„пиздец”, или как порушить иерархию

Максу уже три дня охуеть как сильно нужно, чтобы Оскар наконец заткнулся и принял помощь. Ну, помощь в этом контексте — понятие растяжимое, как и кое-что еще. Просто большинство пар не трахались в полуобморочном состоянии на полу гостиной, пока с экрана на них смотрел загруженный гоночный симулятор. Или трахались, но не признавались. А если и признавались, то точно не с таким отчаянием в глазах альфы, который знает, что его омега скорее вырвет себе артикуляционный аппарат, чем попросит о самом простом, самом базовом, — от чего вторично зависит его жизнь. Фишка в том, что для Оскара течка является не чем-либо ожидаемым от своей природы, а напастью. Это позор. Это что-то липкое, постыдное и абсолютно неконтролируемое, табуированное, что он ненавидит всеми фибрами души, которая, по совместительству, пришита к самому упрямому и ершистому омеге во всем паддоке. Да, возможно, во всем мире! Макс иногда ловил себя на мысли, что проверяет Книгу рекордов Гиннесса, просто на всякий случай. Так что он уже до неприличия долго терпит в своем собственном доме (как какой-нибудь гость на постое, в собственном же, мать его, доме) — формального друга (бывшего, но это уже детали, потому что они все еще занимаются сексом, и никакие красивые глазки и даже своевольный характер не спасают Оскара от биологии), по совместительству самого ядовитого человека в чемпионате, — отслеживает начало его течки по тайным признакам. Чаще всего Оскар становился просто невыносимым и вонял как целая оранжерея, делая умопомрачительный вид, что мирно живет, зато с «нормальным» гормональным фоном. Нормальный фон, конечно, это хорошо, но он стал бы еще лучше, начни у Оскара вдруг включаться инстинкты самосохранения. Или, как минимум, инстинкт дерни-за-свой-главный-репродуктивный-шнурок-пока-не-стало-поздно. Проблема не в том, что Оскар не хочет секса. Макс зазубрил это, выжег на сетчатке и натянул сову на глобус своей бедной памяти — проблема в том, что Оскар хочет его настолько, что готов сгореть заживо от стыда. У него есть принципы. О, еще есть кулаки. И кулаками он тоже, к сожалению, лупить умеет. Короче. Макс лениво шаркает в гостиную, уже видя на огромном экране синий Ниссан Р34, входящий в идеальный контролируемый занос на Нюрбургринге. Звук выхлопа, приглушенный настройками, гудит басовитым шумом в колонках. На диване, поджав под себя тонкие ноги в серых спортивных шортах, гнездился Оскар — совсем компактный, засмущенный комочек. Макс успел соорудить мысленный треугольничек, вершинкой которого стали пальцы, очаровательно белеющие на пластике контроллера — глубокий вырез майки предательски оголяющий беззащитную линию шеи, где над скромным мужским кадыком темнели две пикантные родинки — совсем угловатые коленки. Оскар еще не такой явный. Между тем, Пиастри тоже догадывался — ого, пик самоосознания — что должен был что-то сказать. Положить контроллер, встать, пойти в спальню, принять таблетки и превратить следующие три дня в эмоциональную пустыню, или мямлить Максу. Но сказать нечто очевидное было равносильно тому, чтобы признаться, что ты мешок говна с костями. Что ты, будучи выпестованным, на самом деле попадаешь под управление какими-то пошлыми программами размножения. Оскар предпочел бы, чтобы у него отсохла рука. Или нога. С рукой было бы, конечно, проблематично — шифтиться на болидах одной левой, да и в целом асимметрия тела, неэффективно, с точки зрения пилотажа, сплошной минус, но это был бы понятный минус. Конкретный и медицинский случай, с которым можно было бы бороться, например терапия, протез, упорные тренировки. А как бороться с тем, что твое собственное тело, будучи вышколенным до грамма и миллиметра, вдруг начинает требовать? Требовать самого примитивного контакта. Не просто секса — а именно того, животного, бессловесного утоления, где ты не пилот, не боец, даже не человек, а просто сосуд для инстинкта. Впрочем, тело даже не слушалось благородных порывов духа, но зато неумолимо требовало своего, и игнорировать это было равносильно тому, чтобы стоять на рельсах перед поездом, вежливо прося его, нельзя ли, мол, объехать. Ферстаппен стоял в дверном проеме уже добрых три минуты. Руки неловко поселились в карманах просторных спортивок. — Снова за старое? Ностальгия по эпохе, когда тебя на свете не было. — Скучаю по машине, у которой было хоть какое-то преимущество, — отозвался Оскар, не отрываясь от экрана. Пиастри сбросил паузу, из-за чего машина рванула вперед, и, честно, он проезжал этот сектор в двадцать пятый раз. Может, чисто автоматическое действие, но руки работали, мозг пытался цепляться за гоночную трассу, а все остальное — все остальное уже медленно, но верно превращалось в один сплошной, унизительный симптом. — В отличие от современных консервных банок. — Ой, — Ферстаппен фыркнул и, наконец, оторвался от косяка. Он прошелся по гостиной, не удосужившись зацепить Оскара, подошел к мини-бару, встроенному в стену, открыл дверцу, насвистывая пресловутую мелодию. — Консервные банки, которые ездят быстрее. Позади послышался гулкий звон бутылок. — Я предпочитаю, чтобы меня не отвлекали, — сквозь зубы буркнул Пиастри, входя в поворот. — Отвлекать? Я? — Макс налил себе минералки в высокий стакан, нескромно прихлебывая. Он повернулся, сверля омегу глазами хищника после сытной трапезы, прислонившись к барной стойке задом. Проблема была лишь одна. К общему разочарованию, трапезы не было. И хищник, вследствие, оставался голодным. — Спальня, кстати, свободна. Можешь уйти туда, если я так раздражаю. — Я раньше тебя пришел сюда, — по-детски обиженно напомнил Оскар, снося бордюр. Шины взвыли протестом, к тому же время круга пошло к чертям. — Это ты приперся как ревизор. — Могу я в своей гостиной постоять? Или нужно письменное разрешение? — Отстань, — нагло буркнул Пиастри, сбрасывая скорость перед сложным комплексом. Пальцы скользнули по кнопкам. Промахнулся. Машину выбросило в гравий.

DNF.

Макс короткими поступями устроился на другом конце дивана, в метре расстояния, которое сейчас ощущалось как сантиметр. Или как километр. Оскар не мог решить, мозг уже отключал ненужные опции типа согласования, связывания мыслей с действиями или чувства стыда. Основные мощности уходили на то, чтобы не зарыдать от бессилия. Ферстаппен безучастно схватил с журнального столика толстенный каталог каких-то запчастей и начал листать. Точнее, делал вид — несомненно, херовый из него актер. — У тебя талант к разрушению, я заметил. — Спасибо, капитан очевидность, — саркастично крякнул Оскар, выбрасывая машину из гравия обратно на трассу. Двигатель захлебнулся, машина еле ползла, однако юмора ради, даже здесь нашлось забавное сходство с омегой. — Стараюсь. Неловкая тишина. Это ощущалось бы как райские условия, да — посидеть в тишине, поиграть в приставку, — однако присущее аспектам морального спокойствия желание уединения так и не исполнилось. Оскар чувствовал, как внутри него что-то копится, закручивается в узелок. Не желание. Нет. Желание слишком простое, заземленное слово, фундаментальное, невозможное сейчас. Нужда, наверное. Физиологическая, насущная, постыдная нужда, как нужда в воде или воздухе, но только в неясных размерах хуже. А это, к слову, можно было только получить, и для этого нужно было просить. Просить Макса. Или сделать так, чтобы он сам догадался, понял, взял. Второе было немногим лучше первого, но хотя бы позволяло сохранять иллюзию, что ты не совсем уж половая тряпка. — Ну и? — Голос сбросился на октаву, геймпад беспомощно свалился на пол с плюшевой обивки дивана. Оскар соорудил защитную, бессмысленную и глупую позу, поджав колени. Макс видел все. — Чего хочешь? Ферстаппен с наигранным недоумением медленно поднял глаза от каталога. На щедрую минуту Макс показался таким невинным и непричастным ко всему происходящему, что можно было бы считать его за херувима. — Я тебе уже сказал. Я сижу в своей гостиной, читаю. — Он постучал пальцем по глянцевой странице с изображением тормозного диска. — Интересная штука, кстати. Карбон-керамика. Дорогая, как чья-то гордость. — У меня нет гордости, — автоматически ответил Оскар и тут же понял, что сказал какую-то ерунду. Конечно, была. Гордости было дохуя, дюжина, и по дюжине или по чуть-чуть, бери — не хочу. Она сейчас и не давала ему развернуться и по-омежьи сказать что-то вроде привычного для остальных сабмиссивов «Максик, кончай цирк, отведи меня в спальню и сделай так, чтобы я на трое суток вырубился». — Мы говорили о тебе? — Что? Нет, это не… — Вижу, — Ферстаппен изобразил преувеличенно задумчивое лицо, кивая и швырнув каталог обратно, откинулся на спинку дивана, заломив руки за макушку. Пиастри силком заставил себя отвести взгляд. Не особо помогло, честно говоря. Как раз если говорить честно, ему сейчас поможет только одно. — Ну, если нет гордости, тогда чего ты ломаешься? — Я не ломаюсь. — Ага. — Угу, блин. Кадык заходил ходуном, затрясся от незнания, как продолжить базовый диалог. Как же тупо, когда ком в горле ощущался размером с теннисный мяч — Макс, будучи последней сволочью, уже наверняка его чует. Играет в свою пресловутую игру на выдержку. Кто кого. Например, альфа, ждущий, когда омега наконец сломается, или, напротив, омега, надеющийся, что альфа проявит инициативу и снимет с него груз, ответственность за просьбу. — Мне просто жарко, — выдавил он. — Кондиционер работает идеально, — парировал Ферстаппен, не удосужившись двинуться. — Я его вчера проверял. — Поздравляю. — Данк е вел. Еще тишина — Оскар уже был готов обратиться к богу, чтобы его освободили от этого. Он даже смог мысленно вспомнить Иисусову молитву, вырученную ребенком в Мельбурне, навязчиво чувствуя, как пульсация внизу живота становится все назойливее, все неотвязнее. Богохульствует, значит. Пиастри попытался вспомнить еще что-то отвлекающее: настройки подвески для Монако, состав резины на промежуточную погоду, таблицу баллов в чемпионате. Цифры и формулы расплывались, превращаясь в одно сплошное, смутное М А К С. Будто по черепной коробке вилочкой скребли. — Может, выпьешь чего? — предложил Макс вдруг, как будто только что сообразил. Оскар уж подумал, что господь услышал его. — Воды? Сока? Тяжелого транквилизатора? Ну что ж такое. — Очень смешно, — нет, бог решил продолжить мучать. Вредина. — Может, оставишь меня в покое? — Не могу, ты в моем доме. — А дальше? — На моем диване. — И? — Еще и в таком состоянии. Состояние. Вот он, эвфемизм. Красивое словечко, чтобы не вляпать течка, гон, что угодно, если заблагорассудится даже период половой охоты — все те биологические термины, от которых Оскара выворачивало в размазню. — Со мной все нормально, — тушился и лгал Оскар. Проклятие, но за какие смертные грехи над ним сверху угарают? По буддийским притчам, в прошлой жизни он, должно быть, грабил монастыри. Ферстаппен тяжело, по-бычьи вздохнул. Так вздыхают, когда понимают, что дипломатия не сработала, терпение подошло к концу, а идиот предпочитает сгореть заживо, но сохранить лицо. Макс поднялся — совершенно не так, как встают, когда собираются надрать задницу, хотя Оскару точно бы не помешало. Он наконец проковылял до приставки, находясь под грузом непосильной ноши. Ношей, надо сказать, был упрямый омега, которому насильно нихрена не пропихнешь. А жаль. Борьба с собственным телом изнуряла Макса до чертиков: руки чесались схватить угловатый комок плоти и швырнуть на кровать, но статус благородного альфы обязывал его игнорировать дешевый зов. Он же этот, как его… Прогрессивный альфа. За права омег. — Правда? Макс наклонился, выдернув провод HDMI из телевизора, из-за чего экран затянулся и погас, оставив после себя пустую дыру. Гул симулятора наконец заглох. — Эй! — ребячески вырвалось у Оскара слабым протестом. Он протянул инстинктивно руку, будто мог вернуть провод на расстоянии. — Я же… я почти побил рекорд. — Какой рекорд? Рекорд по идиотизму? Его ты уже побил, van harte gefeliciteerd, — Макс бросил провод на ковер, к тому же для профилактики броско пнув его. Голландец скрестил руки на груди, выглядя настолько полным родительского — нет, не родительского, визионерского, блять, — разочарования, что Оскара аж передернуло — передернуло так, что он чуть не свалился с дивана, потому что мышцы спины вдруг решили сыграть в твистер без его разрешения. — Меня задрало. Пиастри попытался втянуть голову в плечи, как черепаха. Не вышло, зато пришлось понять, что позвоночник не гнулся в нужную сторону. Бестолочь. — Задрало что? Никто тебя не держит. — Надоело это цирковое представление. Три дня. Три дня я хожу вокруг тебя. Соседи скоро вызовут экзорциста, — Макс хотел выругаться куда громче, куда грязнее и пригрозить любыми способами. На ум пришла лишь напоминалка, что перед ним омега со вторичными признаками в виде стальных яиц. — Нет, знаешь что? Мне насрать. — Насрать? — Да. В том числе на твои принципы и гордость. — Ферстаппен сократил расстояние несколькими длинными шагами, оказавшись вплотную. — Нормальные люди занимаются сексом, а не краснеют как школьницы, Оск. Ты долго собираешься сидеть как девственница? — Я не… — тут же начал Пиастри, но перед его физиономией махнули рукой, оборвав фразу. — Я не закончил. Если я сейчас развернусь и уйду, ты подхватишь какую-нибудь хворь. А потом я буду виноват, не так ли? — И что ты хочешь, чтобы я сделал?! — Я хочу, чтобы ты перестал делать из этого трагедию вселенского масштаба. Ты хочешь, извини за голландский, трахаться. Со мной. И я, как ни странно, не против, — Макс развел руками, состроив поразительно удивленное лицо. — Ничего себе, правда? Спрашиваю последний раз. Да или нет? Оскар уставился на него, как на идиота, который только что предложил ему спрыгнуть без парашюта или подписать пожизненный контракт с Феррари. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, а внутри все-все перевернулось — кто-то решил поиграть в тетрис его внутренностями. Да или нет. Так просто, будто это выбор между кофе и чаем, а не между сохранением достоинства и полной капитуляцией перед своей долбаной биологией. — Да, — Оскар тут же пообещал себе, что откусит язык. Попозже, конечно. — О, свершилось чудо. Макс больше не стал тратить время на триумфальные фанфары — искренне заставило Оскара выдохнуть, ведь меньше всего он хотел слышать пресловутые фразочки в стиле ну-неужели-ты-подставишь-жопу. Подушечки пальцев тянулись, сгребая его за майку, рывком притягивая к себе — возможно, Макс поверил, что сможет просто втянуть омегу в себя и затрахать, дабы не мучаться в следующую течку, — так что они оба рухнули на диван в кучу-малу из конечностей. Макс вдруг отстранился. Оскар, который уже мысленно приготовился к тому, что его сейчас будут рвать на части с минимальными прелюдиями (и, если честно, его внутренняя омега-тварь уже ликовала по этому поводу), остался сидеть на диване с разинутым ртом и пустотой в объятиях. Его тело, уже настроившееся на немедленный контакт, отозвалось тупой, протестующей болью где-то глубоко внизу живота. Блять. — Ты… куда? — больше чем почувствовать мягкость под собой, Пиастри хотел проваливаться в бетонную плиту, и во всем виновато дурацкое ощущение потерянности. — Погоди-ка. Ща, — Макс бросил через плечо и босиком, спотыкаясь, свернул в сторону спальни. И какого черта? Оскар сидел и чувствовал себя последним идиотом. Он был разгорячен, взъерошен, майка задралась до груди, шорты развязно съехали на бедра, и в целом он представлял собой картину, достойную кисти какого-нибудь декадентского художника. Извините, а альфа, блять, сбежал. Может, передумал? Решил позвонить маме, получить совет? Может, осознал весь ужас происходящего и решил, что лучше пойти почистить карбюратор в гараже? Или написать в службу психологической помощи для альф, попавших в ловушку к стервозным омегам? О, Пиастри точно проклинал неугомонного себя за согласие. В ушах стучало — все сузилось до липкого ожидания и растущей, постыдной пустоты. Мысли начали поднывать. Из спальни послышался звук открывающегося ящика, неясное шуршание. Пиастри насторожился. Что он там мог искать? Макс, кстати, не был тем еще стратегом в плане предварительной подготовки, обычно все делалось на автопилоте и по обстановке. Гребаный голландец. Через минуту Ферстаппен вернулся, — прямо-таки мерси, — цепко удерживая что-то черное. Оскар присмотрелся. Потом протер глаза, будто в них хлынула пустыня. Снова присмотрелся. Да нет. Шутка, наверное. Это был ошейник, Пиастри не умел ошибаться в таких элементарных вещах даже в преддверии сумасшествия. Простой, широкий, кожаный ошейник черного цвета, со здоровенной металлической пряжкой и D-образным кольцом спереди. Не ажурный, не декоративный, не из тех, что покупают для эстетичных фоточек. Рабочий и серьезный, брутальный кусок кожи, который, судя по всему, мог выдержать натяжение троса от трактора. Или попытку удушения, если что. Оскар, похоже, перестал дышать. Мозг, который только что лихорадочно перебирал ситуацию, потерянную кавказскую невесту в лице Макса, теперь с треском остановился, уткнувшись в ошейник. — Что это? — Ошейник, — невозмутимо ответил голландец. Более того, он съязвил это с по-детски радушной улыбкой. Каков же милашка. Он подошел ближе, перекладывая аксессуар из руки в руку. — Купил недавно. На всякий случай. — На случай чего? — голос Пиастри снова скис до писка. — На случай, если ты решишь завести алабая? Ты смеешься? — На случай, если ты снова будешь делать из простого акта трагедию, — пояснил Макс с более заумным видом. Доктор наук, наверное. Он остановился перед диваном, рассматривая ошейник с видом знатока. — Думал, может, тебе это поможет. Более того, существуют всякие игры. Типа, понимаешь... Не-а. Оскар смотрел на ошейник, потом на Ферстаппена. Взгляд метался между двумя сторонами, и, честно, он не понимал, какая дурка кругом. Внутри бушевала гражданская война. — Ты головой ударился? — Возможно, — бесстыдно согласился тот. — Но я три дня терпел твой спектакль. И у меня в руках решение всех проблем. — Макс стал еще ближе, почти озабоченно перекатывая кожу. — Так что решай. Либо надеваем это и перестаем страдать, либо я ухожу, а ты продолжаешь бороться с ветряными мельницами. Оскар закусил губу — Макс показался еще тупее, получается, предлагая выбор без выбора. И как же это выглядело окончательно. Ошейник. Метка. Явное, причем физическое подтверждение того, что сейчас он отдает контроль, бесспорно унизительно, ведь Оскар не просто разрешает трахнуть себя в полуобморочном состоянии, а именно отдает контроль. Добровольно. Ну, или почти добровольно. — Это… Эм, не будет больно? Макс едва сдержал неистовый смех, наблюдая за тем, как омега перед ним растерялся, оборвался и оттого бесстыдно ерзал, сам не замечая. — Ебейше больно, Оск. Конечно нет. Пиастри медленно, будто на эшафоте, кивнул. Он не ожидал от себя такого. Чувствовал себя просто мокрым местом. О боже. — Как пожелаешь. Макс не заставил себя ждать. Завалившись рядом, он задвинул пряжку ошейника, на что Оскар в ответ непривычно зажмурился. Прохладная кожа обволакивала шею, стимулировала — пальцы бережно обернули ошейник вокруг, провели конец через пряжку. Щелчок пряжки прозвучал оглушительно громко, и клялся он не на мизинчиках. Оскар открыл глаза. Кусок ткани казался неистово ограничивающим, но ни одна сабмиссивная мысль не разрешила включиться разуму — невидимый груз ответственности комьями перешел на альфу. Макс откинулся, окидывая его оценивающим взглядом, унизительно похлопав по щечке. — Ну вот. Теперь все просто. Ты понял правила? Ошейник затянул кадык. — Какие правила? — Слушайся, Оски. И Пиастри, к своему величайшему изумлению, вновь кивнул, удивительно, гораздо быстрее. Гордость где-то далеко ахала и рвала на себе волосы — владелец гордости вел бы себя точно так же, будь в сознании. Мир сузился до трех ощущений: давящего веса на шее, лихорадочного жара, пульсирующего под кожей, в голове, твою мать, везде. Оскар не мог рыться в подкорке, прятаться от ощущения казалось бессмысленным перед развернувшейся тягой. Пастельный румянец залил Пиастри, затмевая ложбинку ключицы, открытой сползшей майкой. Макс подло сполз ниже. Придурок, пялился. Макс звучал бархатно натужно, когда склонился над ним. — Посмотрим, как поживает моя омега. — Ты в себе? Захлопнись, — выдохнул Пиастри. Они бы потеряли свою неозвученную традицию, если бы перестали словесно сраться в каждом сексе. — Ого, — голландец вопросительно приподнял бровь, уголок рта дрогнул. — Псина лает. Макс обхватил его сустав, принялся нарочито лениво ползать по внутренней стороне бедра, вжался в разгоряченную кожу. Понимал ведь, насколько чувствительно, осознавал, как болезненно реагирует тело над ним и, сука, пользовался. Ферстаппен зацепил эластичную ткань и без особых церемоний скользнул под резинку боксеров, параллельно цепляя глазками формальное недовольство Оскара. Бедра шестым чувством сомкнулись, пытаясь захватить, удержать прикосновения, но овчинка выделки не стоила — Макс оказался более шустрым, нежели распластанный омега под ним. Нащупал не только эрекцию. Как неудивительно, что Оскар был омегой в пике течки, и его тело, подчиняясь постыдному сценарию, готовилось. Ткани изменялись, размягчались, а небольшая, обычно незаметная железа — рудимент, атавизм, блин, проклятие — отекала, превращаясь в чувствительный, податливый комок. И главное, сама дырочка расслаблялась, выделяя обильную, скользкую смазку. Омега в любом случае и правда сосуд. Указательный палец скользнул по размягченному, влажному периметру, и он расплылся во все тридцать два. Приветливый педераст, — Оск, — Макс чувствовал себя более настойчивым после героических уговоров омеги, потому подушечка пальцев уперлась в расслабленное кольцо мышц — давление усилилось панибратски. Кончик пальца, обильно смазанный естественной влагой Оскара, постепенно входил, и Пиастри жалел, что не подытожил Макса пинками. — Неприлично игнорировать. — Отвянь. Сопротивление ко второму, среднему, пальцу было куда меньше — мышцы, уже познакомившиеся с вторжением, привыкая к природе альфы, размягчились. Пиастри зашелся в безнадежном стоне, внизу все усиленно распирало, Макс сводил пальцы вместе, протяжно разводил, постепенно растягивая. Звуки казались неприличными, чавкающими, и Оскар подался бедрами. — Нужно подготовить тебя получше, щенок, — бормотал Макс, и в его голосе снова зазвучала дурацкая, напыщенная театральность. — Чтобы принять мой скипетр власти. Чтобы твое лоно трепетало в ожидании своего повелителя. Пиастри, красный от стыда и возбуждения, взвыл. — Да перестань нести этот словесный понос! — Его голос сорвался на визг. Макс не мог нести такую чушь всерьез, едва удерживаясь от истеричного ржача, — какое к чертям лоно?! Ты в каком веке застрял, дебил?! Либо трахай, либо вали нахрен со своим скипетром! Ферстаппен, польщенный реакцией, после раздачи кринжа, фыркнул, вынув пальцы, и Оскар не смог сдержать жалобный звук — протест против внезапной пустоты. По счастью, Ферстаппен уже двигался дальше, изнуренный голодом. Вцепился в пояс остатков одежды, стягивая все вниз, подминая под себя. Из плюсов — он теперь не задыхался от жары. Из минусов — его задница чувствовала на себе тяжелый взгляд. Макс резко поднялся с ложа. Сквозь пелену нежелания видеть, Оскар улавливал щелчок, тихий шелест ткани, мягкий шлепок, и Макс возвратился; ладони цепко обхватили бедра омеги и перевернули ничком. Ужасно, поза была предельно унизительна: колени подобраны, грудь вдавлена в диван, а ягодицы воздеты кверху. Оскар вжался лицом в подушку. — А теперь, — донесся ненавистный, пафосный голос, предвещающий ничего хорошего, — я погружусь в твою сокровенную глубину. Я проникну в самую сердцевину твоего естества и заставлю ее трепетать в унисон со мной... Что за плохой перевод немецкого порно-сампла девяностых. — Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись! — в диванную подушку донеслись вопли, — Конченый театрал! Макс чуть не заржал. Следующим ощущением, пронзившим Оскара, стало тупое давление у дырочки — широкая, влажная от его же влаги головка члена Макса, чьи исполинские размеры и твердость, — ого, каменный стояк Ферсти, — не могли оставить сомнения. Она пульсировала, упираясь точно в подготовленное, податливое отверстие. Макс накрыл его собой, придавив всей тяжестью; потная грудь вплотную прилипла к спине Оскара. — Обязательно было... так? — Я слушаю? — Ну извини, что ты весишь на тонну... У-у-ух... Больше... Макс тянулся в размеренных толчках, пробурчав что-то. Оскар таял и ожидаемо упирался, избегал полной отдачи, безуспешно дергал ножками, которые Ферстаппен тут же перехватил в районе лодыжек. Первое мгновение острой неловкости прожило лишь два удара сердца и угасло, растворившись в ощущении неописуемо более сладостном. В чувстве абсолютной заполненности — в том, как его внутренности, вначале судорожно сжавшиеся от вторжения, немедля обхватили член, стиснули влажными тисками, приняли и впустили глубже. В том, как его блядски распирало. Тело ведало свой долг и свое омежье предназначение, даже когда разум отказывался принять — как всегда, о великий Оскар. Пиастри чувствовал каждый бугорок, включая изгиб, пульсирующий толчок в том, что теперь насильно занимало, — хотел завизжать. Макс дразняще замер, издав торжественный стон, войдя во весь размер, прильнул торсом к ягодицам Оскара. Ошейник на шее натянулся, врезаясь в кожу, ибо Оскар запрокинул голову, силясь вдохнуть. С ума сойти. То, чего остерегался. Оскар закатил глаза, как только ниже все обрело ритм и утвердилось в нем, он занюнил в подушку, норовя вжаться в Макса. На деле бессмысленно пытался удержаться. Туполобый. — Слушай, — выдохнул тот, не сбиваясь. Шлепок. Хлюп. — А помнишь того идиота, инженера из «Хааса»? — Шлепок. — Который в Мехико… пытался доказать, что у них срыв потока из-за… — Последовал до одури неприличный хлюп, — духов предков ацтеков на трассе? — Умри! Макс, на самом деле, и не понял бы, что не так, — да, в чем же дело, Макс, расскажи, пока трахаешься, как в семь лет твоя рыбка повесилась в аквариуме, — упругие бедра принялись методично ударять о вздыбленные ягодицы Оскара, и с каждым таким движением в пространстве комнаты рождался отчетливый, читаемо влажный звук. Изначально единичный и робкий шлепок вскоре заполнил гостиную — непристойно откровенно, лишенным всякой стыдливой намекливости, первобытным в своей простоте (простате, пошутил бы между строк Макс): сочное, хлюпающее чмоканье, сменяемое резким, почти хлестким ударом плоти о плоть. Предплечья Ферстаппена, по обе стороны от пригвожденного к обивке тела Оскара, напряглись рельефной картой. — Оски, эй... Я, наверное, сейчас... — Ну замолчи же ты... За-мо-лчи... — М-м? Дар речи покинул Пиастри — усиленные толчки желанно выбивали из сознания последние обрывки связных мыслей, высекая целые снопы искр в черноте под сомкнутыми веками. Член Пиастри, возбужденный и между тем предельно жестоко зажатый между прижатым животом и грубой тканью дивана, превратился в мучительный очаг неутоленной потребности. Он бессознательно, в отчаянии пытался потереться о шершавую обивку, силясь унять жгучую жажду, но навряд ли жалких, хаотичных движений хватало. Катастрофически мало. Тело решило напрямую вопить Оскару о чем-то ином, о точном, милосердном, мать его, прикосновении, но разум не смел запаковать эту нужду даже в мысленную мольбу. Зачем, если владелец тела терпила? Макс вылизал губы, вжался лицом в затылок перед собой, засунув под Пиастри руку. Ладонь сомкнулась вокруг члена Оскара — идеально до головки мокрого от собственной смазки и прозрачного предэякулята. Оскар старался выгнуться неестественной, тетивно-натянутой дугой, нефильтрованно мотал головой и безрассудно пытался высвободиться, но тем лишь угождал Максу, насаживаясь самостоятельно. — Умничка. Блять. Не так, не так быстро, это было очевидно животно. О, Оскар точно опозорен с ног до головы. Спазмы казались в своей интенсивности убийственными, выжимая из Пиастри все напряжение долгих трех дней. Он и сам не понял, как сильно ломался и ради чего. Жить спокойно, как другая омега под опекунством, видите ли, было скучно. Пиастри вбивался в ладонь, в бесчувствии хныкал, извиваясь. Нет, это было чем-то невозможным, он был излишне использован сейчас, но ни одна другая мысль не смогла довести до этого — до вытянутой спермы из Оскара, попадавшей на грубую ткань обивки дивана и следом на пальцы Макса. Макс контролировал последние конвульсии, полагаясь только на свои желания, бурчал нечто смущающее. Прибить легче. — А мы… сыграем в фифу-то? Что?