Тридцать дней, чтобы любить его

Тебе от меня, два года спустя

Шёл дождь, когда Макс дочитал последнее письмо. Чернила уже расплылись под его пальцами, но слёзы затопили и то, что осталось. Внутри него рухнуло что-то огромное и безжалостное, беззвучный взрыв души. А затем оно вырвалось наружу, словно зверь, — пронзительный, страшный крик, разорвавший ему горло. Его тело согнулось вокруг коробки с письмами, будто он пытался вползти в сами слова, в почерк Джорджа, в призрак человека, которого он уничтожил. Небо ответило ему громом. И в этот момент его, словно молнией, поразила мысль. Джордж боялся гроз. Всегда боялся. Макс помнил каждый его вздрог, каждый раз, когда Джордж прижимался к нему во время грозы, каждый шёпот с мольбой не оставлять его наедине со звуком раскалывающегося мира. Макс пошатнулся и поднялся на ноги. Он схватил одеяло. Помчался сквозь ливень, почти слепой, почти безумный, сиденье рядом с ним промокло от дождевой воды и горя. Ворота кладбища были открыты, дождь лил, словно наказание, на землю. Макс бежал, скользя по размокшей почве, пока не достиг могилы. Он упал на колени. Он мягко укрыл одеялом холодный камень, носимый имя Джорджа, разглаживая угол, словно укутывая его в постель. «Я здесь, детка, — прошептал Макс, цепляясь за надгробие, прижимаясь лбом к мокрому мрамору. — Я здесь. Пожалуйста, не бойся. Я не оставлю тебя. Даже сейчас. Никогда.» Гроза ответила новым раскатом грома, но Макс лишь крепче обнял камень. «Прости. Прости. Мне так жаль, — повторял он, пока его голос не растворился в дожде. Он пробыл там всю ночь. Когда наконец занялся рассвет, Кими нашёл его, свалившегося у надгробия, промокшего, дрожащего, с посиневшими губами, всё ещё обнимающего камень, будто это был сам Джордж. Кими опустился рядом и бережно разжал пальцы Макса. «Макс… пойдём домой. Пожалуйста, — прошептал Кими, и голос его дрогнул. Макс не сопротивлялся. У него не осталось сил бороться.

***

Вернувшись домой, вскоре приехали родители Джорджа. Его мать плакала, ещё не переступив порог. Отец подошёл к Максу с лицом человека, постаревшего на десять лет за неделю. Он ударил Макса по лицу. Макс не защищался. Он просто опустил голову и закрыл глаза. «Ты не можешь умереть вместе с ним, — сквозь стиснутые зубы сказал отец Джорджа. — Ты не можешь сгнить в этом горе. Если ты любил моего сына, тогда встань. Стань человеком, достойным его. Живи ради него.» Мать Джорджа взяла лицо Макса в свои дрожащие ладони. «Джордж простил бы тебя, — прошептала она. — Но он никогда не простил бы тебе, если бы ты сейчас выбросил свою жизнь. Ты должен стать лучше. Не ради нас. Ради него.» Что-то в Максе наконец сломалось. И что-то другое — тихое, маленькое, хрупкое — родилось на этом месте разлома. Он понял, что будет жить. Не для себя. Но для Джорджа. Он будет существовать как доказательство того, что любовь Джорджа не была потрачена впустую. В ту ночь он стоял на балконе, где они когда-то танцевали вместе. «Я изменюсь, — прошептал Макс на ветру. — Клянусь. Я потрачу всю оставшуюся жизнь, возвращая каждую крупицу доброты, которую ты мне когда-либо дарил.» Он сдержал своё обещание.

Два года спустя

Мир знал другого Макса Ферстаппена. Он основал Фонд Джорджа Рассела, посвящённый спасению кошек и финансированию приютов по всей стране. Каждая кошка, нашедшая дом, каждое спасённое животное ощущалось как маленькая молитва, отправленная ввысь тому мальчику, который когда-то держал котят дрожащими руками и тихо смеялся. Макс посещал могилу каждое воскресенье. Он больше не приносил с собой чувство вины, только преданность. Он разговаривал с Джорджем, будто тот всё ещё жив, рассказывал ему о фонде, о приютах, о Кими, ставшем самым молодым генеральным директором в штате, о котах, названных в честь греческих героев. И одним вечером, ставя свежие белые розы перед надгробием, Макс провёл пальцами по вырезанным буквам имени Джорджа и улыбнулся с печалью, смягчённой временем. «До новой встречи, любовь моя, — прошептал он. Затем он стоял там в угасающих сумерках, ветер шелестел в деревьях, мир затихал вокруг. Он будет ждать. Тихо. Верно. Пока Жнец не вернётся, чтобы воссоединить его с единственным человеком, которого он когда-либо по-настоящему любил.

Конец

«Что есть горе, как не любовь, сохраняющая верность?»