История изменяется

      Что такое жизнь? Жизнь — это все, что нас окружает. Каждый лист и каждая травинка. Все это — жизнь. Но что же тогда смерть? Отсутствие жизни? Или что-то совершенно иное? Люди всегда думают о том, что ждет их после смерти. Многие строят догадки: попадание после смерти в ад или рай, перерождение. Этим размышлениям предавалась душа, что парила в небытие. Ничто из придуманного людьми не оправдалось. На самом деле единственное, что ожидает подобных ей после смерти — лишь пустота. Души умерших попадают в пустоту и остаются здесь, пока не растворятся совсем и не станут энергией для мира. Вот уже не первое тысячелетие все работает, как надо. Так и эта душа начала терять свои воспоминания. Пожилая женщина уже не могла вспомнить лица своих родителей, знакомых и друзей. Она всегда отличалась отменной памятью, но в этот раз ей она ничем помочь не могла. Каждая попытка заканчивалась неудачей. Единственное за что она могла зацепиться — это память о прочитанном. Вот она вспомнила свою первую прочитанную сказку, а вот вспомнила свою любимую долгое время книгу. Пока воспоминания обо всем остальном стирались из ее памяти, знание о прочитанном сохранялось. Однако и это не продлилось долго Вскоре она уже не могла вспомнить ничего, кроме некоторых наиболее ярких моментов из ее любимой книги.       «Мистер и миссис Дурсль проживали в доме номер четыре по Тисовой улице и всегда с гордостью заявляли, что они, слава богу, абсолютно нормальные люди.»       «Гарри же был маленький, худенький, сквозь круглые очки на мир взирали блестящие зелёные глаза. Чёрные как смоль волосы вечно взъерошены, на лбу тонкий шрам, похожий на разряд молнии, — единственное свидетельство трагических событий, в результате которых одиннадцать лет назад Гарри был найден Дурслями на пороге их дома.»       «Гарри выглядит младше своих лет. Он худенький, да и роста невысокого, хотя за год всё-таки подрос. Волосы у него чёрные-чёрные как смоль и всегда растрёпаны, сколько ни причёсывай, глаза изумрудно-зелёные, и ещё он носит круглые очки. А главная его особенность, конечно же, шрам на лбу в виде молнии. В детстве Гарри часто спрашивал у тёти про этот шрам.»       «— Позже, — отозвался второй голос — тоже мужской, но при этом он был странно высокий и холодный, словно порыв ледяного ветра. Было в этом голосе что-то такое, что подняло дыбом редкие волосы на затылке Фрэнка. — Пододвинь меня поближе к огню, Хвост.»       «— Не забывайте мой наказ, Петунья! Казалось, тётя Петунья сейчас упадёт в обморок. Она опустилась на стул рядом с Дадли и закрыла лицо руками. Остатки конверта догорали в полной тишине.»       «Он думал, будто хорошо знает Дамблдора, но уже при первом прочтении некролога вынужден был сказать себе, что не знает о нём почти ничего.»       Последние строки — обрывки некролога Дамблдора — вспыхнули в её слабеющем сознании ярким золотом и начали рассыпаться на отдельные буквы. Буквы превращались в искры, искры — в серый пепел, который тут же поглощала алчная пустота. Вместе с именами исчезало и само понимание того, кем она была. «Пожилая женщина» — это определение больше не имело смысла. Само «Я» истончалось, превращаясь в прозрачный лоскут тумана. Когда стерлось последнее слово — «ничего», — пустота вдруг пришла в движение.       Тишина, длившаяся тысячелетие, взорвалась звуком. Но это не был крик или гром. Это был глухой, мерный ритм. Ту-дум. Ту-дум. Тяжелые удары огромного живого барабана, отзывавшиеся вибрацией во всем её существе. Её больше не окружало бесконечное «нигде». Пространство резко сократилось, стало невыносимо тесным, влажным и теплым. Холод небытия сменился жаром чужой крови, пульсирующей где-то совсем рядом. Душа, уже готовая окончательно раствориться в энергии мира, внезапно оказалась заперта в крошечном, едва сформировавшемся сосуде.       Она попыталась вздохнуть, но вместо воздуха вокруг была плотная жидкость. Она попыталась закричать, но у неё не было голоса — лишь крошечные, едва сформированные зачатки конечностей, которые невольно дернулись в этом узком пространстве. Вместе с теплом пришло и чужое присутствие. Она чувствовала его через тонкую преграду: приглушенные голоса, свет, пробивающийся сквозь розоватую пелену, и, самое главное, — эмоции, которые не принадлежали ей, но захлестывали её волнами. Страх, нежность и томительное ожидание.       Пустота отступила. Смерть, обещавшая покой, обманула её. На смену забвению пришла тяжесть плоти. Где-то там, снаружи, мир продолжал вращаться. А здесь, в темноте материнского чрева, остатки человеческого разума судорожно сжались вокруг единственного уцелевшего образа: шрама в виде вспышки молнии. Это было всё, что она взяла с собой в новую жизнь.

***

      Теснота стала невыносимой. Стенки её временного убежища начали сжиматься, выталкивая душу — теперь уже обретшую плоть — в неизвестность. Мир, состоявший из мерного стука сердца, взорвался ослепительным светом и резким, обжигающим легкие холодом. Первый вдох ощущался как удар кинжалом. Она хотела закричать от возмущения, но из горла вырвался лишь тонкий, прерывистый писк. Чьи-то руки, обернутые в мягчайший шелк, подхватили её.       — Посмотрите, миледи… — чей-то голос, тихий и благоговейный, донесся словно сквозь слой ваты. — Настоящее чудо.       Её зрение еще не сфокусировалось, мир расплывался пятнами серебра, изумруда и глубокого бархата. Но магия… магия здесь была ощутима почти физически. Она разливалась в воздухе густым настоем, покалывала кожу, словно статическое электричество.       — Дай мне его, — голос матери был слабым, но в нем слышалась сталь и странная, неземная мелодичность.       Младенца устроили в кольце теплых рук. Над ней склонилось лицо, прекрасное настолько, что это пугало. Золотистые волосы Вивьен де Лален рассыпались по подушкам, а в её глазах, сиявших потусторонним светом вейлы, читалась такая всепоглощающая любовь, что душа-попаданка на миг забыла о пустоте.       — Мой маленький Асмодей… — прошептала Вивьен.       Но настоящая дрожь прошила крошечное тело, когда в комнате раздались другие шаги — тяжелые, уверенные, заставляющие само пламя свечей склоняться в поклоне.       — Он похож на тебя, Вивьен, — голос был холодным и высоким, тем самым голосом из её последних воспоминаний. Но сейчас в этом «ледяном ветре» слышались нотки собственнической гордости.       Над ней склонился мужчина. Бледное, аристократическое лицо, черные волосы и глаза, в которых тлели угли безумной силы и интеллекта. Томас Марволо Гонт. Не монстр из подземелий, а лорд, стоящий на пике своего могущества. Тяжелая, украшенная перстнем с черным камнем рука лорда Гонта коснулась крошечного кулачка младенца. Магия нага, древняя, хищная и холодная, столкнулась с огненной, чарующей кровью вейлы, пульсирующей в жилах ребенка. В этом соприкосновении не было пустоты — только чистая, концентрированная власть и обещание великого будущего.       — Асмодей Ноктуа Гонт-де Лален, — торжественно произнес Томас, и его голос отозвался вибрацией в самих камнях фундамента Мэнора. — Мой наследник. Моя ночная птица, чьи крылья укроют этот мир.       В этот момент сознание ребенка пронзила последняя, острая как лезвие, вспышка осознания. Те самые строки из небытия… Тот мальчик со шрамом… Эти люди в памяти «прошлой её» были другими. Томас Реддл не должен был быть законным Лордом Гонтом, он не должен был знать нежности. Вивьен де Лален не существовало в тех книгах, что медленно стирались в пустоте.       «Это не канон», — последняя четкая мысль промелькнула и начала таять, как льдинка в кипятке. — «Всё… по-другому…»       С каждым новым вдохом «та жизнь» становилась не более чем туманным сном, прочитанной когда-то и кем-то сказкой. Чужие имена — Дурсли, Поттер, Тисовая улица — осыпались сухой шелухой, оставляя лишь звенящую пустоту, которую тут же заполняла новая реальность. Реальность, пахнущая дорогим пергаментом, старой магией и кровью. Она больше не была пожилой женщиной. Она стала Асмодеем, сыном Тьмы и Света. Ребенком, рожденным в тени грядущей войны, о которой он еще не догадывался.       Взгляд младенца, еще мутный и несфокусированный, на мгновение замер на лице отца. В глубине зрачков Асмодея промелькнуло нечто странное — не по-детски тяжелое, змеиное, будто за ними пробуждалось нечто куда более опасное, чем наг или вейла. Что-то, что дремало в самых истоках Рода Гонтов и ждало своего часа.       Вивьен прижала его к себе крепче, словно уже тогда, 13 декабря 1980 года, предчувствовала, что скоро их мир сузится до размеров одного поместья, а их единственными гостями на долгие годы станут лишь верные Лестрейнджи.       Смерть отступила. Началась жизнь в золотой клетке секретности