Гермиона Грейнджер и Сила Рун

В кабинете Защиты от Тёмных Искусств у третьего курса стояла гробовая тишина. Воздух был густым не от магии, а от присутствия Аластора Грозного Глаза Грюма. Он стоял, опираясь на свою узловатую палку, а его магический глаз бешено вращался в орбите. Обычный глаз был прикован к классу с ледяным вниманием. — Боггарты, — прохрипел он, и слово прозвучало так, словно мы стоим на поле боя перед этими существами, и Грюм вот-вот пошлёт нас в атаку. Он тяжело прошелся перед рядами парт, его деревянная нога отстукивала мрачный ритм. — То, что их надо побеждать смехом — это ерунда для детей и оптимистов. Боггарт вытаскивает наружу ваш самый страшный страх из самой тёмной щели в вашей голове. И показывает его вам в упор. Что это будет? Страх за близких? Страх предательства? Страх собственной беспомощности? Он резко остановился и ткнул палкой в сторону нервного Рона Уизли на задней парте. — Ты! Чего боишься больше всего? Рон испуганно пробормотал что-то о пауках. — Враньё! — рявкнул Грюм, и его обычный глаз сузился, а магический уставился прямо в грудь Рону, — паук просто упаковка, и боггарт это знает. Хиханьки-хаханьки не помогут. Имей мужество шагнуть навстречу своему страху! — Но в учебнике предлагается посмеяться над своим страхом, — пискнула Лаванда. — Победа над боггартом — это победа над собой, — Грюм подошёл к большому, запертому сундуку у стены. Сундук слегка дёргался. — Ваш страх — ваш враг. И с врагами церемониться нельзя. Вы думаете, настоящий враг, увидев вас в пижаме с ушками, сконфузится и убежит? — он обвёл класс ледяным взглядом, — Ридикулус для слабаков. Для тех, кто боится посмотреть своему страху в лицо. Я научу вас хладнокровно его убивать. Все замерли. Даже сундук с боггартом затих. Грозный Глаз откинул крышку сундука. Из него не выпрыгнуло чудовище. На пороге сундука возникла фигура в рваном плаще, с дырой на месте рта, тянущаяся длинными, гниющими руками — Дементор. Леденящий холод разлился по комнате. Полкласса ахнуло, отшатнувшись. У Гарри похолодело во рту и заныл шрам. Но Грюм не дрогнул. — Видите? — его голос пробился сквозь нарастающий ужас. — Он выбрал не самый распространённый страх. Он выбрал самый сильный в данном помещении. Тот, что гарантированно собьёт с ног и посеет панику среди всех. Чей это страх? Все промолчали, но Грюм и не ждал ответа, его обычный глаз горел фанатичным блеском. — Боггарт — это ваша энергия, ему нечем питаться, кроме вас самих. Так признайте в себе этот страх. Он стал вашей мёртвой матерью? Подойдите. Скажите: "Да, я знаю. Я боюсь этого каждый день. Это часть меня". Он стал пауком? Признайте: "Да, твои лапы отвратительны. Твой вид вызывает у меня омерзение. И что?" Грюм выпрямляется. — Вы лишите его главного оружия — неожиданности и запретности. Вы сделаете его банальным, привычным. Вы присвоите его себе. Он перестанет быть чужим. Он станет... скучным. А потом вы просто проходите сквозь него, как сквозь туман. Это высшая форма презрения — равнодушие. И Грюм действительно попёр на дементора как танк. Тот истончился и превратился в сероватое туманное облачко. — Есть ещё один способ, — продолжил Грюм, и в его голосе звучала сталь, — проблема в том, что заклинания смерти на иллюзию не действуют, но действует ваша воля. Так отбросьте боггарта своим намерением и самым простым, самым грубым силовым заклинанием. Атакуете саму попытку вас запугать. Депульсо! Преподаватель Защиты отбросил туманный сгусток обратно в сундук, захлопнул крышку. Звук был оглушительно громким в тишине. — Нужна не насмешка, а железная дисциплина ума! Ловко он подвёл к необходимости окклюменции, подумала я. В любом случае это полезно! Хороший получился урок, не про то как сделать паука на роликах, а этакий психоанализ и боевая подготовка в одном флаконе. *** Бурные обсуждения урока продолжились в коридоре. Но мне под ноги бросился Живоглот. — Привет, мой занятой дружище! — Я попыталась погладить фамильяра, но тот крутился и словно бы звал меня за собой, — ладно, пойдём, куда ты меня ведёшь? Мы пришли в пустой кабинет, каких в Хогвартсе множество. Я повертела головой - пусто. Но тут между партами с хлопком возникла моя старая знакомая - эльфийка Триша. Живоглот тут же испарился. Вот, деловая колбаса! Впрочем, если он курирует несколько параллельных миров, на что он как-то намекал во сне, то его можно понять! Тут в одном-то мире не разберёшь что к чему! Пока я рассуждала, Триша закончила с поклонами и многословными диффирамбами и спросила по существу: — Как поживает плохая эльф Куки? — Куки очень хорошая эльфийка, Триша, и она совершенно счастлива жить с нами на Острове и помогать во всём. — Триша рада, что Куки хорошо. Но у нас появился другой плохой эльф! — ушки Триши печально сложились чуть-ли не доставая до пола, — очень-очень плохой эльф! Кикимер! — Что? — Да, он попросился в Хогвартс недавно и директор принять его. Но Кикимер только делать вид, что работать. Он презрительно смотреть и учить молодых эльфов ужасным вещам, — Триша начала в слезах биться головой о стену, — он говорит с другими эльфами не как слуга, а как командир. Он берёт на себя только особые задания: уборка кабинета Дамблдора, профессоров, библиотеки. Он говорить со стенами... И стены ему отвечать. Бедная Триша его боится. У Кикимера за глазами — пустота, а в пустоте горит змеиный глаз. — Приплыли! Успокоить Тришу оказалось непросто. Её страх был слишком живым и липким, словно паутина в заброшенном углу. Оставшись одна в кабинете, я попыталась привести мысли в порядок. Картина вырисовывалась пугающая. Возьмём за данность постулат, что крестражи просыпаются и внедряются в других существ. И эмоциональный аспект здесь очень важен. Джинни доверилась дневнику и вылила на него целый водоворот своих чувств, он отреагировал. Так. Представить себе Трелони в растрёпанных чувствах, зашедшую за своим хересом в Выручай-Комнату, легко. Диадема притянула её, вытащив на поверхность всё, что она подавляла в себе десятилетиями: её обиды, её тщеславие, её жажду признания. Эти эмоции Сивиллы притянули крестраж в диадеме. Сейчас у них буквально тройственный союз — диадема оживила затуманенный алкоголем разум Прорицательницы, и вот перед нами новая Сивилла. Кикимер, льющий слёзы над медальоном хозяина в своей каморке, тоже выдавал эмоции. И пусть со знаком минус, зато искренне и сполна! И мы имеем парадоксальную ситуацию: Тёмный Лорд Кикимер, обладающий особой эльфийской магией. Всё это было бы смешно, когда бы не было так страшно! Еще одна часть души Тома в Грюме, то есть, в Крауче, то есть в этой "матрёшке". Тут нужно признать, что преподаватели из Риддла получаются хорошие, но сейчас не об этом. Ведь есть еще обмолвка Пожирателей о заговорившей по-человечески Нагайне! Но как в эту картину вписывается Флетчер? Мог ли он похитить кольцо Гонтов? Руки у него, кажется, не обугленные... Так он мог и не надевать кольцо, если не имеет любимого человека, которого хочет вернуть из мёртвых... Совсем не понятно. Надо попросить Живоглота проследить за этим мутным персонажем тоже. К счастью, все "волан-де-мортики" выбрали своей тактикой затихариться, видимо, это было в характере исходной личности. Помнится, канонный Тёмный Лорд тоже подолгу таился и выжидал. Могу я как-то сейчас повлиять на ситуацию? Ничего не придумывается. Ладно, если не могу изменить окружающий мир, буду менять себя. Давно я заглядывалась на Руну Дар. Она одна из тех, что активизируется не мгновенно, а в течение двадцати одного дня. Ровно столько дней её нужно наносить себе на руку, чтобы в тебе проснулся какой-то значимый и полезный Дар. Попробую! Лишние таланты и козыри в рукаве не помешают! Как раз успею к открытию Турнира Трёх Волшебников! *** Настал день, когда они приехали – гости из других Волшебных Школ. Шармбатон обрушился на нас изящным вихрем из французких духов, изысканных нарядов и высокомерных улыбок, а Дурмстранг вынырнул из озера, как Корабль-Призрак, холодный, чёрный и беззвучный. На праздничном приветственном Пиру обе прибывшие Школы выступили с номерами-визитками: изящным танцем француженок, заворажившим всех не хуже выступления вейл, и мощным, почти ритуальным "эх-ухнем-выходом" дурмстранговцев. От Хогвартса меня попросили исполнить песню, ну, то есть, включить трансляцию на открытие Турнира Трёх Волшебников, или, как выразилась Макгонагал, "создать песенную иллюзию". Я забацала клип с видеорядом прибытия команд и съёмки в режиме прямого включения на песню "Команда молодости нашей". Нельзя сказать, чтоб смысл идеально подходил под наш Турнир, но слово "Команда" волшебным образом сработало как заклинание. Первый куплет звучал на английском, и все хогвартцы гордо выпрямили спины, рассеянные взгляды обрели увереность и жажду победы, преподаватели сменили отстранённые английские манеры на вовлечённую поддержку ритма песни. Даже Снейп выглядел не таким белым и безучастным..., а нет, показалось, игра факелов! Второй куплет зазвучал на французском, и (о, чудо!) француженки вспомнили, что они тоже команда, красавицы перестали бросать вокруг ревнивые взгляды жёстких конкуренток, сплотились, обхватили друг друга руками за плечи и красиво покачивались в ритм мелодии. Третий куплет пошёл на русском, и дурмстранговцы отреагировали тут же — строгий хор мужских голосов дружно подхватил слова, а Каркаров (какой он всё-таки экзальтированный товарищ!) вскочил и начал дирижировать. Его ребята, доселе казавшиеся каменными неприступными глыбами, теперь были единым монолитом, вот где настоящая сплочённость! Хорошо получилось! Всё же в Хогвартсе недооценивают силу песенной магии! Я закончила трансляцию и вернулась к столу Слизерина. Успела как раз к тосту: русоволосый огромный дурмстранговец (а они канонно уселись за стол серебряно-зелёных) понюхал тыквенный сок, и слегка скривившись, сказал: — Ну, за счастье ваше! Я не удержалась и закончила присказку: — В горло наше! Словно невидимую кнопку нажали на лицах суровых северных парней. — Знаешь русский? — послышались голоса. Мрачное тяжёлое лицо Крама озарила красивая искренняя улыбка. Русоволосый парень (позже я узнаю, что это Степан Поляков или Стефан, как его стали звать англичане) вообще переключился в режим "Душа компании" и начал сыпать шутками и прибаутками. За нашим слизеринским столом, наверное, впервые, за всю историю Хогвартса раздался такой смех и гомон, что на нас стали поглядывать представители других факультетов, а слизеринцы слегка заёрзали. Первым не выдержал Драко: — Грейнджер, будь человеком! Пе-ре-во-ди! Тут же из сдержанного нейтралитета отношение ко мне резко превратилось в дружбу до гроба. Такая я стала для "родного" факультета нужная и желанная, что диву даёшься! *** Меня подлавливали везде, где я ни появилась бы и тащили работать переводчицей. Мы с Виктором Крамом обменивались понимающими взглядами и незаметно закатывали глаза... Где бы это не происходило, тут же как чёртик из табакерки появлялся Поляков и начинал вставлять в серьёзный разговор "нормальных пацанов" о квиддиче свои обычные шуточки. Так было и сегодня: старшие слизеринцы, не дав ускользнуть в библиотеку, вытащили меня для серьёзного обсуждения ими каких-то своих важных дел на берег Чёрного озера. Дурмстранговцы, находившиеся возле своего корабля наше появление встретили с огромным энтузиазмом. Поляков от избытка чувств даже затянул "Из-за острова на стрежень", встав в театральную позу — я, ясное дело, подхватила. И тут я поняла какой Дар я усиленно пестовала последние 21 день. Я запела каким-то не моим голосом, и стала сама не своя, и в одну секунду мир вокруг изменился. Все краски этого мира стали ярче. Душа моя не то, чтобы вылетела за пределы тела, а как-то расширилась и раззвенелась тонкими колокольчиками, образовав Круг, особое вибрирующее Поле. Все, попавшие в этот Круг, словно приросли к месту, попали под воздействие этих вибраций. Это была ловушка, прочно притягивающая внимание любого энергетическими цепями, правда весёлыми звенящими и вибрирующими. Магическим зрением я видела, что слова песни не имели значения, вернее, у каждого слушателя они вызывали свой видеоряд образов, именно тех, какие казались ему самыми-самыми важными, значимыми, непревзойдёнными. Такое ли воздействие оказывает на слушателей пение Птицы-Гамаюн? Не знаю, в птицу я не превратилась, хотя несколько пёрышек и кольнуло шею под волосами. Но рукой как Царевна-Лебедь махнула, и моя слизеринская теплая мантия обернулась красным расписным атласным сарафаном, а голову сжало ободком (кокошник, догадалась я). Энергия бурлила, вихрилась тёплыми кругами... И вот, когда каждый уже погрузился в этот океан звуков, который просто пыхнул песенным русским куражом в стиле "раззудись плечо" и "раз пошла такая пьянка, режь последний огурец", песни на десятой в этот звенящий Круг зашли две чёрные большие инородные фигуры. Каркаров и Снейп. — Эх, что сейчас будет! — я приготовилась к разносу, но Каркаров меня удивил. Будто трещина прошла по его образу чёрного злого склепа, и из трещины появился настоящий Каркаров, про которого было понятно — почему его назначили Директором Волшебной Школы. Он по-молодецки отодвинул плечом Полякова и таким прекрасным голосом затянул "Эх, полным-полна моя коробушка..." Дурмстранговцы побросали свои тёплые плащи, распушились, кто-то пошёл вприсядку, остальные, образовав тесный круг, хлопали в ладоши. И неприступной скалой внутри этого разгула сильной энергии стоял Снейп. Как морские брызги разбивались наши вибрации о его мрачность. Неужели магия не действовала на него? Ну, ещё немножко! Я чувствовала, как валун трещит, как волны капельками попадают в его трещинки... Но Снейп не дрогнул, щиты держались, хоть мне и казалось, что он так сильно хмурится, потому что из всех сил пытается не ржать. Спасибо ещё, что его такта хватило дослушать до конца песню. Только потом раздался его хриплый голос. — Грейнджер, за мной! — прокаркал он, останавливая наше буйство. Всё сразу сдулись, с извиняющимися улыбками замахали мне вслед. А Поляков долго ещё продолжал посылать воздушные поцелуи, которые я ощущала спиной как горячие лучики. Иллюзия красного сарафана исчезла, но кокошник остался, только сменил свой цвет на слизеринский зелёный, и я поплелась за Деканом наполовину примерная студентка, наполовину сказочная русская красавица... Так мы и прошествовали в наши подземелья: Снейп в образе летящей летучей мыши и я, плетущаяся следом. Картина сия была уже привычна этим стенам, но зелёный кокошник, странным образом, вносил в эту привычную картину нотку сюрреализма, делал её пародией на саму себя. В кабинете меня ожидал полнейший разгром. Теперь всё было наоборот: теперь он, как оживший Зевс пускал в меня громы и молнии. — Что вы себе позволяете? Что это ещё за песенки-припевочки? Что вы устроили? Сдадите мне эссе о допустимых пределах магических импровизаций! И снимите этот дурацкий головной убор! Я быстренько поставила между нами руну Ирий, чтобы сразу ловить его вопли и энергетически перерабатывать во что-то полезное (не пропадать же такому азарту!), но не сразу поняла чего он так расстроился? Да, он ревнует, вдруг подумалось мне, нет, не так, конечно, не в смысле ревнует к Полякову, а в смысле той лёгкости бытия, той неутомимой "жажды жизни", что билась, билась в моём Круге, и тогда я снова пыхнула. В моём детстве была такая книга о царе Салтане со странными иллюстрациями: там каждый цвет вылезал за контур положенного ему места, и это создавало какой-то бесподобный, как теперь я понимаю, магический эффект: так вот и я на секундочку позволила гамаюнской сказочности, "жажде жизни" и просто юности выйти за контуры, создать ощущение движения и праздника... Тирада сбилась, задохнулась, и в ту же секунду я была выставлена за дверь. Ура, не успел влепить сто тысяч пятьсот отработок! — Фух, ну и денёчек!