Слизеринские интриги

Было очевидно, что у Оминиса Гонта к тебе особая слабость — и далеко не только дружеская. Поначалу он старался это скрыть, компенсируя неловкость тем, что сорвался на тебя, когда ты обнаружила Крипту — его тайное убежище. Но вскоре он извинился за своё поведение и даже предложил купить тебе ингредиенты для зелий, чтобы загладить вину. На уроках он неизменно выбирал место рядом с тобой, а во время еды делал вид, что просто сидит с Себастьяном. Но стоило тому уйти, как Оминис невольно тянулся ближе — и тогда сомнений уже не оставалось. Тем вечером Себастьян попросил тебя сделать то, что ему самому было не под силу: вытянуть из Оминиса местоположение Скриптория Салазара Слизерина. Даже с лучшим другом он не решался касаться тёмных семейных тайн. Но когда дело касалось тебя… Ты точно знала, на какие струны нажать. — Оминис, почему каждый раз, когда ты говоришь, мне становится трудно держать себя в руках? — ты произнесла это почти невзначай, в дрожащем свете жаровни. — Мне кажется, твоя искренность действует сильнее любого заклинания. Ты перехватила его в коридоре, под предлогом безобидного разговора. Было уже почти после отбоя. Студентов поблизости не осталось, а портреты погрузились в сон. Сцена была выстроена безупречно. С его губ срывается тихий вдох — на грани смешка и волнения. — Искренность… рядом с тобой она не требует усилий. Его пальцы едва заметно дрожат, оказываясь совсем рядом с твоей ладонью. — С тобой я не взвешиваю слова так, как с остальными. Он тихо постукивает носком ботинка по каменному полу, словно собираясь с духом, чтобы сказать больше. — Рядом с тобой… можно быть честным. Это не страшно. Он делает паузу. Его голос опускается ниже, почти до шёпота. — И если тебя это тянет ко дну, — почти шёпотом добавляет он, — мне это нравится. Я захлёбываюсь чувствами с той самой ночи в общей гостиной. Он признаётся, заливаясь румянцем и неловко склоняя голову. Невыносимо трогательный. — Перестань… — тихо смеёшься ты, приближаясь к нему шаг за шагом. Он чувствует, как ты подходишь ближе, как меняется воздух между вами. Из него вырывается едва слышный, растерянный звук, которого он никогда не позволил бы себе при других. Словно он не может поверить, что ты выбираешь именно его. Он пытается отстраниться — ровно настолько, чтобы вернуть себе самообладание. — Тебе нравится, когда я говорю такие вещи? Ты тихо мычишь в ответ, понижая голос, делая его тягучим, манящим: — О, ты прекрасно знаешь, насколько мне это нравится. Оминис тихо, удивлённо смеётся — почти неслышно, но в этом смехе столько искренней радости, что её невозможно не уловить. Ты скорее чувствуешь её, чем слышишь: лёгкая вибрация, когда он осторожно касается кончиком носа твоего. — Я так счастлив, — почти неслышно говорит он. — Я и не думал, что ты чувствуешь то же, что и я. Его пальцы скользят в твои волосы, удерживая, успокаивая — прикосновение мягкое, но уверенное. Он притягивает тебя ближе, удерживая так, что между вашими губами остаётся лишь дыхание, горячее и сбивающее с толку. — Мне нравится быть рядом с тобой, — шепчет он и наклоняется. Ты невольно вздрагиваешь, когда он медленно, почти невесомо касается поцелуем уголка твоих губ — сладко, ласково. — Мне нравится целовать тебя. Он словно инстинктивно тянется следом за твоими губами, желая ещё. Спустя мгновение ты позволяешь себе не сдерживаться и отвечаешь поцелуем — более открытым, смелым. Ты прижимаешься к нему, и тихий стон проходит сквозь тебя, отзываясь где-то внутри. — А мне нравится, когда ты отвечаешь, — шепчет он, чуть понижая голос. Ещё один мягкий поцелуй. — Потому что это значит… — ещё один, совсем лёгкий, — …что ты чувствуешь то же самое. Ты легко касаешься его нижней губы, и из него вырывается тихий, счастливый выдох, который он тут же старается скрыть. — О, я это определённо чувствую, — шепчешь ты. Его губы едва заметно изгибаются в тёплой, почти неуловимой усмешке — мягкой и невыносимо нежной. — Тогда не останавливайся. Ты обхватываешь его лицо ладонями и, глядя прямо на него, тихо предупреждаешь — как будто дразня или бросая вызов: — Ты заставляешь меня терять самообладание. Будь осторожен, или я перестану сдерживаться. Оминис замирает в ожидании. На мгновение он словно забывает, как дышать. Потом медленно его руки поднимаются и ложатся на твои запястья — не удерживая, а словно ища опоры, спасаясь от того, какое воздействие ты на него оказываешь. Когда он говорит, голос его низкий, неровный, почти сломанный — но в этом есть что-то удивительно мягкое. — …тогда не сдерживайся, — шепчет он, голос дрожит, но в нём нет ни капли сомнения. Он мягко прижимается к твоим ладоням, давая тебе полную свободу держать его там, где тебе удобно, а его светлые глаза с трудом моргают, будто эта близость буквально ошеломляет его. Твоя рука скользит с его щеки вниз к шее, осторожно располагая его так, как тебе нужно. — О? Значит, ты этого хочешь, да? — твои губы скользят по линии его челюсти и по бледной, нежной коже шеи. Пока ни укусов, ни поцелуев, только след тепла и влажности от твоих губ, всё ещё пропитанных вашей общей слюной. Тонкий намёк на то, что может случиться дальше. В ответ — только сдавленный стон. Его хватка на твоей руке становится крепче — не в знак протеста, а от невозможности вынести это ощущение. — Прошу… — выдыхает он, почти растворяясь в прикосновении твоих губ. Его голос едва не разрывается. — Ты не осознаёшь, что со мной творишь. Его пульс дрожит под твоей ладонью. Тело изгибается навстречу твоим губам. Он покорно следует каждому твоему медленному и намеренному движению. — Напротив, я прекрасно осознаю, — отвечаешь ты с соблазнительной уверенностью, полной удовольствия. Твои губы виснут над ямкой на его шее, словно терзая его. — Скажи, что хочешь меня. Это окончательно добивает его. Мука ожидания. Его собственная скованность. Твоя неспешная, полная контроля жестокость. Что-то внутри него обрывается. Под твоими губами, не касаясь кожи, судорожно вздрагивает горло — он сглатывает. И наконец срывается голос — низкий, дрожащий, полный повиновения. — Хочу. Ты не двигаешься с места. Продолжаешь дразнить его одним лишь дыханием, и он ощущает — каждой клеткой, каждым нервом — твою власть над ним. Желанная и одновременно беспомощная игрушка. Ты ждешь, и Оминис ломается еще сильнее. Отчаянно, почти судорожно, он пытается приблизиться к твоим губам сам. — Пожалуйста… — добавляет он, голос опускается до умоляющего шёпота, который он никогда не использовал с кем-либо ещё. Слова отдаются у тебя в груди и между ног. — Хороший мальчик… — и ты награждаешь его, беззастенчиво целуя впадину его шеи. Воздействие на Оминиса моментальное, инстинктивное и ошеломляющее. Весь он дрожит под твоими руками, пока ты берёшь его без остатка. Его рука стремительно тянется к твоей спине, пальцы вцепляются в ткань рубашки, словно ему нужно за что-то ухватиться, прежде чем он растает полностью. Другая рука сжимает твоё запястье у его шеи. Из груди вырывается стон — разбитый, жаждущий, от которого по жилам пробегает жар. Он прижимается к тебе, даря ещё больше себя, не задумываясь. Его голова откидывается назад, поддаваясь волне ощущений, которые ты вызываешь, обнажая ещё больше нежной, бархатистой кожи для твоих губ с отчаянной нежностью. Он хрипло шепчет твоё имя. И Оминис — элегантный, сдержанный, всегда собранный — полностью тает в твоих руках. — Ты разрушаешь меня… — он обмякает, и его вес тянет вас обоих вниз, на пол. Он не может стоять. Не хочет. Холод камня резко обжигает кожу, такая поразительная противоположность пламени твоих рук, под которым он тает, как воск. — О, я очень надеюсь, что ты не серьёзен, Оминис… — ты перебрасываешь ногу через его талию, подгибая стопу так, чтобы носок туфли едва касался выпуклости на его брюках. — Я только начала. Намерение искрит в воздухе, словно электричество перед бурей. Ты прекрасно осознаешь, что балансируешь на лезвии — между чувственностью и неприкрытой страстью, между чем-то большим, чем дружба, и простым соитием. И он, едва дыша, удерживает эту грань кончиками пальцев. Его пальцы вцепляются в твоё бедро с отчаянной силой, что обжигает. А тоска в его голосе беспощадна. — Не—не делай этого, если не хочешь… — но договорить ему не хватает духа. Его одновременно охватывает страх и возбуждение от того, как легко ты можешь его сломать. — О… — выдыхает он, звук дрожащий, беспомощный, почти неслышный, но полный желания. И теперь он осознаёт, насколько сильно ты держишь его под контролем, как сильно его тянет к тебе, и как малейшее прикосновение твоей кожи рядом с его пахом может довести до предела. Ты понимаешь, что полностью завладела им. Если тянуть дальше, он может не выдержать. Твои пальцы скользят вниз по животу, подбираются под пояс штанов и обхватывают его. Горячий, твёрдый и тяжёлый в твоей ладони. Все его тело судорожно вздрагивает под тобой, резкая дрожь пробегает по позвоночнику так внезапно, что дыхание срывается на хриплый, непроизвольный вздох. Пальцы впиваются в тебя. Глаза расширяются. Звук, который он издает, тих, сдавлен и раздирающе беспомощен. Не стон. Не слово. Жалкий, тихий всхлип. Унизительный. Восхитительный. Он прячет лицо в изгибе твоей шеи, будто стыдясь этой животной откровенности. Ты сжимаешь ладонь, и в ответ — еще один приглушенный, обрывающийся стон. — Прошу… — его голос напряжённый, дрожащий, и почти жалкий. — Ты… я не могу… — Тело расслабляется под твоей властью, моля о завершении. Твои глаза горят огнём, полным жажды, чтобы поглотить его. — Что-то не так? Ты не справляешься? Просишь остановиться? — в твоем голосе фальшивая, сладкая забота. И чтобы закрепить садистскую угрозу, отпускаешь его из своих рук. Стоит твоим пальцам медленно отступить, будто обещая что-то злое, как дыхание Оминиса застревает в горле резким, невольным всхлипом. Его пальцы вцепляются в тебя, словно боясь, что ты исчезнешь совсем, и хватка дрожит от такой острой паники, что больно. — НЕТ! — голос срывается. Он с трудом выдыхает следующую фразу, и в ней — голая, неприкрытая мольба. — Я справлюсь, — голос его предательски дрожит. — Клянусь, справлюсь, я смогу… просто… касайся меня, пожалуйста… Твои дразнящие прикосновения разрушают его настолько, что он даже не пытается вернуть достоинство. Твоя власть над ним абсолютна. Каждый сантиметр его тела дрожит без твоего прикосновения. — Пожалуйста, продолжай… Я нуждаюсь в тебе. Твой взгляд, полный одновременно жалости и обожания, скользит по нему. Со вздохом ты поднимаешь руку, касаясь его щеки. — Какой вид… Разве мне не стоит избавить тебя от страданий? Его лицо раскраснелось от щёк до самых ушей, нежным, красивым румянцем. — Да… — он прячет лицо у тебя на груди, и его дыхание, неровное и горячее, обжигает кожу. — Пожалуйста… — слово мягкое, прерывистое, прекрасное. — Ты… я не могу дышать без твоих прикосновений. Он снова поднимает лицо, слепо ища твоё, бледные глаза расфокусированы и переполнены эмоциями. — Делай со мной всё, что захочешь, — шепчет он, полностью сдаваясь. — Я приму всё, что ты дашь. Ты поддаёшься, ведь он так прекрасно просит. Одним плавным движением стягиваешь с него штаны. Его член подскакивает, набухший и мокрый, почти так же жалок, как и он. Ты наклоняешься, и он погружается в горячий бархат твоих губ. Он дергается, из него вырывается мягкий, надломленный звук, наполовину всхлип, наполовину стон, полностью ошеломлённый. Ты ухмыляешься, и ему не нужно видеть, чтобы почувствовать это. Его сперма остаётся на задней стенке твоего горла, пока он дергается между твоими губами, так быстро поддаваясь крайнему наслаждению быть внутри твоего рта. Он беспомощно извергается и неконтролируемо стонет, без сомнения разбудив весь замок своими прекрасными звуками. Ты проглатываешь всё, идеально заботясь о нём. — О, Мерлин… — шепчет он, теряясь на твоём языке. Он пытается что-то сказать снова, но очередная волна дрожи пробегает по нему, оставляя его без дыхания и полностью растворённым в ощущениях. Когда воздух наконец возвращается в лёгкие, он прижимается к тебе всем телом, вжимаясь лбом в плечо, сжимая талию — будто только так может пережить это мгновение. — Ты потрясающая… — Ты чувствуешь, как его губы касаются твоей кожи, нежные, дрожащие поцелуи вдоль ключицы, те самые, которые он оставляет, когда эмоции берут верх. — Я не знал, что могу испытывать такое, — дрожащим шёпотом говорит он. — Я не думал, что кто-то, а именно ты, способна так на меня повлиять. Руки скользят по бокам, горячие и дрожащие, прижимая тебя к себе, пока между вами не остаётся ни сантиметра. Он прячет лицо в твоей шее, втягивая тебя в себя, как воздух, как молитву, как проявление полной преданности. Ты отстраняешься на мгновение, аккуратно поправляя его одежду. — Будь осторожнее со своим сердцем, Оминис. Не каждая девушка будет так с тобой нежна. Затем ты наклоняешься и прижимаешься губами через ткань в последнем мягком жесте. — Зато теперь ты знаешь последствия. Из его груди вырывается неровный, сдавленный вздох — вздох того, кто ещё не пришёл в себя и только начинает собирать себя изнутри. Ты целуешь его в губы — на этот раз мягко. Как будто ты подбираешь все его растерянные частички и складываешь обратно, на свои места. — Я бы не отказалась повторить. Где-нибудь скрытом. Запрещённом. Скажем… в скриптории? Оминис тихо смеётся, не веря услышанному. — Разумеется, — выдыхает он. — Ты столь же настойчива, как Себастьян. Он тяжело вздыхает, и его ладонь нерешительно тянется вперёд, нащупывая твои черты. Он запускает пальцы в твои мягкие волосы. — Хорошо, я тебя проведу, — тихо говорит он. — Но знай, я делаю это лишь потому, что готов на всё, чтобы ты захотела меня таким снова.