sic transit addictio

Год спустя.

      — Чон Ёнсо, задержись, пожалуйста.       Ёнсо немного испуганно посмотрела на Минхо, но осталась в пустом зале, как её и попросили.       — Сонсэнним? Что-то не так?       — Нет, всё хорошо.       Он улыбнулся, и в его улыбке не было привычной напряжённой строгости. Наоборот, она была мягкой, почти счастливой. За последний год Ли Минхо изменился. Синяки под глазами исчезли, плечи больше не были постоянно напряжены, а в его движениях появилась новая, спокойная уверенность.       — Я просто хотел поблагодарить тебя, Ёнсо, — сказал он, подходя ближе. — За прошлый год. За ту самую, первую работу на фестивале, которую мы с тобой делали. И за… молчание. Тогда.       Ёнсо замерла. Она никогда не говорила с ним о том, что видела в заброшенной студии. Это знание так и осталось тяжёлым камнем на её душе. Но теперь, глядя на его спокойное лицо, камень, казалось, начал понемногу растворяться.       — Не стоит, сонсэнним, — тихо сказала она. — Я просто переживала за вас.       — Я знаю. И это дорогого стоит. — Он посмотрел куда-то в сторону зеркала, где отражались их фигуры. — Знаешь, иногда неловкое молчание, один взгляд, полный понимания, может значить больше, чем тысяча слов поддержки. Ты тогда не побежала разносить слухи. Не осудила. Ты просто… увидела. И оставила это между нами. Это было очень по-взрослому.       Он повернулся к ней, и в его глазах светилась искренняя признательность.       — Я хочу предложить тебе кое-что. Для твоего дипломного проекта. У меня есть знакомый хореограф в Сиднее. Он как раз набирает стажёров в свою новую постановку. Это сложно, это далеко, это стресс. Но это шанс. И я готов дать тебе рекомендацию. Самую тёплую.       Ёнсо открыла рот от изумления. Сидней. Стажировка у известного хореографа. Это было больше, чем она могла мечтать.       — Сонсэнним, я… я не знаю, что сказать…       — Ничего не говори. Просто подумай. И если захочешь — приходи ко мне в кабинет, обсудим детали. — Он снова улыбнулся. — Ты талантливая, Ёнсо. И у тебя редкое качество — такт. В нашем мире оно иногда важнее, чем умение высоко прыгнуть.       Он взял свою спортивную сумку и направился к выходу, но у двери обернулся.       — И ещё… спасибо, что тогда пошла к Хёнджину. А не к декану. Ты поступила правильно. И мудро.       Ёнсо, сдерживая слёзы, поклонилась и быстро выбежала из зала, оставив Минхо одного. Он улыбнулся, вспоминая себя в её возрасте.       — Какая прекрасная картина. Сонбэ, дашь и мне рекомендацию?       Минхо повернулся к двери в зал. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Джисон. На нём был тот самый чёрный, идеально скроенный смокинг с премьеры, галстук слегка ослаблен, а в руке он небрежно держал пару дорогих туфель. Босиком. Его выражение лица было смесью скучающей невинности и едва сдерживаемого торжества от удавшегося побега.       — Хани? У тебя премьера альбома! Ты сбежал?! Опять?       Минхо замер, удивление медленно сменяясь привычной, тёплой досадой.       — Ты не ответил ни на один звонок, — сказал он, не двигаясь с места. — Хёнджин звонил мне в панике, говорил, что ты исчез с собственной вечеринки за полчаса до официального начала. Там же все лейблы, пресса, все эти…       — …нудные люди в чёрном, которые говорят одни и те же правильные слова, — закончил за него Джисон, отталкиваясь от косяка и босыми ногами ступая по прохладному полу студии. — Я выслушал шесть тостов, семь речей о «возвращении гения» и три предложения о коллаборациях, которые никогда не состоятся. Мне хватило.       Он подошёл вплотную, и Минхо почувствовал лёгкий запах дорогого древесного парфюма и его собственного, неуловимого запаха — чистого, холодного, как горный воздух. Джисон бросил туфли на пол с глухим стуком.       — А потом я посмотрел на свой телефон и увидел твое сообщение: «Задержусь с Ёнсо, хочу предложить ей Сидней». И подумал, а нахрена мне эта блестящая толпа, если я могу быть здесь?       — Ты должен быть там! — попытался возразить Минхо, но в его голосе не было силы. Он смотрел на Джисона, на это его странное появление посреди рабочего дня, и сердце ёкнуло от чего-то глубокого и безрассудно нежного.       — Я был. Ровно столько, сколько требовал контракт и приличия. А потом ушёл через чёрный ход. — Джисон пожал плечами, как будто сбежать с собственной премьеры было самой обычной вещью на свете. — Моя музыка уже там. Она говорит за себя. Мне там больше нечего делать.       Он обвёл взглядом пустую студию, его взгляд задержался на зеркалах, на потрёпанном станке.       — Здесь тише. И здесь ты.       Минхо не выдержал и рассмеялся. Коротко, счастливо. Он покачал головой.       — Ты невозможный человек, Хан Джисон. Абсолютно невозможный.       — Зато твой, — парировал Джисон без тени сомнения. Он протянул руку и поправил воротник рубашки Минхо, его пальцы намеренно задержались на коже шеи. — Итак… рекомендация. Мне тоже нужна. Для… ну, скажем, для проекта «жизнь с невозможным человеком». Ты как опытный специалист в этой области, дашь хорошую характеристику?       Минхо притворно задумался, подняв бровь.       — Хм. Соискатель отличается выдающейся способностью создавать прекрасную музыку и невыносимые бытовые ситуации. Склонен к побегам с официальных мероприятий, плохо социализирован, зато… — он сделал паузу, глядя Джисону прямо в глаза, — зато незаменим в моменты, когда нужно напомнить тебе, кто ты есть на самом деле. И безгранично предан своему делу. И… своему партнёру.       Он произнёс последнее слово тише, но отчётливо. «Партнёр» уже не вызывало у них ни паники, ни иронии. Оно просто было фактом. Таким же неоспоримым, как тот факт, что Джисон стоял здесь, босой, в смокинге, сбежав с собственного триумфа.       Джисон кивнул, как будто получил совершенно удовлетворительный отзыв.       — Принимается. — Его рука соскользнула с воротника на затылок Минхо, мягко притягивая его. — А теперь, поскольку я официально «сбежал», у меня есть как минимум два часа, пока они не поднимут всеобщую тревогу. Предлагаю потратить их с пользой.       — Здесь? Сейчас? — Минхо фальшиво возмутился, но уже наклонялся навстречу.       — Здесь и сейчас, — подтвердил Джисон, и его губы уже касались уголка рта Минхо. — Это лучшая рекомендация для любого проекта — начинать его немедленно. Не теряя времени.       И Минхо, целуя его в ответ, подумал, что, возможно, Джисон и прав. Все их лучшие, самые важные вещи — музыка, танец, эта странная, сложная любовь — всегда начинались спонтанно. Сейчас. Без планов. Просто потому, что они не могли иначе.       — Минхо-хён.       — М?       — У меня для тебя сюрприз.       Джисон достал простой белый конверт.       — Что это, Джисон?       — Помнишь, я обещал тебя свозить на Чеджу?       Минхо оторвался от его губ, удивлённо посмотрев на конверт, затем на Джисона. Мысль о Чеджу всплыла из глубокого, почти забытого воспоминания. Это было в первые, самые неловкие месяцы. После одной из их яростных ссор, перешедших в ещё более яростное примирение, Джисон, задыхаясь, прижав его к стене в своей квартире, прошептал что-то вроде: «Когда-нибудь я свожу тебя на Чеджу. Только мы. И море. И тишина». Тогда это казалось пустой фразой, брошенной в пылу, очередной несбыточной мечтой в их хаосе.       — Ты… помнишь, — выдохнул Минхо, не веря.       — Я всё помню, — тихо сказал Джисон, его глаза были серьёзны. Он сунул конверт ему в руки. — Особенно обещания, которые кажутся невозможными.       Минхо дрожащими пальцами вскрыл конверт. Внутри лежали два билета в один конец на Чеджу. Не на следующей неделе, не через месяц. На… послезавтра. И ключ. Простой ключ от дома.       — Джисон… — голос Минхо сорвался. — Твоя работа, альбом, пресс-тур…       — Может подождать, — перебил он. — Или нет. Но это — не может. — Он положил руку поверх билетов в руках Минхо. — Это не отпуск. Просто пауза. Настоящая. Не три репетиции в неделю по расписанию. Полная. Только ты, я, море и… та самая тишина, о которой я говорил. Только на этот раз — тишина без боли. Просто тишина.       Минхо смотрел на билеты, на ключ, на лицо Джисона, которое сейчас было таким открытым, таким уязвимым в своём желании сделать что-то простое и хорошее. Сбежать с премьеры было в духе Джисона. Спонтанно, дерзко, немного эгоистично. Но спланировать поездку, купить билеты, найти дом… это было другое. Это было обдуманное, целенаправленное… Настоящая забота.       — А что насчёт… нас? — осторожно спросил Минхо. — Там, на острове. Без студий, без проектов, без… всего этого. Кто мы там будем?       Джисон улыбнулся, и в этой улыбке была лёгкая, знакомая неуверенность, но и решимость.       — Не знаю, — честно признался он. — Может, мы будем ссориться из-за того, кто варит кофе. Может, будем молча смотреть на море. Может… — он сделал паузу, — может, просто будем. Без ярлыков. Просто два человека, которые выбрали быть вместе. В тишине. Попробуем?       Минхо посмотрел на билеты, потом снова на Джисона. Он видел в его глазах тот же страх, что был и у него. Страх перед неизвестностью их отношений без рамок творчества, без борьбы, без внешнего давления. Но видел и надежду на то, что они смогут быть чем-то большим, чем соавторы по травме.       Он сжал конверт в руке и кивнул. Не раздумывая. Потому что с Джисоном он научился доверять именно таким, безумным, спонтанным решениям.       — Да, — сказал он просто. — Попробуем.       Джисон выдохнул, словно сбросив огромный груз, и снова притянул его к себе, но на этот раз объятие было другим — не страстным, а… благодарным. Облегчённым.       — Тогда я позвоню Хёнджину, — прошептал он ему в волосы. — И скажу, что мы сбежали не просто с вечеринки. Что мы сбежали… по-настоящему. Ненадолго.       Минхо рассмеялся, чувствуя, как радость пузырьками поднимается внутри.       — Он убьёт нас. А потом пришлёт вслед коробку кимчи и тёплые носки.       — Скорее всего, — согласился Джисон, и его грудь вздрогнула от тихого смеха.       Они стояли, обнявшись, в пустой студии, а в руке у Минхо был ключ от дома на краю острова и два билета в неизвестность. Не в ад, не в триумф, а просто… в завтра. Вместе. И, возможно, это и был самый большой, самый страшный и самый прекрасный сюрприз из всех — не грандиозное жестокое страсти, а простая, тихая возможность быть. Просто быть. Вместе.       — Хён, — Джисон поцеловал его в шею, — у нас есть еще примерно полтора часа.       — Джисон, мы не будем заниматься сексом в зале!       — В зале не будем, но вот в моей студии…       Минхо фыркнул, отстраняясь, но рука, обвившая его талию, не отпускала. В его глазах смешались возмущение, усталость после долгого дня и та самая, знакомая искорка, которую могла зажечь только эта наглая, непредсказуемая уверенность Джисона.       — Ты сбежал с премьеры собственного альбома, — напомнил он, пытаясь сохранить строгость тона. — Тебя сейчас, наверное, весь Сеул ищет с вилами и факелами. А ты думаешь о сексе, в своей студии, как какой-то первокурсник?       — Во-первых, не моей студии, а нашей, — поправил его Джисон, его губы скользнули от шеи к челюсти, оставляя горячий, влажный след. — А во-вторых, я не думаю. Я знаю. Знаю, что там, на той дурацкой вечеринке, было скучно и громко. А здесь… — он сделал паузу, вдыхая запах его кожи, пота и чего-то неуловимо своего, — здесь тихо. И ты здесь. И у меня в руках ключ от дома на краю света. И от тебя. Мне нужно это отметить. Сейчас. Пока это чувство… это предвкушение… не развеялось, как всегда.       Его слова, сказанные тихо, почти вкрадчиво, ударили Минхо сильнее любого приказа. Потому что это была не просто похоть. Это была потребность Джисона закрепить момент счастья, зафиксировать его в памяти не только билетами, но и физически, так, как они умели лучше всего — через обоюдное, почти болезненное слияние.       Минхо закрыл глаза. Внутри всё сопротивлялось — приличия, усталость, голос разума, кричащий, что они профессора, взрослые люди… Но другой, более глубокий голос шептал: а кто они на самом деле, если не двое безумцев, которые всегда находили друг друга в самых неподходящих местах?       — Чёрт с тобой, — выдохнул он, открывая глаза. В них уже не было сопротивления, только та же тёмная, живая решимость, что отражалась во взгляде Джисона. — Но не здесь. В нашей студии. И быстро. Потому что я отказываюсь объяснять уборщице, что это за пятно на зеркале.       Уголок рта Джисона дрогнул в торжествующей полуулыбке. Он не стал ничего говорить. Просто взял Минхо за руку и потянул за собой, выходя из пустого зала и сворачивая в знакомый, тёмный коридор к их личной, звуконепроницаемой студии. Ту самую, где когда-то Ёнсо стала случайным свидетелем их войны.       Дверь захлопнулась, поглотив последние звуки извне. Здесь царила знакомая тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Джисон не стал включать свет. Свет из высокого окна выхватывал из темноты очертания аппаратуры, стеллажей, и тот самый угол у стойки, где когда-то…       — Здесь, — прошептал Джисон, прижимая его спиной к прохладной поверхности пульта. Его руки уже расстёгивали пуговицы рубашки Минхо, движения были быстрыми, точными, но на этот раз без привычной грубости. Это было не насилие. Это было присвоение. Ритуал. — Именно здесь. Там, где всё начиналось по-плохому. Пусть теперь начнётся по-хорошему.       Минхо не сопротивлялся. Он помогал ему, скидывая пиджак, позволяя рубашке соскользнуть с плеч. Холодный металл пульта касался его голой кожи, но тепло от тела Джисона, прижимавшегося к нему всем весом, быстро разогревало его. Не было времени на нежности, на долгие прелюдии. Было похоже на их первый танец на сцене год назад — отчаянное, стремительное, необходимое. Касания были резкими, зубы впивались в губы и кожу, оставляя метки, которые завтра придётся скрывать, но в них не было боли прошлого. Была только оглушительная, животная радость от того, что они могут. Могут быть вместе вот так — дико, неправильно, безумно — и это уже не ведёт к разрушению, а становится ещё одним кирпичиком в их странном, прочном здании.       Когда всё закончилось, они стояли, прислонившись к пульту, тяжело дыша, их тела слипшиеся от пота. Джисон прижал лоб к его плечу, его дыхание было горячим и неровным.       — Смотри, — тихо сказал Минхо, указывая подбородком на окно, за которым спокойно светило солнце. — Мы тут стоим, полуголые, в студии, а у нас в карманах билеты на Чеджу. Мы оба ебанутые.       — Да, — согласился Джисон, не поднимая головы. Его голос был хриплым, усталым и до краёв наполненным удовлетворением. — Но мы по-нашему ебанутые. И у нас есть полтора часа, чтобы придумать, что сказать Хёнджину, когда он начнёт орать.       Минхо рассмеялся, коротко и счастливо, и обнял его за шею, чувствуя, как смех передаётся Джисону через прикосновение.       — Мне кажется, что минут через пять он начнёт названивать.       После слов Минхо телефон Джисона на столе включился от входящего звонка. Джисон устало простонал:       — Хён, ты шаман?       — Не шаман, — Минхо усмехнулся, глядя на вибрирующий на пульте телефон, который освещал имя «Хван Хёнджин» пульсирующим, обвиняющим светом. — Просто хорошо его знаю. Он выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы у тебя закончилась премьера и началось что-то подозрительное.       Джисон с неохотой оторвался от него, потянулся за телефоном, но вместо того, чтобы ответить, положил его обратно экраном вниз, погрузив студию в полумрак. Звонок стих, но через секунду замигал снова. Настойчиво.       — Он не отстанет, — вздохнул Минхо, уже подбирая с пола свою рубашку. — Лучше ответь. Скажи… ну, скажи правду. Что ты устал от шума и уехал. Часть правды.       — А про вторую часть? — Джисон поднял бровь, медленно натягивая свои брюки. Его движения были ленивыми, удовлетворёнными, как у большого кота.       — Вторую часть оставим при нас. Для его же душевного спокойствия. И для нашего.       Джисон фыркнул, но всё же взял трубку на третьем звонке, включив громкую связь, прежде чем Минхо успел запротестовать.       — Алло.       — Хан Джисон! — голос Хёнджина резанул тишину, такой же яростный и громкий, как если бы он стоял в двух шагах. — Где ты, конченый?! Я обошёл весь зал, тебя нет! Лейбл в панике, фотографы орут, мне уже три человека предложили награду за твою голову!       Минхо закатил глаза, стараясь не смеяться. Джисон же стоял совершенно спокойно, глядя на луну в окне.       — Я ушёл, — сказал он просто.       — Ушёл?! Куда, блять, можно уйти с собственной премьеры?!       — В студию, — честно ответил Джисон. — Мне нужно было… тишины. И хёна.       В трубке повисла пауза, наполненная тяжёлым, подозрительным молчанием. Минхо мысленно проклял Джисона за его прямолинейность.       — С Минхо-хёном, — наконец повторил Хёнджин, и его голос приобрёл опасную, слишком спокойную окраску. — И что вы там делаете, в тишине? Обсуждаете философию искусства?       — Нет, — так же прямо сказал Джисон, и Минхо сгрёб в охапку остатки своей одежды, готовясь броситься на него. — Мы занимались сексом.       Минхо замер с пиджаком в руках, поражённый. В трубке раздался звук, похожий на то, как кто-то давится собственным языком.       — Ты… Вы… В студии?! После всего этого?! — Хёнджин снова сорвался на крик. — У вас дома кровати нет?! Стен нет?!       — Спонтанно получилось, — невозмутимо парировал Джисон, и уголок его рта дрогнул в улыбке, глядя на убийственный взгляд Минхо. — И сейчас мы собираемся на Чеджу.       В трубке наступила полная, абсолютная тишина. Такая, что стало слышно, как за окном пролетела машина.       — …что? — наконец выдавил Хёнджин голосом, в котором смешались шок, неверие и начало новой, более масштабной ярости.       — На Чеджу, — повторил Джисон, уже наслаждаясь эффектом. — Уезжаем послезавтра. Надолго. Так что уладь там всё с лейблом. Скажи, что у гения творческий кризис и ему нужно море.       — Творческий… море… — Хёнджин, кажется, потерял дар речи. Потом его голос снова набрал силу. — Слушай сюда, ты безмозглый музыкальный ген…       Джисон выключил громкую связь, поднёс телефон к уху и тихо сказал:       — Хёнджин. Спасибо. За всё. Мы скоро вернёмся.       Он повесил трубку, не дав тому ответить, и выключил телефон.       В студии снова воцарилась тишина, теперь нарушаемая только тяжёлым дыханием Минхо, который смотрел на него, широко раскрыв глаза.       — Ты… ты только что… ты сказал ему спасибо. И повесил трубку. Он сейчас взорвётся, как ядерный реактор, и приедет сюда нас убивать!       — Не приедет, — спокойно сказал Джисон, подходя к нему. Он взял из его рук пиджак и аккуратно повесил на стул. — Он сейчас будет три часа орать на Ёнбока, потом позвонит Чанбину, чтобы тот его успокоил, потом съест полхолодильника еды от стресса, поплачет Сынмину в плечо, а завтра утром первым делом пришлёт нам список из ста вещей, которые мы обязаны взять на Чеджу, и ссылку на проверенного риелтора на острове. — Он посмотрел на Минхо. — Потому что он наш друг. И потому что, несмотря на всё, он хочет, чтобы у нас всё было хорошо.       Минхо слушал, и гнев медленно таял, сменяясь тем самым тёплым, щемящим чувством, которое он испытывал только к этим людям — к своим друзьям и к этому невыносимому, прекрасному человеку перед ним.       — Ты стал психологом, — пробормотал он.       — Нет, — Джисон покачал головой. — Я просто научился его понимать. Потому что он — часть тебя. А я… — он обнял Минхо за талию и притянул к себе, — я теперь тоже часть всего этого. Со всеми орами, самгёпсалем и списками для отпуска.       Минхо положил голову ему на плечо, слушая ровный стук его сердца.       — Значит, у нас около часа, чтобы придумать, как избежать его списка из ста пунктов?       — У нас есть почти полтора часа, — поправил Джисон, целуя его в висок, — чтобы ни о чём не думать. Просто быть. Пока мир там, снаружи, пытается прийти в себя. А завтра… завтра будет завтра. И Чеджу. И море.       — Поехали домой, Хани.       Его улыбка стала чуть шире, теплее. Это имя, это уменьшительно-ласкательное «Хани», вырывалось у Минхо нечасто. Обычно в моменты такой вот, почти детской усталости, нежности или когда Джисон делал что-то настолько неожиданно-хорошее, что у Минхо перехватывало дыхание. Каждый раз оно заставляло что-то странно ёкать у Джисона внутри — не болезненно, а… мягко. Как будто касались самого уязвимого, спрятанного под слоями стали и сарказма места.       — Домой, — повторил он, и слово это обрело новый, доселе невиданный вес. Раньше «дом» для него был стерильным пространством с аппаратурой, временным пристанищем. Теперь «дом» означало место, где ждут. Где будет Минхо, их общий беспорядок, возможно, уже начавший собираться чемодан, и этот дурацкий, ещё не остывший от ярости звонок Хёнджина, который они проигнорируют до утра.       Он помог Минхо накинуть пиджак, сам кое-как застегнул рубашку (несколько пуговиц, судя по всему, отлетели в темноте, и Минхо с ухмылкой заметил: «Завтра купишь новую. Сам»). Они вышли из студии, оставив за дверью тишину, пропитанную их историей — старой больной и новой, только что родившейся, живой.       На парковке вечерний воздух был свеж, почти сладок. Машина Джисона стояла там же, где и час назад, безмятежный свидетель их бегства. Минхо сел на пассажирское сиденье, снял туфли и свернулся калачиком, глядя в окно на проплывающие огни города. Джисон завёл двигатель, и мягкий гул заполнил салон.       Они ехали молча, но это молчание было обжитым, уютным. Минхо протянул руку и положил её Джисону на колено. Не для страсти, а для того, чтобы просто чувствовать близость. Джисон накрыл её своей.       — Спи, — тихо сказал он. — Доедем — разбужу.       — Не буду я спать, — буркнул Минхо, но глаза его уже слипались. Усталость от выступления, от эмоциональной бури после него, от всего этого безумного вечера наконец накрывала его с головой. — Буду смотреть на тебя. На моего Хани, который сбежал со своей же вечеринки.       Джисон только усмехнулся в ответ. Он свернул на их улицу, подъехал к дому — уже не к своему холодному лофту, а к той самой квартире, которую они сняли вместе полгода назад, после бесконечных намёков Хёнджина и практичных советов Чанбина о разделе счетов. В прихожей горел свет — они оставляли его, если кто-то задерживался. На полу валялась пара кроссовок Минхо, на вешалке висел любимый растянутый свитер Джисона. Беспорядок был их, совместный. Неидеальный. Живой.       Джисон запер дверь, повесил ключи на крючок. Минхо, скинув пиджак, поплёлся на кухню за водой. Джисон последовал за ним, прислонился к дверному косяку, наблюдая, как тот пьёт прямо из бутылки, запрокинув голову. Он видел линию его горла, следы своих зубов на ключице, которые завтра превратятся в синяки, и чувствовал не гордость, а странное умиротворение. Это были его метки. И он был здесь, дома, пил воду, был живым и его.       — Что? — Минхо опустил бутылку, поймав его взгляд.       — Ничего, — покачал головой Джисон. — Просто смотрю.       Минхо фыркнул, поставил бутылку и подошёл к нему. Обнял за талию, прижался лбом к его груди.       — Ну и идиот. Неси спать. Я ног не чувствую.       Джисон, не говоря ни слова, подхватил его на руки. Минхо вскрикнул от неожиданности, потом рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который Джисон чувствовал скорее вибрацией, чем слышал.       — Выпендрёжник, — пробормотал Минхо, обвивая его шею руками, пока Джисон нёс его в спальню.       — Да, — согласился Джисон, осторожно опуская его на краю кровати. — Отчитаюсь потом Хёнджину. «Обеспечил транспортировку уставшего партнёра в горизонтальное положение».       Минхо, уже забираясь под одеяло, бросил в него подушкой. Джисон поймал её, скинул свою рубашку и лёг рядом. Они повернулись друг к другу, оказавшись в привычном положении — нога к ноге, почти касаясь лбами.       — Завтра, — прошептал Минхо, уже на грани сна, — ты позвонишь лейблу и всё уладишь. А я позвоню Хёнджину и поговорю с ним. Потом мы соберём чемоданы.       — Договорились, — кивнул Джисон. Его глаза уже закрывались. — А послезавтра… море.       — Море, — эхом выдохнул Минхо. И добавил, уже почти во сне: — Люблю тебя, Хани.       Джисон замер. Он всё ещё не мог отвечать на эти слова так же легко. Но он притянул Минхо ближе, прижал к себе, так чтобы тот почувствовал его ответ всем телом. Пульс. Дыхание. Тепло. Присутствие.       И этого, как они оба знали, было достаточно. Больше чем достаточно. Это и была их любовь — не в громких словах, а в этом молчаливом «я здесь». В бегстве с ненужных вечеринок. В билетах на край света. В синяках, которые не ранят, а напоминают. И в тихом, тёплом дыхании рядом, когда за окном глубокая ночь, а впереди — целая жизнь. Их жизнь.

***

      Минхо чувствовал себя ребёнком в Диснейленде, когда Джисон нацепил на него смешные сувенирные очки в форме мандаринов.       — Эй! Нечестно, Джисон! Себе тоже тогда такие бери.       Джисон, стоявший перед ним с камерой в руках (редкий для него жест — обычно он избегал лишних снимков), усмехнулся. Солнце Чеджу заливало его лицо тёплым светом, смывая последние следы сеульской напряжённости. На нём были простые шорты и футболка с квоккой, которую подарил Чанбин на день рождения, волосы растрёпаны морским бризом — он выглядел не «легендарным Хан Джисоном», а просто человеком. Уставшим, счастливым, немного глупым в этих очках, которые он, конечно же, себе не нацепил.       — На мне они будут смотреться нелепо, — заявил он, но глаза его смеялись. Он поднял камеру и сделал снимок: Минхо, залитый солнцем, в дурацких очках, на фоне бесконечного синего моря и мандариновых деревьев, усыпанных яркими плодами. — А на тебе — как родные.       — Да ты просто не хочешь выглядеть идиотом! — Минхо сорвал очки и бросился к нему, пытаясь нацепить их на Джисона. Началась короткая, бестолковая возня на песке, в которой Минхо, конечно же, проиграл — Джисон легко обездвижил его, обхватив сзади, и очки так и остались в руках у Минхо.       — Смотри лучше, — тихо сказал Джисон ему на ухо, не отпуская, и повернул его лицом к океану.       Минхо замер. Не из-за силы объятий. Из-за вида. Они стояли на краю обрыва, у их маленького, снятого на месяц домика. Внизу бились о скалы изумрудные волны, а впереди, до самого горизонта, простиралась бескрайняя, живая синева. Воздух пах солью, цитрусами и свободой. Настоящей, физической свободой от расписаний, звонков, ожиданий и прошлого.       — Тишина, — прошептал Джисон, и Минхо понял, что он имеет в виду не отсутствие звука. Шум моря был оглушительным. Но это была их тишина. Без диссонансов старых обид, без гула тревоги, без навязчивого эха «KAIROS». Просто чистый, мощный звук природы, под который не нужно было ничего доказывать. Просто быть.       — Да, — просто сказал Минхо, откидываясь спиной на его грудь. — Тишина.       Они простояли так, может, десять минут, может, час, пока солнце не начало клониться к воде, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Потом Джисон отпустил его, взял за руку и повёл по тропинке обратно к дому.       Вечером они сидели на веранде, доедая свежего тунца, которого купили утром у местных рыбаков, и запивая его холодным пивом. Никакой музыки, кроме криков чаек и шелеста листьев мандариновых деревьев. Никаких разговоров о работе, о будущем. Только ленивые, обрывистые фразы: «Передай соль», «Посмотри на ту звезду», «Ещё пива?».       Когда Минхо, убирая со стола, обернулся, он увидел, что Джисон сидит, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами, и на его лице — то самое выражение, которого Минхо никогда раньше не видел. Полное, абсолютное, безмятежное спокойствие. Не пустота. Не усталость. А именно спокойствие. Как у человека, который наконец-то прибыл туда, куда долго и мучительно шёл.       Минхо подошёл, присел перед ним на корточки и осторожно положил ладонь ему на колено. Джисон открыл глаза. И в них не было привычной мгновенной фокусировки, анализа, оценки. Была только та же тихая, тёплая глубина.       — Мы здесь, — тихо сказал Минхо, как будто подтверждая что-то.       — Да, — кивнул Джисон. Он наклонился и поцеловал его. Медленно, солёно-сладко от пива и рыбы, по-домашнему нежно. — Мы здесь.       Позже, лёжа в постели под шум прибоя за окном, Минхо думал, что, возможно, они и не найдут на этом острове ответов на все свои вопросы. Не перепишут прошлое, не придумают волшебную формулу идеальных отношений. Но они нашли кое-что более важное — пространство, где их любовь, такая ненормальная и сложная, могла просто дышать. Без борьбы за выживание. Без необходимости превращаться в искусство.       Она могла быть просто такой: два человека на краю света, с дурацкими очками в форме мандаринов, с солёными губами и спокойными сердцами. И этого, как оказалось, было больше чем достаточно. Это было всё.       Джисон потянулся во сне и обвил его рукой, прижимая к себе так же крепко, как в их первый раз во время работы над «KAIROS». Минхо улыбнулся в темноте и закрыл глаза, слушая два ритма: стук сердца за спиной и вечный гул океана. Они были разные, но сливались в одну, странную, прекрасную симфонию. Их симфонию. Тихую, живую и, наконец-то, мирную.       На второй неделе на острове Минхо отвёл Джисона в какой-то бар рядом с дорогим отелем. Бар был не тем тёмным, душным местом, которое представлял себе Джисон, услышав это предложение. Он был открытым, воздушным, почти не имеющим стен, с видом на частный пляж отеля и бесконечный океан. Внутри играла негромкая босса-нова, пахло морепродуктами на гриле и дорогим парфюмом. Публика была соответствующая — отдыхающие с видом «деньги не проблема», элегантные пары, тихо смеющиеся за столиками.       Джисон, в своих потрёпанных шортах и простой чёрной футболке, почувствовал себя рыбой, выброшенной на берег в аквариум с тропическими рыбками. Он нахмурился, озираясь.       — Хён, что мы здесь делаем?       — Расслабляемся по-взрослому, — с лёгкой, почти невинной улыбкой ответил Минхо. Он был одет чуть лучше — в льняные брюки и светлую рубашку поверх майки, но всё равно выглядел как заблудившийся артист на закрытой вечеринке. — Ты же хотел тишины и покоя? Здесь и то, и другое. Плюс коктейли с зонтиками.       — Я не пью коктейли с зонтиками, — буркнул Джисон, но позволил Минхо усадить себя за столик у самого края, откуда открывался потрясающий вид на закат, окрашивающий воду в золото и пурпур.       — Сегодня будешь, — заявил Минхо и, не глядя в меню, сделал заказ официанту на беглом английском, который слегка удивил Джисона.       Через несколько минут перед ними поставили два высоких бокала с чем-то многослойным и голубым, украшенных не только зонтиками, но и кусочком ананаса и вишенкой. Джисон смотрел на это творение как на инопланетный артефакт.       — Это «Голубая лагуна», — пояснил Минхо, поднимая свой бокал. — За то, чтобы иногда быть не Хан Джисоном, а просто парнем на острове, который пьёт дурацкие коктейли.       Джисон медленно, с выражением глубокого скепсиса, поднял свой бокал. Стекло тихо звякнуло, столкнувшись. Он отпил глоток — сладкий, холодный, абсолютно не его. Но в этом был какой-то вызов. И какая-то лёгкость, на которую он, кажется, имел право. Минхо смотрел за ним, а потом перевёл взгляд Джисону за спину.       — Эй, Хани, смотри.       Джисон обернулся. За ними сидели три парня примерно их возраста. Двое — пара, третий — бесконечно смущающийся друг. Третий парень потом отошёл за напитками к барной стойке, где через пару минут к нему подсел незнакомец, заговоривший с ним.       — Ты когда-нибудь думал, может ли между нами быть так же?       — Как, хён? Приторно?       — Нет, просто. О, смотри, стесняшка повёл красавчика к друзьям.       — Ты им уже прозвища придумал?       Минхо фыркнул, но не отвёл взгляда. Он наблюдал, как «стесняшка» осторожно подводит «красавчика», который помог ему принести напитки за столик, к своим друзей. Там начались лёгкие представления, смех, дружеские подтрунивания. Всё выглядело просто. Без драмы, без пятилетних пропастей, без публичных выворачиваний души наизнанку.       — Нет, — тихо ответил Минхо на вопрос Джисона, всё ещё наблюдая за сценой. — Я думал, могло ли быть у нас когда-нибудь вот так. Встретиться в баре. Понравиться друг другу. Представиться друзьям. Сходить на обычное свидание. Без всей нашей предыстории.       Джисон повернулся обратно к нему, отодвинув свой наполовину пустой бокал. Его взгляд стал пристальным, аналитическим, но уже без привычной оборонительной стены.       — Ты жалеешь, что было иначе?       Вопрос висел в воздухе, острый и прямой. Минхо наконец оторвал взгляд от той пары и посмотрел на Джисона. На его тёмные, внимательные глаза, на лёгкую морщину между бровей, на тонкие губы, которые так редко улыбались по-настоящему, без сарказма.       — Нет, — сказал он честно. — Не жалею. Потому что тогда, наверное, мы были бы просто двумя парнями, которые встречаются. Может, даже заскучали бы друг с другом через полгода. — Он сделал глоток своего коктейля, чувствуя, как сладость смешивается с лёгкой горечью правды. — Мы сожгли друг друга дотла, Джисон. И выстроили что-то новое из пепла. Это уродливо, это больно, это… ненормально. Но это наше. И я не променял бы эту нашу ебанутую симфонию на сто простых, милых дуэтов.       Он говорил тихо, но каждое слово было отчеканено, как нота в его лучшем танце. Джисон слушал, не моргая. Потом его взгляд снова скользнул к той паре за спиной. «Красавчик» уже сидел рядом с «стесняшкой», их плечи почти касались, они улыбались каким-то своим, глупым шуткам друзей.       — Они, наверное, ни разу не разбивали друг другу губу, — задумчиво произнёс Джисон.       — И не выставили душевные шрамы на всеобщее обозрение на благотворительном концерте, — добавил Минхо с лёгкой усмешкой.       — И не пытались сбежать в другую страну, чтобы забыть.       — И не вернулись, чтобы всё начать сначала с ещё большим треском.       Они смотрели друг на друга, и в их глазах вспыхнуло то самое, странное понимание — смесь стыда, гордости и той безумной связи, которая родилась именно в этом аду, который они сами себе устроили.       — Но у них, — Джисон кивнул в сторону пары, — наверное, есть фотографии с обычных свиданий. Из кино. На пикнике. Без контекста вселенской трагедии.       Минхо улыбнулся, и в этой улыбке была грусть, но не сожаление.       — А у нас есть «KAIROS». И то выступление год назад. И синяк на моей ключице, который ты оставил в первый день в университете. И билеты на Чеджу, купленные после побега с премьеры. Это наши фотографии. Наш альбом. Кривой, перекошенный, но наш.       Джисон молчал несколько секунд. Потом он неожиданно поднял свой телефон, включил камеру и, не спрашивая, сделал снимок. Минхо, застигнутый врасплох, лишь моргнул. На экране он увидел себя — немного удивлённого, с бокалом дурацкого голубого коктейля в руке, на фоне заката и Джисона напротив, с тем же самым, редким, неприкрытым выражением на лице.       — Добавим в альбом, — просто сказал Джисон, сохраняя фото. — «Два ебанутых парня на краю света. Пьют коктейли с зонтиками и завидуют нормальным парам. Но не сильно».       Минхо рассмеялся. Настоящим, громким смехом, который заставил пару за соседним столиком обернуться и улыбнуться в ответ.       — Отлично подписано. Значит, мы всё-таки завидуем?       — Нет, — Джисон покачал головой, убирая телефон. Его губы дрогнули в почти улыбке. — Мы просто наблюдаем, как за другим видом. Интересно, но не для нас. Наш вид, он более экстремальный. Требует особых условий содержания. И большого количества алкоголя, — он допил свой коктейль до дна и поставил бокал со звонким стуком.       — Заказываем следующий? — предложил Минхо, его глаза блестели.       — Обязательно, — кивнул Джисон. — Но только если в нём будет больше алкоголя и меньше голубого красителя. А то я начинаю чувствовать себя персонажем дешёвого ромкома.       — Согласен, — Минхо поймал взгляд официанта и сделал заказ, на этот раз указав на что-то в меню без картинок. Потом он снова посмотрел на Джисона. — Знаешь, а ведь мы сейчас и есть наше собственное, очень странное свидание.       Джисон подумал и кивнул.       — Да. Со всеми нашими кошмарами в багаже и с видом на океан. Неплохо для начала.       «Неплохо для начала». Но начала чему? Их обычной жизни? Возможно. Но Минхо знал, что их «обычная» жизнь никогда не будет похожа на жизнь тех парней за соседним столиком. И это было нормально. Потому что их история была их собственной. И этот вечер, с коктейлями, закатом и лёгкой, здоровой завистью к чужой простоте, был её новой, мирной главой. И, черт возьми, она была хороша.       Они сидели молча, наблюдая, как солнце окончательно тонет в море, оставляя после себя фантасмагорию красок. Играла музыка, смеялись люди, но шум этот не раздражал, а стал частью пейзажа. Фоном.       — Знаешь, Джисон, я тут подумал. Мы всегда были в какой-то борьбе. Сначала — за то, чтобы создать что-то великое. Потом — чтобы пережить, что из этого вышло. Потом — чтобы просто выжить рядом друг с другом. А здесь… — он обвёл рукой пространство вокруг, — здесь не с чем бороться. Только океан. И тишина. И ты.       Джисон слушал, его пальцы медленно вращали основание бокала.       — И что с этой тишиной делать? — спросил он, и в его голосе не было вызова, а было искреннее, почти детское недоумение. Он был мастером заполнять тишину звуком — музыкой, словами, конфликтом. А что делать, когда тишина и так идеальна?       — Наслаждаться, — просто сказал Минхо. Он посмотрел на Джисона, и в его глазах светилось то самое понимание, которое всегда было между ними, даже в самые тёмные времена. — Просто сидеть и чувствовать, что тебе хорошо. Что тебе ничего не нужно доказывать. Никому. Даже мне. Особенно мне.       Джисон замер. Эти слова попали в самую точку его вечного, внутреннего двигателя — двигателя, который требовал доказательств, достижений, контроля. Двигателя, который заглушал тишину, потому что в тишине он слышал только собственные демоны. Но здесь, под шум прибоя, под сладкий привкус коктейля, под тёплый взгляд Минхо… демоны, казалось, притихли. Или, может, их просто не было слышно за этим новым, странным чувством покоя.       — Это страшно, — тихо признался он, отводя взгляд.       — Знаю, — кивнул Минхо. — Но попробуй. Хотя бы на этот вечер. Просто… будь. Просто Джисон. Который пьёт коктейль с зонтиком и смотрит на закат. Со мной.       Джисон глубоко вздохнул. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и позволил звукам бара — смеху, музыке, звону бокалов — просто проплывать мимо. Не анализируя. Не оценивая. Просто принимая. Постепенно, очень медленно, внутри него что-то отпустило. Не навсегда. Возможно, только на этот вечер. Но это было начало. Он открыл глаза и посмотрел на Минхо. Тот сидел, подперев щёку рукой, и смотрел на него с той самой, мягкой, всепонимающей улыбкой.       — Ну что? — спросил Минхо.       — Коктейль отвратный, — сказал Джисон. Но он допил его до дна. И даже не сморщился. — Но… вид хороший.       Минхо рассмеялся, тихим, счастливым смехом, который растворился в вечернем воздухе.       — Тогда, может, закажем ещё один? Для храбрости. Чтобы привыкнуть.       Джисон фыркнул, но кивнул. И когда официант принёс новые бокалы — на этот раз что-то розовое и с ещё большим количеством украшений, — он уже не смотрел на них с таким ужасом. Он просто взял свой, чокнулся с Минхо и отпил, глядя на первые звёзды, зажигающиеся в темнеющем небе.       Они шли к своему дому пешком, долго, держась за руки, как самые обычные пары, единственное, что было обычным между ними. Джисон остановился посреди узкой тропинки, засмотревшись на звёзды. Тихий шелест волн вдали оседал в темноте ночи робкии шёпотом.       — Джисон, ты чего?       — Просто… Ночь очень хорошая.       — В романтики записался?       — Я в твою честь целый альбом написал, — Джисон посмотрел на Минхо с нежной улыбкой, — конечно, записался.       Минхо замер. Слова, сказанные так небрежно, почти вскользь, повисли в тёплом ночном воздухе, звучнее любого признания в любви. «Я в твою честь целый альбом написал». Джисон никогда раньше не говорил этого прямо. Все эти «alien», «close», «wish you back», «happy» — они висели в воздухе между ними как призраки, как невысказанные извинения, как крики боли. Но назвать их вслух альбомом в его честь…       — Ты… — голос Минхо сорвался. — Ты никогда не говорил.       Джисон не отводил взгляда от звёзд, но его рука в руке Минхо слегка сжалась.       — Говорить было нечего. Это была не музыка для тебя. Это была музыка о тебе. О том, что ты со мной сделал. О том, что я с собой сделал после. Это был не подарок. — Он наконец посмотрел на Минхо, и в его глазах отражался лунный свет и что-то глубоко уязвимое. — Но это было всё, что у меня было. Вся моя правда за пять лет. И она вся была о тебе.       Минхо почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Он вспомнил тот странный, ледяной звук «alien». Раздирающую тоску «wish you back». Фальшивую, натянутую попытку принятия «happy». Он слушал эти треки тайком, когда Джисон прислал ему демо после возвращения, и каждый раз ему хотелось выть от боли и стыда. Потому что он слышал в них не просто музыку. Он слышал вопль.       — А почему ты не показал мне его? Тогда? — прошептал Минхо.       — Потому что это был бы не подарок, а оружие, — безжалостно честно ответил Джисон. — «Смотри, до чего ты меня довёл». Я вернулся не за тем, чтобы обвинять. Я вернулся, чтобы остановить эту музыку. Чтобы написать другую. Ту, что мы написали вместе. Ту, в которой есть и твой голос.       Он повернулся к Минхо лицом, взяв его за вторую руку.       — Этот альбом был похоронен. Как должна была быть похоронена наша прошлая жизнь. Но сегодня, глядя на звёзды и держа тебя за руку, я подумал, что, может, он не такой уж и плохой памятник. Памятник тому, как сильно ты меня изменил. Даже когда тебя не было рядом.       Слёзы, которых Минхо стыдился, но не мог сдержать, потекли по его щекам. Он не выл, не рыдал. Просто плакал тихо, стоя посреди тропинки на краю света, держа за руки человека, который был для него и раной, и швом.       — Я ненавижу эту музыку, — честно выдохнул он сквозь слёзы. — Она причиняет боль.       — Знаю, — кивнул Джисон. Его большой палец стёр слезу с его щеки. — Я тоже её ненавижу. Но она — часть истории. Нашей истории. И я больше не хочу её прятать. Хочу принять. Как принял всё остальное. И тебя. И себя такого, каким я был.       Это было новым уровнем капитуляции. Не перед Минхо. Перед самим собой. Перед своим собственным, мучительным прошлым.       — Я дописал целый альбом, хён. Четырнадцать треков, потенциально, делюкс-версия.       — Четырнадцать? Что ты такого написал?       — Свои чувства к тебе. Своё одиночество в Берлине, желание вернуть тебя, а в последние месяцы… Свою любовь к тебе. И я хочу, чтобы ты послушал его первым. Особенно, последние три трека.       — Как ты назвал его, Хани?       — Human. Человек. Просто человек.       Слово повисло в воздухе между ними, простое и невероятно тяжёлое. Human. Человек. После всего — после «KAIROS», после ледяного «Alien», после всех этих сложных, претенциозных названий — он назвал альбом «Человек».       Минхо смотрел на Джисона, и его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. «Человек». Это было признанием в самой страшной, самой уязвимой человечности. В слабости, в тоске, в любви. Всё, от чего Джисон всегда бежал, всё, что прятал за броней повёрнутого на контроле гения, было упаковано в четырнадцать треков и вынесено на свет под этим простым, страшным названием.       — Human, — повторил Минхо беззвучно, как будто пробуя слово на вкус. Оно обжигало. — Ты… ты хочешь, чтобы я послушал его. Сейчас?       Джисон кивнул. В его глазах не было прежней вызывающей уверенности. Была тревога, почти страх. Он достал из кармана маленькую флешку, тщательно обёрнутую в чёрный бархат.       — Не сейчас. Не здесь. Но… до того, как мы уедем отсюда. Я хочу… чтобы ты услышал. Чтобы ты понял, какой путь я прошёл. От «Alien» до… до этого. До человека, который стоит перед тобой и боится, что ты снова сбежишь, когда услышишь, что у него внутри.       Он протянул флешку. Минхо взял её. Она была тёплой от его руки и невероятно тяжёлой.       — Последние три трека, — снова сказал Джисон, и его голос дрогнул. — Они… другие. Они не про боль. Они про… благодарность. И про страх перед будущим. И про… надежду. Ту самую, которой у меня не было пять лет.       Минхо сжал флешку в кулаке, чувствуя, как её углы впиваются в ладонь. Он представлял себе эти треки. Не сырые, неистовые демо из Берлина, а законченные, отполированные, выстраданные композиции. Музыку, в которую Джисон вложил всю свою душу — ту, которую он так тщательно скрывал.       — Я послушаю, — тихо пообещал он. — Но, Джисон… я не сбегу. Я уже никуда от тебя не денусь. Мы прошли через слишком многое.       Джисон закрыл глаза, как будто эти слова были бальзамом на какую-то древнюю, незаживающую рану. Он кивнул, не в силах говорить.       Они дошли до дома в полном молчании, но это молчание уже не было лёгким. Оно было наполнено весом флешки в кармане Минхо и невысказанной важностью момента. Войдя внутрь, Джисон сразу направился на кухню ставить чайник, как будто ему нужно было занять руки. Минхо остался в гостиной, глядя на флешку, лежащую на ладони. «Human». Это было больше, чем музыка. Это была исповедь. И ему предстояло её выслушать.       Он поднял голову и посмотрел на Джисона, который стоял у окна, глядя в темноту, ожидая, пока закипит вода. Его профиль в свете кухонной лампы был резким, красивым и бесконечно одиноким. Таким, каким он, наверное, был все эти годы в Берлине. «Человек». Одинокий, напуганный, любящий человек.       — Хани, — позвал Минхо.       Джисон обернулся.       — Да?       — Спасибо, — сказал Минхо, и в этом слове была вся его любовь, всё его прощение и вся его готовность принять эту странную, сложную, прекрасную исповедь. — За то, что доверяешь мне это. За то, что стал человеком. Со мной.       Джисон замер. Потом медленно улыбнулся. Это была не улыбка триумфа или облегчения. Это была улыбка человека, который наконец-то перестал бороться с самим собой и позволил себе просто чувствовать.       — Не за что, — прошептал он. — Просто… послушай. И останься. Пожалуйста.       «И останься». Это было всё, что ему было нужно. И всё, что Минхо хотел дать. Они обменялись долгим взглядом, и в нём было больше понимания, чем в тысячах слов. Потом чайник засвистел, разорвая момент, и они вернулись к обыденности — к чаю с мандариновой цедрой, к тёплому свету лампы, к тихому шуму океана за окном.       Но флешка лежала на столе, как тихий свидетель грядущего разговора. Разговора, который они оба боялись и жаждали одновременно. Разговора, который, возможно, станет последним шагом к тому, чтобы наконец-то похоронить призраков и начать жить. Не как жертва и палач, не как гений и муза, а просто как два человека. Два любящих человека. Со всей своей сложной, прекрасной, человеческой историей.