Теплое прикосновение

Шум вечеринки в доме Вектора гудел, как растревоженный улей. Музыка, смех, крики — всё это сливалось в один оглушительный фон, от которого Шэдоу предпочел бы находиться за тридевять земель. Он расположился в кресле в самом дальнем углу гостиной, где свет от неоновых гирлянд едва достигал, образуя глубокий, уютный для него сумрак. Его руки были скрещены на груди, а красные глаза с холодным безразличием скользили по праздующей толпе. Он был здесь лишь потому, что Руж каким-то непостижимым образом уговорила его «не портить атмосферу». Как будто его присутствие могло её улучшить. Именно в этот момент он увидел её. Эми Роуз, розовый ежик, чье платье красного цвета едва угадывалось в мелькающей толпе. Она двигалась неуверенно, с сияющей, но слегка расфокусированной улыбкой. В руке она сжимала пустой стакан от какого-то слишком сладкого коктейля, который наливал Вектор. Шэдоу усмехнулся про себя. Совершенно предсказуемо. Он не собирался обращать на это внимание. Пока она не изменила курс и, словно розовая торпеда, движимая алкоголем и внезапной решимостью, направилась прямиком в его темный угол. — Шэдоу! — ее голос прозвучал чуть громче и певучее, чем обычно. — Я тебя нашла! Ты тут один, как всегда, прячешься! Он не успел издать ни звука, ни предупредительного рычания. Эми, пошатнувшись, решительно устроилась у него на коленях, обвив его шею руками. Весь его мир внезапно сузился до этого теплого, розового комочка, пахнущего клубникой, сладким ликером и ее собственным, солнечным ароматом. — Эми Роуз, немедленно слезь, — его голос был низким и опасным, но без привычной остроты. Он не хотел причинять ей вред. — Не-а, — она лишь крепче прижалась к нему, уткнувшись мордочкой в его белый мех на груди. Ее перчатки были мягкими на его шее. — Ты такой… мягкий. И теплый. Я думала, ты весь колючий и холодный, как выглядишь. Он замер. Никто и никогда не называл его «мягким». И уж точно никто не решался проверить это на собственном опыте. — Ты пьяна, — констатировал он, пытаясь отстранить ее за плечи. Но его движения были вялыми. Она обвила его, как плющ, и почему-то сковывала его легендарную силу больше, чем любые цепи. — Немножко, — призналась она, подняв на него сияющие изумрудные глаза. В них не было ни страха, ни расчетливости, только искреннее, пьяное восхищение. — Знаешь, ты… ты не такой плохой. Совсем. Ты просто грустишь. И я хочу, чтобы ты не грустил. Ее слова, простые и прямые, как удар молота, обрушились на его привычные бастионы цинизма. Он хотел огрызнуться, сказать что-то резкое о наивности и глупости, но язык не поворачивался. Ее вера в доброту мира и, что еще невероятнее, в его доброту, была настолько полной, что она даже пьяной искала его в темноте, чтобы обнять. — Ты не понимаешь, кто я, — пробормотал он, и его голос прозвучал хрипло. — И что я сделал. — Понимаю, — она качнула головой. — Ты Шэдоу. И ты спас нас. Много раз. И у тебя грустные глаза. Мне они нравятся. Она потянулась и неловко, тычком, поцеловала его в щеку. Мир для Шэдоу на секунду остановился. Шум вечеринки отступил, превратившись в далекий гул. Осталось только это теплое, нелепое, пьяное прикосновение, которое жгло сильнее любой Хаоса-атаки. Он не оттолкнул ее. Медленно, почти против своей воли, одна из его рук, все это время висевшая вдоль тела, приподнялась и неуверенно легла ей на спину, как бы поддерживая, чтобы она не упала. Это было странное, непривычное чувство — не разрушать, а оберегать. — Тебе нужно отдохнуть, Роуз, — сказал он, и в его тоне уже не было угрозы, только усталая констатация факта. — С тобой? — прошептала она, и ее веки начали слипаться. — Нет. Не со мной, — он вздохнул. Аккуратно, с неожиданной для такого существа нежностью, он поднял ее на руки. Она безропотно обвилась вокруг него, теперь уже наполовину во сне. — Я отведу тебя домой. Проходя мимо изумленного Соника и хихикающей Руж, Шэдоу проигнорировал их поднятые брови. В его красных глазах, обычно полных холодного огня, теперь мерцало что-то новое — растерянность и тень той самой теплоты, которую Эми Роуз в своем пьяном бесстрашии нашла даже в самом темном углу. Она, как всегда, оказалась права. Он и правда был не таким уж колючим внутри. Просто этого никто, кроме нее, не осмеливался проверить. Выйдя на прохладный ночной воздух, который приятно обжег легкие после душной атмосферы вечеринки, Шэдоу на секунду замер. Он держал на руках безмятежно спящую Эми, ее дыхание было ровным и теплым у его шеи. И тут его осенило. Он не знал, где она живет. Мысль вернуться в этот адский шум, пробираться через толпу, выслушивать вопросы и насмешки Соника, чтобы выяснить адрес… Нет. Это было абсолютно неприемлемо. Он только что обрел тишину и покой, и идея добровольно вернуться в эпицентр хаоса вызывала у него почти физическое отвращение. Он посмотрел на спящее лицо ежихи на своем плече. Она что-то прошептала во сне, улыбнувшись. Беззаботная. Наивная. Совершенно беззащитная. Остался один, абсурдный с точки зрения логики и всех его принципов, вариант. Его убежище. Его личное пространство, куда никому не было доступа. Мысль была чудовищной. Привести её туда? Розовое, болтливое, хаотичное воплощение всего, против чего он, казалось, был создан. Но… Она будет в безопасности. Там, под надежной защитой и вне досягаемости от любых неприятностей, в которые она могла бы вляпаться по дороге домой в таком состоянии. А заодно… это будет для нее уроком. Суровым, но необходимым. Проснуться в чужом, аскетичном месте, понять, что натворила. Возможно, это наконец заставит ее понять, что она больше не ребенок. Она выросла, превратилась во взрослую женщину с формами, от которых даже его взгляд невольно скользнул по платью, когда она устроилась у него на коленях. Но ее душа, ее безоглядное доверие к миру — все еще были детскими. И мир, как и он сам, был для таких душ слишком опасен. — Это во благо, Роуз, — пробормотал он в ночь, уже принимая решение. — Возможно, единственный полезный урок, который ты от меня получишь. Активировав Хаос Контроль, он ощутил знакомую тягу пространства. Мгновение спустя они стояли в абсолютной тишине его квартиры. Не дома — именно убежища. Минималистичное, чистое пространство с панорамным окном, за которым сиял ночной город, и почти полным отсутствием личных вещей. Только необходимый функционал. Он отнес ее в спальню — комнату, которую почти никогда не использовал сам. Аккуратно, с неловкой осторожностью, уложил на широкую кровать. Она потянулась во сне и смахнула туфли, которые он снял с нее одним ловким движением. Шэдоу на секунду задумался, глядя на нее. Затем повернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Он не был нянькой. Устроившись в кресле в гостиной, уставившись на огни города, он ждал. Не сна — сон был для него редким гостем. Он ждал утра и того момента, когда эта розовая катастрофа проснется и поймет, где находится. — Урок, — еще раз повторил он про себя, пытаясь заглушить странное чувство, что эта тишина теперь была не такой пугающей, как раньше. В соседней комнате тихо посапывало живое, теплое существо, и почему-то этот факт не вызывал у него привычного желания изолироваться. Он вызывал лишь настороженное ожидание. И, возможно, тень чего-то, что он не решался назвать. Но ничего не шло по плану. Тишину его убежища нарушил не крик, а тихий, прерывистый стон из-за закрытой двери. Шэдоу нахмурился, оторвав взгляд от города. Потом раздался шорох, сдавленное всхлипывание. Он замер, слушая. Это было не похоже на пьяный бред. Это звучало… как настоящий ужас. С внутренним проклятием он поднялся и бесшумно вошел в спальню. В слабом свете, падающем из окна, он увидел, как Эми металась на простынях. Она не просто ворочалась — она сжималась, вся напрягшись, вцепившись в подушку так, что суставы на перчатках побелели. Её лицо было искажено гримасой боли, губы беззвучно шептали что-то, а по щекам катились слезы. — Нет… пожалуйста… не уходи… — вырвалось у неё громче, голос сорванный, полный детской мольбы. Шэдоу стоял у кровати, парализованный. Он знал, как противостоять армиям, как сокрушать роботов, как выживать в хаосе. Но перед этим — перед тихим кошмаром хрупкого существа — он чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Роуз, — его голос прозвучал непривычно тихо. Он наклонился, не решаясь прикоснуться. — Проснись. Она не слышала. Её метания стали сильнее. — Обними меня… пожалуйста… — простонала она, и в этом звучала такая глубокая, одинокая тоска, что Шэдоу сжалось что-то внутри. Он с досадой предположил, что эта мольба адресована тому синему идиоту, который, скорее всего, и был причиной её слёз. Но просьба была проста. Примитивна. Стиснув зубы, побеждённый обстоятельствами и этой немой агонией, он осторожно лёг рядом с ней на край кровати. Он даже не успел решить, как именно это сделать, как Эми, почувствовав присутствие, мгновенно прильнула к нему. Она уткнулась мокрой от слёз мордочкой в его грудь, вцепилась руками в его мех, словно в спасительный якорь. — Не уходи… останься… — её шепот был горячим. И он… остался. Неловко, скованно, он обнял её, положив руку на её вздрагивающую спину. Он лежал неподвижно, чувствуя, как постепенно, с каждым его вдохом и медленным, ритмичным поглаживанием по спине (жест, который он наблюдал когда-то у Марии, но никогда не применял сам), её тело начало расслабляться. Судорожные всхлипывания стихли, дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Она снова погрузилась в сон, но теперь она выглядела умиротворённой, а в уголке губ даже появился намёк на улыбку. "Глупость, — подумал Шэдоу, всё ещё держа её в объятиях. — Полнейшая сентиментальная глупость." Но он не отпускал. Он ждал, чтобы гарантировать, что кошмар не вернётся. Он следил за её дыханием, слушал тишину комнаты, нарушаемую только этим мягким звуком. Тепло её тела, доверчиво прижавшегося к нему, было странным, но не неприятным. Оно рассеивало привычную стерильную холодность его пространства. Он собирался уйти, как только убедится. Как только она отпустит его во сне. Он отодвинулся на сантиметр… И тут сон — редкий, глубокий, неконтролируемый гость, которого он так опасался и которому так редко позволял приблизиться, — накрыл его с неожиданной силой. Борьба с внутренним напряжением, выброс адреналина от её кошмара и… эта необъяснимая, новая тяжесть на душе, которую принесла с собой её уязвимость, — всё это сломило его бдительность. Его веки сомкнулись сами собой.