Forever for Now

Let me be the one — Elias;

Forever for now — LP.

Когда мелодия, глухим эхом отскакивающая от кремовых стен, потрескавшихся со временем, затихла, тень дрогнула. В сумерках, многолетнее отсутствие ремонта в квартире освещал лишь одинокий фонарь с улицы, нервно потрескивая лампочкой каждые две секунды, касаясь лучами чужого задумчивого профиля. Силуэт, сгорбившись на неудобном пуфике, едва отражался в окне, обнимая одной рукой подобранные колени к груди. Стеклянный взгляд скользил по линиям на полу, ловко взбирался по ножке деревянного стола, упирался в горизонт за стеклом, где алое солнце сгорало за печальными серыми многоэтажками столицы. — Это наш последний раз… — поджимает нижнюю губу, сглатывает на рефлексах. Ногу схватывают нервные судороги, рукой придерживает, чтобы не дергалась и фокусируется взглядом на оконной раме. Челюсти сжимаются и спустя мгновение она позволяет им расслабиться, прикрывая веки. Жмурится. Выдыхает. Заминка затянулась. — Куда теперь идти отсюда? Все, что у меня было, к огорчению, разрушилось. Эти тонкие стены не выдержали и пали, оставив лишь пыль оседать на мои плечи и останки валяться около моих босых ног. Сдирает тонкую кожицу с губ, резко прерываясь. Открывает слабо глаза. Нахмуренные брови, сведенные в одной точке, дают её мордочке выражение, словно боль раздается в рёбрах, кричит, стуча по костям и плачет. Судорожно вздыхает и задерживает дыхание. Секунда. Две. Три. И выпускает воздух из лёгких. — Но мои плечи давит так, словно я закрыта в могиле и нахожусь в трех метрах под землёй, в удушающей темноте пытаясь поймать глоток воздуха. И никак не могу. Как дышать? Я разучилась. Я дышала лишь тобой. И теперь мои лёгкие раздирает на части, грудная клетка горит огнём. Я хватаю ртом последние крупицы тебя, но кислород кончается. До отключки хочется задержать дыхание, лишь бы не лишаться их. Ну что ты. Что ты смотришь в мои глаза и так томительно молчишь? За душу цепляется твой взгляд, в самые глубины ведь смотрит. Даже говорить ничего мне не надо, понимаешь ведь… Ну? Что же ты? — подкатывает раздражение к горлу, грудь под тяжестью эмоций тихо вздымается. Ощущение тошноты прогоняет, старается дышать глубже и медленнее. Переводит резко взгляд в сторону. Зрачки пульсируют, мышцы лица дёргаются и напрягаются. Во все глаза смотрит в сторону до дрожи от ненависти любимого силуэта. Собеседник молчит, проводит мягко пушистыми пальцами по белоснежным клавишам пианино, что ещё несколько минут назад пело под умелыми руками сидящей за ним. Она громко выдыхает, пока рука, нежно гладящая инструмент, останавливается. Вопрос висит в прохладном воздухе минуты, кажется, словно часы, пока в ожидании Её ответа взгляд вопрошающей оглаживает чужую фигуру, сидящую боком, засматривается на подрагивающие пальцы, останавливается ненадолго на чужом подбородке и в конечном счёте скользит на темные глаза, которые толком не видно. Как две чёрные дыры, затягивают. — Я не знаю, Таки, не знаю. Правда. Возможно, в горизонт, вслед за солнцем? — тихо отвечают, неуверенно выбирая слова. Таки вздрагивает, отводит взгляд и локтем упирается в шероховатый стол. Коготками медленно ведёт по поверхности, царапая дерево. Останавливается, сжимает руку в кулак, до отметин впиваясь в ладонь, болезненно царапая подушечки. Дёргает ухом, вглядывается в угол стола, слышит с Её стороны продолжение. — Неустанно беги вслед за волнами судьбы, следуя зову мелодии, которая слышна твоей душе. Тропинок много, ты всегда можешь найти свою. Мы сами пришли к этой разрухе и теперь глотаем пыль. Но это все, что здесь осталось, вместе с этим одиноким инструментом. — намекает на пианино, постукивая по черной поверхности когтем. — Разве что лишь вокруг себя можно возвести прочную стену и не позволить ей рушиться. Я больше не твой кислород, научись дышать без меня. Иначе утонешь в океане. Тишина длится пару секунд, Она неловко смотрит в сторону Таки. С опущенной головой кошка выглядела так тоскливо, словно в ней собрана вся печаль мира. В гнетущем молчании та подрывается с места, подлетая к пианино, словно молния и хватает Её за плечо. — Но как, господи, как мне отказаться от тебя, если ты словно наркотик, на который меня подсадили? Чёрт побери, да моя душа изрезана, как решето. — кричит Таки, встряхивая за предплечье, на глаза наворачиваются слезы, так и не срываясь с ресниц. — На моем сердце нет свободных пятен, оно измотано, избито моим собственным сознанием. Я стараюсь же, стараюсь! Принимаю все до единой капли, осознаю каждую оплошность, что привела нас сюда, давно все поняла. Но душа на части рвётся, слышишь? Замолкает, ослабляя хватку. Голова склоняется, закрывая уставшие и опухшие голубые глаза челкой, спина горбится, уши прижимаются. Голос теперь звучит тише и спокойнее, но дрожит от бури внутри. — Я знаю, сама дура, если раз за разом держала в руках лишь пепел собственных надежд, который осыпался, горящий, на сердце. Но как мне заклеить теперь эту дыру… Она вскакивает и подхватывает дрожащий силуэт, сжимая в объятиях. Таки утыкается черным влажным носом в чужую шею, вдыхает знакомый, родной до боли аромат и комкает ткань одежды на чужой спине. До треска в костях обнимают друг друга, делясь общей болью и тоской. Последним, что осталось. — Я уверена, что больше не могу сказать что-либо ещё, но я знаю, что все это не продлится вечно. — Она нежно гладит одной рукой по волосам чужой затылок, второй прижимая к себе за лопатки. — Главное не плачь, слышишь? И не сдавайся. Таки всхлипывает. Но ни одна слеза до сих пор не скатилась по ее щекам. — Плакать не буду, а вот выть и пытаться понять, как теперь жить — обязательно. Осторожно отстраняется и смотрит в чёрные-чёрные глаза. Рассматривает очертания мордочки, особенности окраса шкурки, застывает взглядом на губах. Вновь заглядывает в глаза. Просит об одолжении — в последний раз позволить стать ближе. Поцеловать. Взгляд понимают, мягко разрешают и даже наклоняются ближе, подзывая. Таки отчаянно прижимается к чужим мягким губам своими обкусанными, до боли жмурясь. Сжимает вновь плечо, льнет ближе и выдыхает носом воздух, легко отстраняясь. На губах остаётся влажный след слюны, охлаждая кожицу. Снова обнимает, упираясь лбом в сгиб ключицы, ощущает тепло на шее. Впервые за долгое время, помимо тоски, ощущает умиротворение. — Может, станцуем, Рина? Последние отведенные для них пять минут они плавно кружатся по комнате в подобии вальса, в такт унылой, но очень красивой и знакомой для обеих песне. Мелодичной и горечью оседающей на языке. Осторожно переплетают пальцы, с закрытыми глазами перемещаясь по небольшой комнате. За окном давным давно стемнело, в помещении, где царит практически кромешный мрак, только им видно абсолютно все. В друг друге — тоже. И обе понимают, что больше они не увидятся. Это их последний раз. В следующий их души будут отличаться, выдрессированные не любить друг друга. Останутся друг другу близкими, но теперь судьба ведёт их разными дорогами. Не позволяет держаться за руки и смотреть в одну и ту же сторону. Мелодия стихает, пальцы разъединяются. Смотрят друг другу в душу и разбредаются глазами. Таки проводит до двери из квартиры, что звонко закрывается за ушедшей. Медленно бредёт на балкон, встречаемая морозным ночным воздухом. Закуривает сигарету, пока огоньки от зажигалки пляшут в глазах и созерцает город, выпуская серый дым. Шепчет себе под нос. — Прощай, Рина. — «Я выбираю себя и стреляю в голову своей любви, больше нечему будет болеть. Я не позволю себе разбиться в очередной раз и резаться о холод. Пути назад больше нет»‎. Рассвет настанет. fuyu no hanashi; yorugaakeru; bokuradakenoshudaika — Centimiillimental.