Дыхание

      Аккилиана. Ледяной мир, что стал таким, после катастрофы, что случилась 16 лет назад. Мир, лишённый тепла и солнца. Мир, в который он никогда больше не хотел бы возвращаться. Мир, что забрал у него всё. Мир, который он презирает вместе со всеми Сноу Кидс и их дыханием. Мир, отвергнувший его. Мир, который он оставил.       И всё же, вот он здесь. Идёт. Бредёт по знакомым ледяным улицам в полном одиночестве. Огромные снебоступы, куртка с глубоким меховым капюшоном, чёрные невзрачные утеплённые штаны и защитные очки на глазах полностью скрывают его внешность. Со стороны он похож на любого другого подростка аккилианы, что вышел в эту снежную ночь на улицу. Никто и не узнаёт в нём "предателя", как любит называть его Джок. Как смешно. Что дала ему эта замёрзшая планетка, чтобы он ей вообще дорожил?       Хотя... Кое-что всё же есть. И именно за этим он сюда и пришёл. За единственной вещью, которую оставили ему его родители, которых он, сирота, не знал. И которую, он, по иронии судьбы, оставил на планете у своей девушки бывшей девушки (вернее их общей квартире), когда доведённый Арчем покинул Сноу Кинд и перешёл в Шедоус.       Новый год. Праздник для всех и вся. Даже галактическая федерация футбола не проводит свои соревнования и даёт командам отдохнуть и насладиться праздником. Но только не для него. Все эти весёлые песенки, разноцветные огоньки и приторные улыбки на лицах, вызывают только раздражение. А этот вездесущий снег за пятнадцать лет жизни надоел до тошноты. Благо на архипелаге Шедоус его нет, и как только он заберёт последнее и единственное напоминает о своих родителях, он вернётся туда.       Последнее, что напоминает, да... Набор ёлочных игрушек, сделанных собственноручно его родителями к его первому дню рождения. По крайней мере ему так сказали. Единственное, что по чистой случайности осталось после катастрофы, унёсшей их жизни. Единственное, что было у него. И будь проклята эта сентиментальность, но он хотел их забрать. Хотел, чтобы в этот праздник, будь он не ладен, они были у него.       Именно по этому, снег скрипел под ногами, в лицо дул холодный ветер, и то тут, то там слышались звуки салютов. А он брёл по знакомым улицам и как никогда ощущал их чужими. Его дом, как и подаётся дому, выделенному сироте, находился на отшибе с множеством таких же рядом. Не подъехать, не подлететь. Только пешком. Раньше, ему даже нравилось такое уединение, хотя оно и создавало чувство покинутости, но сейчас, даже оно раздражало. А счастливый детский смех ощущается как насмешка. Дом был таким же, как он его оставил: невысокий ледяной купол, вмёрзший в скалу, с одиноким светящимся окном. «Не спит ещё», — мелькнула нелепая мысль, и он тут же прогнал её раздражённо. Какая разница? Раздражённо помотав головой из стороны в сторону и стряхивая налипший снег, Синедд попытался привести мысли в порядок. Он знал о этой маленькой привычки Мей прятаться на Новый год от родителей у него дома. Она всегда жаловалась, что мать её пилит и не даёт свободно вздохнуть даже на праздники. Но не думал, что после его ухода она продолжит это делать в его доме. В прочем, ключи он у неё ведь не забирал. Надо было взять себя в руки. Он остановился у двери, внезапно осознав всю абсурдность ситуации. Что он скажет? «Привет, это я, предатель. Верни мне мои новогодние игрушки»? Рука в толстой перчатке замерла в сантиметре от панели вызова. Он уже почти развернулся, чтобы уйти — к чёрту эти стеклянные шары, к чёрту сентименты, — но вспомнив пустую полку в своей каюте на архипелаге. Ту самую, что он мысленно готовил для этой коробки. Вдохнул ледяной воздух, от которого заныли лёгкие, и нажал. Гудок прозвучал оглушительно в тишине. Потом — шаги. Сердце, предательски, заколотилось где-то в горле. Дверь со скрипом отъехала в сторону. И она стояла там. Мэй. Не в яркой спортивной форме «Сноу Кидс», а в простом домашнем свитере, с распущенными волосами. На её лице не было удивления. Было что-то усталое, натянутое — будто она ждала. Ждала этого визита годами. — Синедд, — произнесла она ровно. Без укора, без радости. Просто констатация факта, как о погоде. — Мэй, — кивнул он, и голос прозвучал хрипло от мороза и долгого молчания. — Я… за вещами. — Догадалась. Входи, замёрзнешь. — Она отступила, пропуская его внутрь. Тепло жилого модуля обожгло кожу. Пахло чем-то знакомым — чаем, металлом и… и чем-то неуловимо её. Он стоял посреди комнаты, неловкий, как пришелец, пока она закрывала дверь. Всё было почти так же: скромная мебель, голограммный проектор, полка с трофеями, где его награды уже давно заменили другие. Но висел всё тот же старый постер с гонщицей Люси. Старый потёртый грамофон, который был здесь ещё до того, как эта квартира досталась Синедду, впрочем как и набор старых заезжанных пластин. На небольшой искусственной ёлке у стены не горело ни одной гирлянды. — Коробка в подсобке, — сказала Мэй, не глядя на него, направляясь к крохотной кухонной нише. — Хочешь чаю? Последний раз, наверное. Её спокойствие злило его больше, чем крики. Он сдёрнул очки и капюшон, отряхиваясь от снега. — Не надо. Я не надолго. — Ясно. — Она налила себе одну кружку и прислонилась к стойке, обхватив её ладонями, будто ища тепла. — Как Шедоус? - Будто невзначай задала она вопрос, но он видел, как на минуту дрогнуло её самообладание. — Лучше. Там нет этого вечного снега. — Да, — она тихо фыркнула. — Там только вечные интриги и спонсоры, жаждущие победы любой ценой. Очень тепло. Очень весело. - Это мог бы быть сарказм, но почему-то звучало безумно грустно. Он промолчал. Сказать было нечего. Возникла предательская мысль отозваться в таком же тоне про Сноу Кидс, но и она быстро исчезла. Почему-то сейчас ссориться не хотелось. Они стояли в тишине, которую разрывал только свист ветра снаружи и тиканье часов. Проклятая, гулкая тишина, в которой слышно каждое дыхание. Их дыхание — разное, чужое. — Я возьму коробку и уйду, — наконец выдохнул он, направляясь к узкой двери в подсобку. Пока не дрогнула его решимость, нужно было разобраться с этим побыстрее. В этот момент мир содрогнулся. Сначала это был низкий, нарастающий гул, будто сама планета застонала. Потом — оглушительный треск, словно ломались гигантские кости. Свет погас, погрузив всё во тьму, и через секунду на крышу, стены обрушился невыразимой тяжести удар. Его отшвырнуло к стене, посыпалась штукатурка. Он услышал, как Мэй вскрикнула, и крик тотчас был заглушён всепоглощающим, плотным рёвом. Это длилось вечность и мгновение. Рёв стих, сменившись абсолютной, давящей тишиной. Синедд лежал в темноте, придавленный упавшей балкой, которая чудом легла дугой, оставив ему воздушный карман. В ушах звенело. Он попытался пошевелиться — тело отозвалось тупой болью. Пыль и мелкий снег висели в воздухе, попадая в горло. — Мэй? — хрипло позвал он. Ответа не было. Сердце упало куда-то в ледяную бездну. Он позвал снова, резче, почти крикнул. Тишина. И тогда, в этой абсолютной, слепой темноте, он начал различать звуки. Собственное прерывистое, хриплое дыхание. Скрип нагруженных конструкций. И… слабый, едва уловимый звук откуда-то справа. Дыхание. Не его. «Кислорода не хватит на двоих», — пронеслось в сознании древним, забытым страхом. Ведь обрушившийся дом оставил им очень мало места. Он замер, впервые за много лет по-настоящему ощутив холод не снаружи, а внутри. И слушал. Слушал это слабое, хрупкое дыхание в кромешной тьме, под километрами снега, которое было теперь единственной нитью, связывающей его с миром, который он презирал. Сознание плыло. В ушах стоял оглушительный звон, смешанный со скрежетом оседающего металла. «Не сломано ли чего?» — первая мысль была тупой, животной. Он не проверял, а инстинктивно посылал импульсы в конечности, затаив дыхание в ожидании вспышки боли. Пальцы шевельнулись. Потом кисть. Сдавленный стон вырвался из груди — не от раны, а от облегчения. Теперь нужно было двигаться. Аккуратно, чтобы не дай бог не спровоцировать новое обружение он стал выбираться из завала, который его придавил. Ему невероятно повезло, что среди тех вещей (которые теперь, естественно, полный хлам), что упали на него не было ничего слишком тяжёлого или смертельно опасного. И что по сути оказалось, что стена его защитила. По миллиметру он стал продвигаться вперёд. В непроглядной темноте ориентиром был только звук. Синедд осознанно полз в ту сторону, где слышалось дыхание Мэй, но она по прежнему не отзывалась. Преодолев не такое уж и большое расстояние, он почувствовал усталость, сравнимую с двумя часами игры с Лайтнингс. Визуально осмотрев, (да простит его Мэй), ощупав её и проверив её дыхание, он убедился что с девушкой всё в порядке и она просто потеряла сознание. Он уже хотел попытаться привести её в чувство.... Как здание ещё раз содрогнулось. Синедд инстинктивно прикрыл Мэй собой. Навес, закрывающий их ещё больше просел. Стена накренилась и задела чужом сохранившийся в целости граммофон. Игла вонзилась в пластинку и раздалось тихое звучание... Я просыпаюсь в холодном поту, Я просыпаюсь в кошмарном бреду, Как будто дом наш залило водой И что в живых остались только мы с тобой. И что над нами километры воды, И что над нами бьют хвостами киты, И кислорода не хватит на двоих. Я лежу в темноте. Слушая наше дыхание, Я слушаю наше дыхание. Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание. Дыхание. Я пытаюсь разучиться дышать, Чтоб тебе хоть на минуту отдать Того газа, что не умели ценить, Но ты спишь и не знаешь... Что над нами километры воды, И что над нами бьют хвостами киты, И кислорода не хватит на двоих. Я лежу в темноте. Слушая наше дыхание, Я слушаю наше дыхание. Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание. Слушая наше дыхание, Я слушаю наше дыхание. Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание. Но слушая наше дыхание, Я слушаю наше дыхание. Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание. Но слушая наше дыхание, Я слушаю наше дыхание. Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание. Дыхание...