Чёрный с краснотой

      Поле разлилось до самого горизонта, как будто кое-кто, не будем показывать пальцем, это некрасиво, невоспитанно и невежливо, (да-да! —вежливо покачали вы головой, а сами уши пригрели, признайтесь, так и неймется узнать, кто же это проебался?) как растяпа уронил доверенный ему мольберт с красками, которыми он должен был сотворить мир, выкрасив его по четким линиям и, соответственно, не заходя за границы, но что-то пошло не так, рука творца дрогнула — и вот!       И вот поле сожрало и свою положенную территорию, и оттяпало её у окружающего леса, который, как говорят знающие люди, которых вы, конечно же, не знаете, поседел от такой наглости! Так и белели стволы, кроны деревьев, да даже трава и то белая!       А поле совсем одичало. Раньше там хотя бы культуру какую сеяли деревенские, а то пришли чучуны. Это такие монстры, на человека похожи, в общем-то, если ты несколько перепил в таверне, да только ростом огромно, что с тот бук, который назывался в окрестностях не иначе, как Дерево Фей, и с телом, покрытым длинной опалой шерстью. Если один чучун, то он просто рычал себе что-то, слюнявя шерсть и пуская пузыри, бывало, что крал курятники, не без греха чучун. Да вот только, если чучун находил себе чучуниху… Всё. Атас! Стеснительный чучун подкрадывался (ну он так думал, мы-то с вами понимаем, что это как если бы гора к Магомеду подходила незаметно) к хатке деревенщины, выжидал, пока какой-то бедняга выходил по нужде, и — ать по головке! — тащил даме чучунихе подарочек. Ну вы понимаете, ухаживать джентельмен умел. Обольщал свою даму чучуниху так, что в деревне не осталось больше никого.       Ну а что делать чучуну. Пришлось топать в другую деревню за хуеву тучу вёрст отсюдова.       Ну так вот, если вы забылись, запутались, потеряли нить повествования, как и, собственно, я, ваш покорный слуга, то спешу вам прояснить ситуацию: похавали всю деревню чучуны. И всё. На заросшее травой поле, на котором, если вы вдруг не поняли или забыли, сеяли деревенские свой хлеб, но то до пришествия было, невесть откуда появились семена баранцев. Проросли они: зелененькие ростки, соединенные красными, цвета фарша и этой самой, формой такой волнистой неуловимо наводило на мысли, будто пуповина образовалась из одной из дырки мясорубки, пуповинами с маленькими беленькими пушистиками овечками. Питались баранцы как раз вдоволь растущей вокруг них сочной травой. Говорят кто-то-там, что, когда трава заканчивалась, и баранцы сдыхали.       — Эм-м… — выдал пришелец выражающее недоумения междометия и оглянулся. — Куда меня занесло?..       И вот на границе, там, где уже и не сказать, чтобы лес, да и от кружка, который натоптал ближайший баранец, далековато было, стоял ошалевший Чонгук, значит, в состоянии недоумения или замешательства, тут вам на выбор, с потрепанными волосами. Растегнутая чёрная кофта ещё развевалась от ветра, которым сопровождался каждый уважающий себя переход в другой мир, задиралась чёрная футболка, скатывались обратно закатанные, чтобы не мешались при готовке, рукава…       Это грузовик-сан опять постарался. У-у-у, проказник какой!       Где-то в вашем мире зажглись ослепительно-красным фары стандартного грузовика-проводника. Если бы у него был рот и голосом он бы обладал, то сказал бы смущенно: «Ой, подумаешь». И шаркнул бы ножкой, простите, колесом. Но вы не верьте ему! Он ни капли не раскаивался.       Довольный он, что сбил, понимаешь, знаменитость, который выбежал за продуктами, предварительно просканировав местность, из своего дома-крепости, а тут — бац! — подкараулил, гад такой тут как тут! На изнанке миров поджидал грузовичок, а как увидал счастливого, что перед его домом не шастают ебнутые фанатики, так и погнал. Скорее-скорее, а то ж сорвется рыбка с крючка!       В общем, сделал своё дело Грузовик-сан и уехал отдыхать.       А растерянный (не каждый день все-таки тебя сбивает грузовик и ты попадаешь хуй знает куда) Чонгук оказался перед полем, полным баранцев. Он тер лоб. Он упирался кончиком языка в колечко пирсинга. Он в конце концов надувал щеки, а затем выпускал воздух, пытаясь успокоиться. Интуитивно исключительно Чонгук понимал, что соваться туда все-таки не стоит. Странные они какие-то эти овцецветы. Лучше найти хоть какой-то след человеческий, если такой имелся.       «Надеюсь, у них, — думал он, подразумевая людей, — сохранилась тенденция пуповины всё же обрезать».              Потому Чонгук и обошёл то место, косясь постоянно на странное поле, странных растений и странных животных…             «Наверное, это место раздолье для волков? Убежать-то овцы по всей видимости не могут… А тут вообще есть волки в привычном облике?» — задумался Чонгук по тропинке в лесу и получил седой веткой (ещё одно чудо для Чонгука) по лицу.       А нечего было отвлекаться, когда перед тобой такой лес: смешанный, в нём встречались одинаково как хвойные, так и лиственные; в вечнозелёных прежде, а теперь вечнобелых нескольких хвойных пород, Чонгук узнавал в непривычном цвете привычные сосны, ели, пихты, лиственницы, хвоя которой, кстати, почернела и несколько осыпалась; лиственные породы деревьев и кустарников также сбросили почерневшие листья.       «Перед наступлением холодов, что ли?» — силился понять логику мира, в которого попал, Чонгук, вертя головой и разглядывая широколиственные деревья, которые имели листья крупного и среднего размера, и мелколиственные, обладающие мелкими листовыми пластинками. Всё было белым.       «А что если я тоже побелею весь?» — ужаснулся Чонгук и судорожно осмотрел, насколько мог, себя всего.       Вертелся он при этом как уж, заглядывая под футболку, штаны и даже трусы.       Но ничего страшного не произошло. Считай, что отделался мелким предупреждением в виде пульсирующего следа от удара на щеке. Если, конечно, там, на ветке, не было яда, который действует очень, очень, очень, очень, о-о-о-очень медленно, если вы ещё не поняли.       И вот, когда Чонгук был занят очень пикантным делом, а именно проверял свой член, перед ним (перед Чонгуком, если что, не членом!) возник, появившись словно из ниоткуда, он.       — Занятный размерчик, — с придыханием прошептал яркий, гибкий, пластичный мужчина и протянул руку в сторону предмета восхищения, а именно члена подпрыгнувшего от неожиданности Чонгука. Ну прямо паук, замышляющий преступление.       Хотя такой яркий персонаж, как Хосок, именно так звали бродячего певца-музыканта, просто не мог быть незамеченным: зачесанные назад прямые чёрные волосы, некоторые пряди всё же вырвались на свободу из причёски и упали на открытый лоб; глаз Чонгук не видел, они были скрыты за чёрными с краснотой на стеклах, но чувствовал, что за ним неотрывно следят, будто пожирают взглядом; чёрный с краснотой мех на полурастегнутой куртке из толстой, шершавой кожи рыбы красной, скорпионовой, под ней такая же красная, но вроде бы обычная футболка, в разрезе её сверкали толстые цепи, обвившие шею будто две страшно голодные змеи, а штаны, наоборот, были также из толстой, шершавой кожи рыбы красной, скорпионовой. Завершали образ алые кроссовки, словно облитые кровью. Возможно, анального девственника. История о такой подробности умалчивает.       Потому-то (не из-за анальной подробности!) Чонгук и таращился на него во все глаза.       — Я понравился тебе, красавчик? — Чонгук знал, что экстравагантный незнакомец подмигивает ему, но не мог этого доказать.       — Ну чего ты такой серьёзный, бука? — дразнился Хосок и тыкал игриво пальчиком в щеку Чонгука, а после хватал его щеки и растягивал в улыбку. Оттого она, видимо, и выглядела натянутой, извините за каламбур. — Улыбнись, бука.       — С хуя ли? — окаменело лицо у Чонгука.       Да и сам он весь напрягся, наконец осознав ситуацию, в которой к нему катил какой-то странный пчел в странном месте и — если вы посмотрели на небо, чтоб хоть по солнцу определить время, за неимением часов или телефона (всё это добро осталось в родном мире), а солнца-то три! И все в разном положении неба: на восходе, закате и с зените, — странном времени. И губы сжались в линию.       «С другой стороны, — пытался найти в ситуации он хоть что-нибудь позитивное, — у него хотя бы пуповины не видно…»       «Хотя, — заподозрил он неладное, — это ещё надо проверить. Лучше перебдеть, чем недобдеть».       — Покажи пупок, — в приказном порядке произнёс Чонгук абсолютно серьёзным голосом.       Так что ахуел уже Хосок. На мгновение у него удивленно вытянулось лицо, а после быстро сменилось лукавством.       — Оу, — прикрыл он красной перчаткой вытянутые бантиком губы и заносчиво поиграл бровями, — переходим к интересному? Прямо сейчас? А ты серьезный парень, — растянул этот странный тип губы в раздражающей ухмылке и, не удручив себя растегнуть куртку, взялся за подол и поднял, подцепив, сразу куртку с футболкой.       Хорошая новость была в том, что никакой пуповиной он не был связан с чем-либо. Плохая же новость состояла в том, что в пупке у него сверкал маленький красный аспид.       Приглядевшись, Чонгук понял, что это брошка.       — Ты проколол пупок брошкой? — выгнул бровь он, проговорив вопрос с претензией в голосе.       — Ну да, — пожал плечами Хосок и опустил голову, любуясь своим несравненно прекрасным пупком, — а что не так?       — … .       Чонгук потерял дар речи. По-нашему, ахуел. В который это раз? Эй, кто-нибудь вёл счёт? Что, нет? Непорядок.       «Прежде всего мне нужно позаботиться о своей дальнейшем жизни, — решил он подумать о главном, а не об этом чудике, — на время моего пребывания здесь».       Он ещё не знал, что больше никогда не вернется домой. Грузовик-сан не терпел посягательств на свою честь.       Потом он (Чонгук, конечно же, а не грузовик) даже привыкнет к такой жизни, к кухне, к необычным, но ставшими прывычными явлениям…       Сам адаптируется и немножко внесет изменений в этот мир. Вот, например, утопленицам особенно полюбилось из новшеств крем-брюле. Вампиры требовали смузи из крови девственника. За неимением под рукой девственника пришлось брать свою (представляете, из-за своей напряжной работы ни разу не потрахаться!).       А спустя всего полгода Чонгук стал, не опасаясь и не застывая соляным столбом перед казавшимся тогда очень грозным (не зря же сторожевые драконы так назывались), а даже покрикивать на них, как на собак, когда те мешались, вертясь под ногами, а у него между прочим тогда листовой человечек убегал! Именно тогда, когда Чонгуку надо было срочно пополнить запасы свежайших листов, растущих из открытого рта, а иногда даже из носа и глаз таких человечков! Это он (Чонгук, если вы запутались) так заменял листья салата, в которые должен был минуту назад обернуть несколько сотен тонких маринованных ломтиков орочьих деликатесов!       Так-то драконы следили только за сохранностью своего (они не знали, что на самом деле это хозяйское добро) золота, а до обнаружения вора бродили по трактиру, по двору и, собственно, мешались под ногами. Только вот такая беда: они совершёно не обращали внимания на неизвестных во дворе, ведь были же они! Гуси! Эти исчадия ада бросались на каждого постороннего (и в первое своё появление здесь, на пороге трактира «У трех дорог» Чонгук позорно бежал к Хосоку на ручки, спасаясь от белых хриплых крикунов), так что берегись, вор, и горе тому несчастному, кто ступил по глупости своей на подконтрольную им территорию!       Сейчас гуси знали, что он свой, и не бросались, а просто лениво гоготали и проходили мимо. Ну, может быть, иногда щипали за штанину. Но это исключительно из-за игривого настроения было, не всерьёз.       Итак, Чонгук всё же перепрыгнул через ленивого сторожевого дракончика, который решил вздремнуть вот прям щас на этом сугробе, догнал столбом застывшего посреди заснеженного двора человечка, решившего, что очень хорошо спрятался за плотной листвой, и наддергал из волос, бороды и усов, а также из открытого рта, носа и глаз свежайших листочков. Про себя Чонгук подумал с облегчением: «Хорошо, что это человечек, а не человечка», и попрыгал по сугробам обратно к своей драгоценной, но такой капризной печке.       Едва он помыл листья в тазу и сбрызнул воду с рук на печку, как она зашипела недовольно и обдала его лицо жаром и паром, вреда, прочем, не причиняющего никакого.       На припечке сушись дрова такие холодные, почему-то синего цвета. В извилинах коры застрял снег, зима, значит, пришла, вот они, бедненькие, и замерзли. Чонгук тоже мерз, когда поутру шел на улицу рубить дрова на затопку ледяной, спящей словно, печи.       Сейчас же от прямоугольника печи, окантованой железными углами, тепло шло. Из поддувала выпал, как крошка от сухарика из чьего-то рта, не будет опять же показывать пальцем, красный уголлек, но, к счастью, упал он на железный лист, созданный как раз для таких случаев. И в конце концов потерял силу. Погас. Эх, опять не получилось устроить пожар!       Эта коварная печка была известна на всю округу тем, что всё время пыжилась всё сжечь. Лишь избранным, с сильной рукой, она давала готовить, а не сжигать всю еду. Пока же пеклись только сменяющиеся в трактире повара в такой-то жаре, а повара и без неё куда-то пропадали, потому трактирщик был постоянно озадачен тем, что искал поваров. Так что Хосок тогда, чтобы не словить пиздюлей, послушал, что Чонгуку негде жить и нечем заниматься, вызнал, что готовить умеет, и привёл к трактирщику, который на радостях и забыл, что прогнал проклятого певца, вызвавшего массовое недовольство дам своими пошлыми песнями, санными тряпками. Тут дамы постарались (попробуйте-ка выстоять в таких-то платьях без туалета!). А Чонгук остался. И стал поваром, чья стряпня привлекала даже нечисть стекаться в трактир.       Прошлого повара, кстати, располовинили. Тоже нечисть. Теперь одна половина, которя от головы до живота, сидит теперь в животе какой-то нечисти и назло не дает себя переварить, а другую бросили свиньям. Ну чтоб добро не пропадало зазря.       — Одно орочье яичко… — бормотал себе под нос рецепт в прошлом всемирно известная своим ледяным лицом звезда, ныне же повар в трактире на перепутье Трёх дорог, но, почувствовав в сухом воздухе, от которого кожа в уголках ногтей трескалась, кухни особый запах, сладковатый, цветочный, такой насыщенный, что голова кружилась, если часто вдыхать его, он оскалился с угрозой немедленной расправы: — за неимением чего можно воспользоваться мошонкой Хосока!       — Ой! — тонко пискнул выше названный и прикрыл пах ладонью в красной перчатке. Вторую ладонь он подеял вверх, капитулируя.       — Сдаюсь! Сжалься, — промурчал Хосок совершенно очаровательно и, если б не боялся лишиться яиц, потерся бы о плечо Чонгука.       — Я же тебя сюжа привел! — смертельно оскорбился вместо этого Хосок.       — За это я уже заплатил, — скрестив руки на груди, Чонгук в своей белой сорочке немигающе смотрел на Хосока сверху вниз, словно архангел на змия, только меча не хватало, но заместо него сгодилась бы и досточка, — или уже забыл?       Хосок вспыхнул что тот цветок, который зовут Неопали́мая купина́. Память заботливо подкинула воспоминания, как чужая ладонь до приятной, щекочущей живот боли, сжимала его волосы, как направляла его, как в конце концов трахали его рот! Хосок перед этим заявил, что «возьмёт» в качестве оплаты за посредничество и что Чонгуку обязательно понравится. Чонгук засомневался. Они поспорили. Доспорились до того, что с подачи хитрого лиса заключили такое пари: если Чонгуку понравится, Хосок станет его муженьком. Ну Чонгуку и понравилось…       — Такое не забудешь, — вполголоса проговорил Хосок с красными щеками и вновь стал игривым и скользким: — Как-нибудь повторим? — подмигнул он хитро.       — Обязательно, — абсолютно серьёзно ответил Чонгук. И он и вправду собирался повторить, только приготовит вот несколько блюд… — Подожди пока, — рассеяно кивнул он Хосока, а тот, засияв, ушёл раздраконивать дам в трактире.       Из зала послышалось весёлое под возмущённый женский крик:

      «А дуду, дуду, дуду, да дудушечки!

Не учила меня мать ни ткать, ни прясть,

А дуду, дуду, дуду, да дудушечки!

Только выучила мать, как под молодцем лежать,

Как под молодцем лежать, да за белый хуй держать,

Как за белый хуй держать, потолочинки считать.

Кабы сорок потолочин с потолочинкою!

Потолочинка упала, посеред пизды попала.

Как на улице мороз весьма холоден,

У старой у бабушки заиндевела,

У молодой молодушечки жар в пизде.

Оглянулася назад, ажио семеро стоят.

И всем семерым понемножку дала,

Со всех семерых я не дорого взяла.

А старая старушка на печке лежит,

На печке лежит, тыи речи говорит:

— Свет ты, мой молодец, возьми с меня мугарец!

Поскреби меня, старушку, ради спасенья!

— Ой, старая старушка, стопи банюшку,

Стопи банюшку, ты распарь пизду,

И я стану тя скребать, будто пашеньку пахать,

Шахнул, махнул, по муде впихнул».

      Чонгук успел и яйца орочьи завернуть в листья. А потом принялся готовить Чанфотту с мясными шариками на местный манер.       — Баклажан, — бормотал он, чтобы не забыть, а перо само по себе выводило буквы в тетраде с рецептами, — две штуки, перец мертвецкий — три штуки, кабачок — одна штука, лук репчатый — одна штука, перец огненный — одна штука, помидоры милипиздрические — десять штук, семь листиков с лица человечка, специи, соль, масло растительное — семь столовых ложек, фарш мясной — триста грамм, перец черный — по вкусу, сыр твердый — пятьдесят грамм, картофель — две штуки, морковь — одна штука. Фух, — выдохнул Чонгук, стёр пот со лба и осмотрел забитый ингредиентами стол, — всё.       После он помыл баклажаны под струей из умывальника в углу кухни, срезал плодоножки и очистил. Переместил на добротную такую досточку очищенные баклажаны и нарезал их на небольшие кубики. Кубики баклажанов сложил в чашку.       — Хорошие баклажаны, — бормотал Чонгук себе под нос. Он знал, что молоденькие баклажаны они намного вкуснее и огромным плюсом было то, что семян в них мало…       Потом он повторил всё это с мертвецким, приторно-сладким перцем: помыл в умывальнике, срезал плодоножки, очистил от семян, нарезал очищенный перец небольшими кубиками. Перец огненный он разрезал пополам, оставив семена. Там весь огонь сосредоточен был. Кубики перцев положил в чашку с нарезанными кубиками баклажанами.       Перешел к моркови: очистил, едва не срезав несколько полосок и своей кожи, сполоснул, обсушил над печкой и нарезал кубиками такого же размера, каким нарезаны баклажаны и перцы.       Кабачок помыл, срезал плодоножку, разрезал пополам вдоль, вынул семена, очистил от кожуры и нарезал кубиками. Нарезанный кубиками кабачок положил в чашку к остальной тусовке.       Репчатый лук очистил, притом как: сначала разрезал напополам, а потом уже половинки очистил от шелухи, помыл водой и нарезал каждую половинку достаточно крупно и тоже кубиками.       У помидор миллипиздрических только плодоножки удалил, ловко оттяпав ножом.       Добавил репчатый лук и помидорки в чашку к остальной патти патти я.       Наконец картофель очистил от кожуры, хорошо помыл, нарезал кубиками, добавил в чашку к остальной тусочке.       И теперь всю патти из кубиков баклажанов, кабачков, моркови, картофеля, кусочки мертвецкого и огненного перцев, репчатого лука, помидоров выложили в чугуннок, полили растительным маслом, посыпали смесью специй, посолили по своему вкусу, добавили листочки человечка и перемешали.       Потом Чонгук приступил к мясным шарикам.       — Шел я лесом-бориком, — Хосок на него всё же дурно влиял, вот Чонгук, заскучав, и пел эту пошлятину, пока готовил, — сидит пизда с топориком, хочет душу погубить, у хуя голову срубить.       Главное, чтобы Хосок не услышал.       — Хуй-то испугался, — выложил Чонгук мясной фарш в чашку, посолил и приправил черным молотым перцем, хорошо вымешал руками и из получившегося фарша сформировал маленькие шарики, — на дерево взобрался, хуй упал на манду да и поплыл по воде.       Мясные шарики он уложил в чугунок к овощам и поставил в духовку, которую в печке представляла черная квадратная дыра. И только-только поднимался с корточек, как у него над ухом затянули:       — Хуй догнал пизду на косом мосту. Он недолго толковал, пизде в зубы надавал. Пизда губочки надула, во свидетели подула. А свидетель присудил: пизду на хуй посадил, — и схватили за задницу.       — Ай бля! — крикнул Чонгук вроде бы недовольно. — Напугал!       Хосок хихикнул, обнял муженька и напомнил, очень жалобно похлопав ресницами:       — Я ждал-ждал…       — Скорее ты пел-пел, — позволил себе улыбнуться самый серьёзный человек в мире, Хосок с готовностью кивал, пока не прозвучало от муженька с затаенным ехидством: — а потом тебя выгнали.       — Ох! — схватившись за сердце, Хосок упал на Чонгука.       Так упал, что они подзабыли и посыпать овощи с мясными шариками натертым твердым сыром, и вообще вынуть чанфотту с мясными шариками из духовки.