. Она медленно открывает глаза. Отец держит её за руку, крепко сжимая её. Одна из рук матери прижимает ткань к её лбу. Ло’ак сидит по другую сторону от неё, стараясь придвинуться как можно ближе, не касаясь её. — Это… — Цирея замолкает, в горле у неё пересыхает. Ронал мгновенно наклоняется в сторону, берёт большую раковину, наполненную прохладной водой, и подносит её к губам. — Пей, дитя. Цирея медленно пьёт воду, пока Ронал не забирает у дочери раковину. Голос тсахик меняется, и она внезапно становится намного злее. — Тебе нужно отдохнуть. Тебе не нужно вставать, и если я увижу, что ты помогаешь кому-либо, кроме себя, я позабочусь о том, чтобы ты не покидала эту маруи, пока не придет время твоей икнимайи. Ты меня поняла? Цирея нерешительно кивает. — Да, мама. А… Я долго спала? — Мы точно не знаем, как долго, но, по крайней мере, несколько часов. — Часов? — Да. Ты была безрассудна и подвергла себя опасности. Цирея смотрит в сторону и как можно незаметнее протягивает руку, чтобы схватить Ло’ака за кончик хвоста, за пушистую часть, чтобы ей было за что ухватиться. Он позволяет ей. Ей становится стыдно. Ронал устало вздыхает. — Цирея. Ты никому не сможешь помочь, если сама не будешь здорова. Ты никому не поможешь, если будешь разваливаться на части. Цирея издает горловой скулеж. Она прикрывает лицо свободной рукой, вцепившись в хвост Ло’ака. Она тихо плачет, прежде чем кивнуть. — Хорошо. Я… — она делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Я буду лучше заботиться о себе, чтобы иметь возможность помогать. Ронал качает головой и очень печально отвечает: — О, дитя, ты должна желать здоровья и себе тоже. Цирея не отвечает. Они сидят в тишине.

***

— Давай, дорогая, — шепчет Тоновари. — Ты тоже должна заботиться о себе, — он встает и протягивает руки, чтобы поднять жену с земли. — Малыш у Ао’нунга? Ронал кивает, затем слегка спотыкается. Она была на ногах уже несколько часов и выполняла свои обязанности, и из-за того, что она была в таком напряжении, когда Цирею привели к ней в таком виде, то чувствовала себя очень уставшей. Тоновари обхватывает её за талию, чтобы удержать на ногах, а затем хватает одну из её шалей. — Пойдем, дорогая, полюбуемся закатом. Когда Тоновари выводил Ронал из маруи, он оглянулся всего на секунду. Голова Ло’ака покоилась на животе его дочери, его косы разметались по ним обоим. Цирея положила руку ему на затылок. Тоновари отвернулся, несмотря на желание расставить их по разным углам комнаты. Небо в это время дня было очень красивым, как и его любимая жена.

***

Цирея накручивает на палец косичку, одну из тех, что лежат у неё на животе. Тело Ло’ака дрожало, как будто ему было холодно, но она чувствовала его тепло. Его голова лежала у неё на животе, но его лицо было отвёрнуто от её лица. Он не издавал ни звука. — Ло’ак? — Цирея нервно замолчала. — Ты в порядке? Он кивает ей в живот, но не отвечает. Она не возвращается к своему вопросу, продолжая играть с его волосами. — У тебя красивые волосы, — шепчет она. Девушка не знает, что ещё сказать. Ло’ак не отвечает. Она берет одну косу и переплетает её с другой. Они продолжают лежать. Его дыхание замедляется. Его дыхание щекочет ей живот, но она ничего не говорит. — Я думал, ты умерла, — тихо говорит юноша, и его голос срывается на слове «умерла». — Когда ты упала в обморок. Она резко выдыхает. — О, Ло’ак. Мне так жаль. Этого… этого больше не повторится. Он слегка качает головой, бусинки на его косичках тихо позвякивают. Ло’ак садится. — Почему ты не сказала мне, что с тобой не всё в порядке? Что ты устала и не могла пойти гулять? Она морщится. — Я… я не хотела, чтобы ты волновался. И мне нравятся наши прогулки. — Рея, ты упала в обморок. Ты упала на землю, не двигаясь и не говоря ни слова, — на лице Ло’ака были кривые, частично высохшие дорожки от слез. Он выглядел усталым. — Теперь я буду волноваться сильнее, чем должен был, если бы ты честно сказала мне, что у тебя трудные времена. И мы можем прогуляться, когда захочешь, я обещаю, но только если это не причинит тебе боли! Она начинает плакать, закрывая лицо обеими руками. У неё болит голова. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь волновался, сейчас слишком много всего происходит. И Ло’ак не знает, что делать. Обычно он никогда не утешает людей. Его самого тоже никто обычно не утешает, за исключением его братьев и сестер. У него это плохо получается. На самом деле, у него нет сильных сторон. Чего он очень боится. Как он собирается это сделать? Обнимать свою мать, когда у неё стресс? Утешать Тук, когда ей снятся кошмары? Сказать Кири и Пауку — и даже самому себе — что они не убожества? Как он может научиться утешать своего отца, как это сделал бы Нетейам, если он едва может разговаривать с ним? Если его отец едва может смотреть на него? (Ло’ак устал.) — Цирея, — говорит он. Она не двигается. — Цирея, ты важнее всего остального, что происходит. Она возмущенно фыркает, и Лоак не знает, что делать. Он не знает, что делать. — Цирея, ты — самое важное, что есть в моей жизни. Ты и мои братья и сестры, нет ничего важнее. Цирея говорит, но её руки заглушают слова, и Ло’ак не слышит её. — Что? Она убирает руки от лица. Её глаза наполнены слезами, такие большие и такие печальные. Она выглядит усталой. — А как насчет тебя самого? — спрашивает она. — На каком уровне значимости ты находишься сам для себя? — Кто бы говорил. Если бы ты была на первом месте для самой себя, то мы бы не оказались в такой ситуации, — Ло’ак пытается говорить игриво, но ему кажется, что это звучит сердито. Но он не хотел звучать сердито. — Я не понимаю, почему это важно, если мы — самое дорогое, что есть друг у друга. Мы можем помочь друг другу. Ло’ак сжимает губы, стараясь не улыбнуться. Не время. (Но ему хочется улыбнуться. Очень сильно. Ему нравится быть для кого-то самым важным. Это приятно.) — Если мы не заботимся о себе, то не сможем позаботиться друг о друге. Ты не сможешь позаботиться обо мне, если будешь в отключке. Цирея бросает на него взгляд. — Хорошо, тогда ты тоже должен позаботиться о себе. Лоак кивает. — Я не очень хорошо справляюсь с этой работой, я знаю. И я буду стараться ещё больше. Но ты не можешь допустить такого снова. Пообещай мне, — умоляет он. Она выглядит очень грустной. — Ло’ак, я… я должна быть воином, я должна сражаться. И я знаю, что не умею сражаться, но мне нужна помощь. И я знаю, что у меня это не очень хорошо получается, но я могу научиться исцелять. Я должна. Это… Это может стать моим способом борьбы. Ло’ак качает головой. — Цирея, ты никому не сможешь помочь, если упадешь в обморок от усталости. Сражаешься ли ты или лечишь, не имеет значения, если ты так устала, что не можешь двигаться. Спор с ней, как ни странно, помог. Каждый раз, когда она закатывала глаза или раздраженно выдыхала в его сторону, он всё сильнее и сильнее убеждался, что с девушкой всё в порядке. Теперь Ло’ак чувствовал себя хорошо. (Он хочет, чтобы у него всегда было всё хорошо, и он хочет, чтобы они больше не уставали. Он больше не хочет войны и хочет, чтобы его обнимала бабушка. Он хочет одобрения своего отца и хочет, чтобы у него был брат. Он хочет спать. С большинством из своих желаний он мало что может поделать, но он может помочь Цирее. Или, по крайней мере, он надеется, что сможет. А ещё Ронал спустит с него шкуру, если он не позаботится о её дочери, но это уже мелочи.) Цирея фыркает, а потом наконец отвечает: — Но мы должны подготовиться к… — она резко вдохнула; она терпеть не могла произносить это слово вслух. — К войне. — Хорошо, и я знаю, что это пугает тебя, — он пытается говорить сочувственно, но не думает, что это звучит убедительно. Почему он всегда такой придурок? — Но, опять же, ты не сможешь подготовиться, если не будешь достаточно дееспособной. К тому же, мы понятия не имеем, что они замышляют и когда нападут снова. Мы даже не знаем, к чему готовимся. А в твоём состоянии ты не сможешь сделать многое. — Ло’ак, я не умею драться, но я могу научиться исцелять, — говорит она, отмахиваясь от его возражений. Убедить его оказалось сложнее, чем она думала. — Если я не смогу сделать ничего другого. Ло’ак закатывает глаза, глядя на неё. — Ладно, во-первых, я могу научить тебя драться. А во-вторых, ты можешь научиться исцелять всё, что захочешь, но только не в том случае, если начнешь терять сознание повсюду. Я ещё раз скажу: ты никому не поможешь, если будешь падать в обмороки, а ты будешь падать в обмороки, если не будешь высыпаться. Чтобы быть полезным, нужно быть здоровым. А ещё ты не должна жить только для того, чтобы помогать другим людям. — Ты научишь меня драться, — снова просит Цирея. Её полный энтузиазма голос звучит почти бодро. Это было бы мило, если бы не было так тревожно. — Да, если ты пообещаешь, что больше не будешь так себя запускать. Это был один из самых страшных моментов в моей жизни. — Только если ты научишь меня драться. Ло’ак тихонько смеется. — Ты не упадешь в обморок, только если я научу тебя драться? Это единственное, что ты поняла из того, что я сказал? Цирея легонько ударяет его по ноге. — Да. После того, как они перестают смеяться, Ло’ак становится серьезным. — Просто, пожалуйста, береги себя. Если не ради себя, то ради меня. И, если ты не сделаешь это ради меня, то ради своего младшего брата, — и Ло’ак хочет сказать ей, чтобы она делала ради себя, что она должна ставить себя на первое место, но он знает, что это ничего не даст, и он знает, что был бы просто лицемером. — Я постараюсь, — вздыхает девушка. — Я просто хочу быть в состоянии что-то сделать. Если… если что-то пойдет не так. Я хочу быть полезной. — Цирея, — начинает Лоак, но замолкает. Он знает, что их с Цирейей отношения не совсем платонические, но они молоды, а этот разговор — тяжелый. Он не хочет отпугивать её ещё больше, чем она, вероятно, уже напугана простой их территориальной близостью. Но он должен это сказать. — Цирея, ты не должна жить только для того, чтобы быть полезной, но если… если ты должна быть, то для меня ты полезна просто… просто тем, что ты здесь. Живая. Цирея поднимает руку, останавливая его. По выражению её лица он понимает, что она ему не верит. — Ло’ак… — Я серьезно, — Цирея замолкает, услышав его тон. — Цирея, я чувствую себя лучше, когда ты рядом со мной. Я чувствую себя лучше, несмотря на отношения с отцом, несмотря на войну, я себя самого считаю лучше. Как минимум мне ты помогаешь одним своим существованием. Тебе не нужно ничего делать, — юноша продолжает сидеть рядом с ней, немного сгорбившись, и девушка начинает нежно поглаживать его по спине, когда он начинает нервничать. — Цирея, пожалуйста, мне нужно, чтобы с тобой всё было в порядке. Мне нужно, чтобы с тобой всё было хорошо. Пожалуйста? Пожалу… Цирея внезапно поворачивается, кладет одну руку за голову и тянется к ней другой. Она тянет Ло’ака за руку, заставляя его лечь рядом с ней, и он неловко шевелится, двигаясь то туда, то сюда, чтобы его голова оказалась на одном уровне с её. Она поворачивает его, пока его голова не оказывается на её руке. Он смотрит на неё, а она на него. Она закрывает ему глаза рукой. — Цирея, — тихо шепчет он. — Что ты делаешь? — Ммм… ничего, — хихикает она. — Хорошо, — тихонько кивает Ло’ак. Он закрывает глаза, и она чувствует, как его длинные ресницы касаются её ладони. Это вызывает у неё приступ щекотки, и девушка улыбается. (Его брови правда мягкие.) Цирея убирает руку с его глаз и снова радостно мурлычет, когда он не открывает их. Она медленно проводит пальцем по всей длине его носа. Дойдя до конца, она начинает снова, поднимая палец и нежно проводя им вниз по его носу. Она делает это снова, и снова, и снова. — Цирея, — снова бормочет Ло’ак. — Что ты делаешь? — Моя мама делала так, чтобы помочь мне уснуть. Он улыбается. У него очаровательная улыбка. — Хорошо, но это я должен помочь тебе уснуть. Уставшая здесь ты. — А разве ты тоже не устал? — шепчет она в ответ. Ло’ак не отвечает. — Ло’ак? — Хм? — Мне так жаль. — Ты уже извинилась, всё в порядке, — говорит он, открыв глаза. — Нет, — качает головой Цирея. — Мне жаль, что я не сделала этого раньше. — Эм, — Ло’ак быстро и недоумённо моргает. — Не упала в обморок? Цирея издает тихий смешок. — Нет, Ло’ак. Это, — она указывает на них двоих. — Я… раньше я… я тоже хотела обнять тебя. Когда ты обнял меня. Не знаю, почему я этого не сделала. — Оу. Но ты обняла меня. На скале. И… — парень замолкает, прерывисто вздыхая. — И ты обняла меня после церемонии. Она снова качает головой. — Нет, на скале я тебя не обняла. Это ты меня обнял. Это не одно и то же. Я должна была обнять тебя. Поэтому я делаю это сейчас. Ло’ак смотрит ей в глаза. Его нижняя губа начинает слегка подрагивать, и он крепко поджимает её. У него припухли веки, а на лице странные дорожки от слез. Вода стекает по его нижним ресницам, а затем через секунду отступает. Как волна. — Можно я обниму тебя, Ло’ак? Она высоко поднимает руку и жестом приглашает его подойти ближе, что он и делает. Медленно. Ло’ак прижимается к ней, немного опускаясь, чтобы прижаться лицом к её шее. Его дыхание теплое и странное на ощупь, но она сосредотачивается на нём; его дыхание было горячим, прерывистым и влажным, и это означало, что он жив. И она была так, так счастлива, что он жив. Цирея обхватывает его голову руками, позволяя ему спрятаться, а сама зарывается лицом в его волосы. Ло’ак просовывает руку под её рукой, и она смещается вместе с ним, позволяя ему обхватить обеими руками по бокам и притянуть к себе за талию. Ещё ближе, чем раньше. Парень дрожит, поэтому она гладит его по голове одной рукой, обхватывая ее тыльную сторону. У неё пересыхает в горле. Она устала и знает, что он тоже устал. Он двигается медленнее, чем обычно, как будто его конечности и разум не работают с прежней скоростью, а голос у него грубый и скрипучий. — Уэл нати камэйе, Ло’ак. Увидимся, когда проснемся. Какое-то время он молчит, но она чувствует, как дрожит его тело, и понимает, что он не спит. Лоак шепчет, очень тихо, ей на ухо. — Уэл нати камэйе, Цирейя. Она улыбается, притягивая его ближе и закидывая ногу ему на бедро, и он тоже притягивает её к себе, нежно проводя рукой вверх и вниз по её спине. Его дыхание начинает замедляться, и она закрывает глаза. К счастью, они будут менее уставшими, когда проснутся.

***

Ло’ак ни за что не хотел двигаться. Он чувствовал её дыхание и своё собственное, и он был счастлив, и ему было тепло, и он был жив. Прижавшись головой к её шее, он чувствовал, как бьется её сердце, как оно проникает сквозь её грудную клетку прямо в него, так близко, что он почти мог вдыхать его. Он хочет остаться здесь, в её объятиях. Он хочет чувствовать себя в безопасности, которую она дарит, которую дарят ему её прикосновения, которые нежнее, чем чьи-либо раньше. Он чувствует, как люди уважают его, когда она рядом. Он хочет разделить с ней трапезу и послушать истории из её детства, может быть, рассказать ей что-нибудь из своего собственного. Он хочет показать ей своего икрана, покататься с ней верхом до наступления темноты, чтобы она поняла, каким бывает чувство свободы. Он хочет громче всех болеть за неё, когда она будет проходить свою икнимайю, и он хочет быть первым, кого она обнимет, когда закончит. Он хочет создать с ней тсахейлу, чтобы их дыхание синхронизировалось, и он мог чувствовать её, как бы далеко они ни были друг от друга, чтобы он мог чувствовать её сердце, как своё собственное. Как он уже чувствует. Он многого хочет. Но он также не хочет, чтобы их родители сняли с него скальп, поэтому он ничего не говорит. Ло’ак в тепле, устал и в безопасности. И перед тем, как они заснули, он чувствует, как Цирея нежно кладет руку ему на затылок. Ло’ак плачет, но в то же время улыбается. Я вижу тебя, Ло’ак. Она видит его.

***

Тоновари, Ронал, Джейк и Нейтири стоят вместе, почти вплотную к маруи. Их дети прижались друг к другу так крепко, как только могли. Они мирно спят. — Что ж, — тихо говорит Джейк. И замолкает. — Возможно, мы столкнулись с проблемой. С той, что не имеет отношения к войне, — заявляет Тоновари. Ронал глубоко вздыхает, потирая переносицу. Нейтири качает головой. Они оставляют детей наедине, чтобы те отдохнули. И каким-то образом, когда они просыпаются, рядом с ними оказываются две раковины для питья, наполненные водой, а на них накинута тонкая ткань. Интересно, как это произошло?

***

Ло’ак проспал шестнадцать часов, а Цирея — двадцать. Проснувшись, он не отходит от неё ни на шаг и гладит её по спине, когда она ворочается или вздрагивает во сне, даже если в комнате находятся их родители. Каждый раз она быстро успокаивается. Их родители — с большой неохотой — планируют церемонию установления связи для этих двоих.