no way to say goodbye

Слишком крепко заваренный чай горчит и жжётся где-то в горле; разбухший пакетик тонет в кипятке, расплываясь на дне стакана. Уилл выдергивает его за нитку слишком резким движением, и по столу разлетаются мелкие капли; торопливо тянется к дверце шкафчика над головой, чтобы вытащить из упаковки новый блистер таблеток, вскрывает одну с левого края. Уиллу исполняется двенадцать, и ему кажется, что он знает о жизни всё: нет ничего лучше залитых молоком медовых хлопьев на завтрак, свежих выпусков комиксов, которые нужно успеть ухватить с прилавка прежде чем их разберут старшеклассники, и горячего дерева качелей, на которых можно слетать в космос. Майк всегда успевает взять им по два выпуска комикса, когда они забегают в магазин после уроков. Уиллу исполняется шестнадцать, и Векна крадет его воспоминания, подсовывая вместо них кошмары. Он перестает спать, забывает есть и тенью шарахается от друзей; дрожащие блики от их фонарей застывают под веками, прожигая сетчатку глаз. Майк остается с ним на ночь, чтобы монстр не утянул его кривыми когтями в собственное сознание — и они сворачиваются живым клубком на узком матрасе, пытаясь уснуть со включенным торшером. Торшер отбрасывает длинные тени от бесконечных ресниц Майка. Уиллу исполняется двадцать, и он больше не знает о жизни ничего. Майк поступает в Индиану и болтает о требовательных профессорах (каждый рассказ сопровождается нелепой пародией), списках литературы (он добавляет комментарий к каждому пункту) и девушках с вечеринок (приходиться незаметно сбежать из комнаты, чтобы не слушать). Ему кажется, что он больше совсем не знает Майка. Уилл перекатывает на языке скользкую таблетку, и она тоже горчит, постепенно растворяясь во рту. Запивать чаем лекарства нельзя, но он всё равно упрямо тянется за стаканом, обжигая пальцы об нагревшееся стекло. Кошмар наяву давно закончился, а вот его личные, полуночные, бесконечно тянущиеся кошмары никуда не исчезают; таблетки притупляют их, делая менее яркими, но не заглушают насовсем. Мысли роем теснятся в усталом мозгу, а затем одна из них входит в комнату, и в голове становится тихо-тихо, словно кто-то щелкнул все рубильники сразу. Мысль улыбается краешком рта, так привычно и так незнакомо одновременно: — Поедешь на озеро? Уилл не находит в себе слов и поэтому только мотает головой, поднимая глаза на Майка и медленно возвращая стакан обратно на стол. Укатить на лето всей четверкой в солнечную Калифорнию, снять крохотный домик со скрипящим дощатым полом на самом берегу океана, брать пикап и выбираться на выходных к горному озеру было отличной идеей. Только, по-видимому, не для Уилла, потому что здесь, в сухой и жаркой Калифорнии, он чувствует себя в будущем, — в будущем, которое для него никогда не сбудется. — Ну чего ты, — внезапно шепчет Майк и утягивает его в объятие: сначала закидывает на плечи одну руку, а потом притягивает к себе второй, аккуратно устраивая ладони на спине. Прикосновения зудят, и Уилл прикрывает глаза, позволяя себе почти расслабиться на несколько мгновений. — Плохо спал? — тихо спрашивает Майк, слегка раскачивая их обоих: они неловко переступают по кухне, слепо натыкаясь на край столешницы. — Мм, — неопределенно отвечает Уилл, осторожно укладывая подбородок ему на плечо. Это же ничего, думает он; можно позволить себе секундную слабость. — Это всё в прошлом, — говорит Майк и мягко треплет его ладонью по волосам, как собаку. — Всё. Калифорния оседает на языке океанской солью, горячим песком и запахом бензина от сигналящих пикапов. Майк донельзя вписывается в эту жаркую солнечную какофонию звуков; Уилл теряется в ней, навсегда застревая в воспоминаниях. Он наклоняет голову, выворачиваясь из неловкого объятия, едва ощутимо мажет губами по виску Майка; волосы у того пахнут песком, солью и киви-клубничным Самерсби. Да он и вправду собака, вынюхивающая своего человека. Майк легким, незаметным движением уводит ладони вдоль позвоночника, натыкаясь на острые лопатки и заставляя вздрагивать от тепла рук. Я люблю тебя, думает Уилл. Ловить тебя за руки и кружиться по кухне, как в детстве, пока кто-то из нас первым не повалится на пол с хохотом; цепляться за чужой взгляд и тут же моргать, потому что он оказывается слишком пронзительным для того, чтобы держать собственный фокус внимания; соскальзывать мысленно ниже, на губы с едва заметными крупицами соли, и на веснушки, которые летом щедро рассыпаются по загорелой коже. Я люблю тебя; это пролитое на столешницу молоко, вспоротая камера велосипеда, невыкуренный косяк травы. Можно выскользнуть из дома после полуночи — осторожно, чтобы не скрипнула дверь — добежать до берега и нырнуть в воду, холодом сковывающую всё тело; тогда это чувство чуть притупляется, как кровоточащая ссадина, заклеенная пластырем. Я люблю тебя; иногда это то отчаянное чувство, которое заставляет захлебываться от восторга, примерно как на аттракционах со свободным падением. Ты летишь и не знаешь, когда это закончится: желудок переворачивается, и можно вжать ногти в ладонь, откинуться на спинку сиденья и ловить воздух сладкими от ваты губами, пытаясь найти в горле крик. Я люблю тебя; иногда это тоскливое, застрявшее между ребрами чувство невыразимой тоски, и тогда можно вылезти на крышу через чердачное окно, открывающееся лишь наполовину, лечь на постепенно остывающую крышу и смотреть на огромное молчаливое небо, играющее редкими облаками в тетрис. Я люблю тебя, думает Уилл, и отпускает руки Майка. Тот смешливо морщит нос и выглядит совсем так, как в день, когда они познакомились. Это тот Майк, который неловко мирится на мизинцах, пересказывает все двенадцать выпусков комиксов взахлеб и разгрызает лимонные леденцы. От него всегда пахнет чем-то сладким, он заливисто смеется и совсем не умеет хранить собственные секреты, — а чужие безупречно бережет. Они каждый вечер болтают по телефону, дразнятся и перешептываются, и Уилл временами подвисает, слушая чужое дыхание в трубке, мешающееся с тихим треском электричества в доме. Майк, который растрепывает ладонью свои и так беспорядочно разметанные волосы: Уилл всовывает ему в вихры сорванный цветок, и глупо улыбается, когда тот корчит рожицу в ответ. Он кажется хрупким, как лепестки этого самого цветка, — и одновременно оказывается самым сильным из них двоих. Майк, который сочиняет истории, усевшись по-турецки прямо на полу чердака. Он щелкает рацией, чтобы пересказать сюжет Лукасу с Дастином, и Уилл, поддавшись внезапному порыву, тянется к нему, чтобы перехватить рацию. Какое-то странное чувство, плотно засевшее в груди, говорит ему не делиться рассказанными на чердаке историями ни с кем. Майк, который отдает Уиллу свою цветастую ветровку, когда они попадают под сумасшедший ливень, в очередной раз сбежав с велосипедами. Они все равно промокают почти насквозь, но шуршащая скользкая ткань неожиданно греет, и Уилл натягивает рукава на ладони, пряча замерзшие пальцы в резинках манжет. Майк, которого Уиллу всегда было слишком много — и которого никогда не будет достаточно. Мальчик-солнце, мальчик-карамель, хрустящая на зубах; мальчик-облако, мальчик-море, мальчик-любовь-всей-твоей жизни. Уилл сжимает зубы, пытаясь не представлять, как кто-то запускает пальцы в волосы Майка, распутывая кольца кудрей. Не думать, как кто-то сцеловывает рассыпанную гречку веснушек с его плеч, осторожно склевывая губами каждую. Не гадать, рассказывает ли Майк этому кому-то свои зачарованные истории. Я люблю тебя, думает Уилл, знаешь ли ты об этом? И внимательные глаза Майка отвечают ему правильное: знаю. Это ничего не меняет, и хэппи-энд, пахнущий такой отчаянной свободой, марихуаной и горячим соленым ветром, достанется кому-то другому. Это ничего не меняет, поэтому Уилл глотает таблетку и улыбается Майку в ответ: — Поехали на озеро.