Малум

      Воскресное сентябрськое утро по обыкновению собирало верующих – порой даже и не верующих – граждан в стенах храма. Как правило наиболее воодушевлённую массу прихожан составляли сгорбленные старушки в цветастых платках. Они приходили раньше всех и уходили позже всех. Они – эти старушки – преодолевали свои боли в ногах и старческую усталость, ревматизм и даже смертельные болезни, коей являлась и старость тоже – а некоторые даже неприлично огромные расстояния, по дороге ругаясь с кондуктором – просто чтобы ранним утром прийти на поклон к Богу – в его обитель, его крепость – золотокупольный, роскошный храм.       Именно на этих старушек равнялась вся новая братия – то есть молодёжь, которая то ли из любопытства, то ли по нужде, то ли по зову сердца, а иногда и по наставлению таких вот старушек решалась обратиться к Богу. Эта молодёжь очень внимательно наблюдала за старческими скручеными пальцами, которые всю службу удерживались в троепестии, и крестилась ровно тогда, когда и старушки. На Отче Наш они безголосо завывали, а в перерывах на сколотую кружечку святой воды из стального бочонка в углу, косо поглядывали на новых прихожан, будто те посягали на право выжить их из святого места.       Эти же старушки, в свою очередь, не чурались давать свои наставления, а иногда и отругивать молодых девиц, которые заскочили в храм в брюках и с не покрытой головой. Как это часто и бывало – любое давление вызывало в человеке сопротивление, а потому такие девицы, пристыженные и отруганные в следующий раз возвращались в храм уже вот такими старушками. Как всё-таки дивен и цикличен этот мир...       Одной из таких девиц была Жетацкая Мария Александровна – Мэри, как её все называли. Она не надевала платок, не прикрывала плечи, да и ко всему прочему была ещё и коротко стрижена. Единственное, на что старушкам нарекать не приходилось – длинное голубое платье ниже колен. К удивлению иных девушек, которые одеты были куда приличнее и правильнее – и то получали едкие комментарии в свой адрес – Мэри старушки не трогали. Шептались за спиной – но так, разве что из вредности. На деле же не приставали, потому что знали – её, богохульницу, уже не спасти.       В их городе даже простые дворовые собаки знали Мэри. Она была писательницей – страшно скандальной – о ней писали в газетах, в журналах, а кое-где даже на стенах. Её книги цитировали все – от шпаны до чиновников – и каждый на это имел своё мнение. Кто-то считал её литературу пошлой, кто-то богохульной, кто-то нецензурной. А некоторые даже говорили, что всё это случилось от того, что в своё время женщинам позволили слишком много – вот они и забыли своё место, раз замахнулись писать такие небылицы.       Но были, конечно и те, кто сатиру понимал – Мэри называла их "людьми с интеллектом", а таких, увы, было немного. Вот например её хороший знакомый и даже, наверное, друг – доктор Беренс. Отец его был немцем, который выехал из Германии в далёких шестидесятых, и женился на одесской еврейке. Странные были времена.       Потому у Беренса, в совершенстве владеющим немецким, была такая забавная твёрдая "Р", которая выдавала его корни. Хотя куда больше их выдавала именно фамилия.       – А, Ганс! – ну и имя, надо полагать. – Нечасто вас здесь увидишь.       Мэри перекрестилась, выходя из храма и подала ему руку. Тот галантно поклонился и прижался к женскому запястью губами.       – Да вот что-то потянуло зайти сегодня, – улыбнулся Беренс. – Ну и вас повидать, конечно, – он хитро ей подмигнул и пригласил на скамью.       – Ну не виляйте, не виляйте, – по-доброму отмахнулась Мэри. – Что вас на самом деле сюда привело? Вы обычно приходите в храм только если до вас доходит слух про очередного бесноватого.       Ганс прищурился и покачал головой.       – Не поверите, но сегодня действительно без предлога. Что-то такое витает в воздухе, – он взмахнул рукой, обозначая тот самый воздух, – что-то удивительно умиротворяющее. Мне редко выпадают ночные дежурства с субботы на воскресенье, – словно пожаловался он, – вот шёл домой, дай, думаю, заскочу, с Богом парой слов перекинусь.       Мэри ухмыльнулась и зажмурилась, подставляя лицо ещё тёплым лучам. Они помолчали, слушая стук высоких дубовых храмовых дверей. Что-то и правда было в сегодняшнем дне такое необъяснимое – просто мистичеки прекрасное. То ли это осеннее солнце так влияло, то ли запах ладана, разносившийся по всей окресности.       Ганс раскинул руки на спинке скрипящей уродливо-зелёной скамьи и вдохнул полной грудью. Зажмурился.       – Ваша последняя работа – "Барлей" – это просто фантастически смело, – произнёс он, не открывая глаз. – Так искусно высмеивать современных священнослужителей... И главное, без единого оскорбления! Я восхищён.       – Спасибо, – Мэри взглянула на Ганса и улыбнулась. Тот хоть и выглядел расслабленно, но видно было, что руки его напряжены. – Ну спрашивайте, спрашивайте. Я же вижу, вас прямо распирает.       Беренс засмеялся, откинув голову и наконец повернулся к Мэри. Взгляд его посерьёзнел.       – Мне вот что интересно... – начал он, – как это произведение прошло цензуру?       Мэри криво усмехнулась. Так вот оно что...       – Не в двадцатом веке живём, к счастью.       – Да, это пока, – согласился Ганс и в голосе его промелькнула едва заметная горечь. – Но всё равно, удивительно.       – Проделки Дьявола, – пошутила она. – Пожалуй, он один, кому это теперь выгодно.       Ганс поджал губы и сдвинул очки. Судя по собравшейся, словно он готовился, как дикий зверь, напасть на невнимательную добычу, позе, шутку доктор не оценил.       – Ну а имя, – тихо проговорил он, – имя у этого "Дьявола" есть?       Мэри чуть склонила голову и загадочно улыбнулась.       – Вы что, думаете, я нашла себе покровителя? – она красноречиво указала пальцем наверх.       Доктор дёрнул тёмной бровью, чуть расслабился, очевидно переняв легкомысленный настрой своей собеседницы, и ссутулился, чтобы быть на уровне с ней. Он совершенно точно ждал ответа.       – Нет у меня никакого покровителя, – выдохнула Мэри. – Может если и есть какой-то тайный, то имени его я всё равно не знаю.       Ганса ответ похоже устроил – он хмыкнул, уголок его губ дёрнулся в странной полуулыбке, складка меж бровей разгладилась, а с ней и многочисленные, уже хорошо заметные морщины на лбу, – а затем встал и подал руку своей собеседнице.       – Такой нынче слух в народе ходит. Нет-нет, вы не подумайте, я не склонен доверять всему, что говорят, но любой человек, хоть сколько-то обладающий логикой, задался бы тем же вопросом. Такие книги, как "Барлей" у нас цензуру не проходят.       Это была чистая правда. Подобного рода сатира вообще не должна была получить одобрение на печать, не говоря уже о том, чтобы в первозданном виде – то есть без единой правки – появиться на полках книжных магазинов. Этому имелось только два объяснения. Одно – логическое и соответствующее реальности, второе же... Второе не имело не малейшего основания думать, что оно вообще может случиться.       – Я думала об этом, Ганс. И пришла к выводу, что люди, возможно, не до конца сопоставили реальность с описанным в книге. Вы же знаете – народ у нас недалёкий, к таким книжкам не привык. Им сказали, мол – комедия – они и побежали покупать. Ещё и в театр вот на премьеру приглашают.       – Пойдёте?       – А куда мне деваться? Не пойду – не узнаю, что люди об этом думают, – усмехнулась Мэри и тяжело вздохнула. – Надо думать, они и в этот раз самое главное уберут.       – Думаете, по глупости? – осведомился Ганс.       – Да нет, скорее из вредности. Им вон Заглавский сценарий сочинит, возьмёт персонажей, место, сюжет, имена поменяет и перепишет всё якобы по новой. И приставку только дадут в афише "по мотивам" – вот вам и всё авторство.       Беренс причмокнул губами, почесал свой гладко выбритый подбородок и пошарив в карманах пиджака, выудил сигарету. Он ещё не задал самый главный вопрос, который мучил его уже давно, но задать его, да ещё и в таком месте, казалось чем-то исключительно вульгарным. Правда после "Барлея" сомнения в том, что хотя бы озвучить его даже из праздного любопытства, всё же можно, напрочь отпали.       – Так значит вы... – он зажал сигарету в зубах, – не верите в Бога? – достал спичечный коробок из заднего кармана своих идеально выглаженных бежевых брюк, и чиркнул спичкой.       Мэри удивлённо вскинула брови, но на доктора даже не взглянула.       – С чего вы взяли?       Беренс выпустил струйку дыма и снисходительно улыбнулся.       – Ну как же? Ваше богохульство в недавней книге так и наталкивает на этот вопрос.       – Как грубо... – фыркнула Мэри, но совершенно беззлобно и даже, кажется, с некоторой игривостью. – Я не верю не в Бога. Я не верю в религии, – она остановилась и обвела взглядом огромный храм, купола которого позолотой сверкали на ещё слепящем сентябрськом солнце. – Сомневаюсь, что Бог завещал людям именно это. Строить роскошные храмы, пока где-то там люди погибают от войны, голода и бедности, – она сощурилась, когда отблеск света резанул глаза. – Храмы – это скорее дань самолюбию архитектора. Ну и епископов, наверное.       – Вы так думаете? – Ганс тоже щурился, глядя на те же купола, и медленно потягивал сигарету.                   Проходящая мимо старушка в цветастом платке с осуждением покосилась на богохульников. Кто же ещё в здравом уме станет курить у входа в храм?       – Вы лучше бы помолиться зашли, – проскрежетала она и прошаркала дальше, тростью стуча об асфальт.       Мэри проводила её сочувственным взглядом.       – И ведь верит же...       – Не только верит, но и последнее отдаёт на нужды храма, – усмехнулся Ганс. – А вообще знаете, я с вами согласен. Только люди всё равно будут верить. Вот ведь, – он криво ухмыльнулся, – Пифагору в своё время поверили.       – Да, только и Бог – не математика.       Ганс улыбнулся. Они медленно пошли вдоль цветастого палисадника.       – Знаете, в это трудно поверить, – он сделал последнюю затяжку, закашлялся, смял остатки сигареты и швырнул в чёрную мусорку с крестом. Кому вообще могло прийти в голову выковывать православные кресты на мусорках? – Мы ведь с вами люди другого ума, нам достаточно того, что есть доказанного. Но большинству действительно нужен кто-то мифический сверху. Тот, кто расскажет как жить – даст инструкции, напутствия... Это, конечно, совершенно не плохо! – поспешно добавил он и Мэри почему-то подумалось, что кто-то "сверху" – это не обязательно Бог в понимании доктора. – Просто объясняет важность и спрос на такой интересный продукт, как религия. Человек – существо нехитрое, ему всё равно нужно во что-то верить. Во что-то большое, сильное, могущественное, понимаете? Даже нам с вами. Вот во что верите вы, Мэри?       Она коснулась бутона розы пальцем и с неё посыпались, словно маленькие алмазы, капельки росы.       – В человека. В науку. Да во всё, что доказано, – пожала она плечами.       – Аа... – заулыбался Ганс. – Так значит вы и презираете человека, и в то же время в него верите?       – Все мы не без изъяна, Ганс, – её лицо тронула очаровательная полуулыбка и доктор на мгновение залюбовался, но заметив, что Мэри смотрит на него с хитрым прищуром, по своему истолковав его взгляд, тут же себя одёрнул. – И я не исключение. Но это вовсе не значит, что я в себя не верю.       Они дошли до ворот, у которых по обыкновению стояли оборванцы, протягивающие пластиковые стаканы со звенящей мелочью. Беренс достал пожмаканную купюру и сунул в грязные руки беззубой бомжихе, от которой так несло перегаром, что увалило бы любого – даже самого стойкого.       – Спасибо, добрый человек, спасибо. Дай Бог тебе здоровья...       – На здоровье, мать. Ботинки зимние купи! Холодает, – напутственно бросил Ганс, уже подходя к дороге. Оборванка закивала, продолжая кричать ему слова благодарности, а он только рукой махнул. – Всё равно пропьёт всё к чертям...       Мэри только головой покачала.       – Так и согреется.       Доктор презрительно скривился.       Они шли вдоль улицы и до них доносился звон колоколов, оповещающий о завершении воскресной службы. Было тепло и хорошо, словно сам южный ветер напоследок дарил им этот чудный день.       – Ладно вы не верите в религию, но в Бога – в Бога-то верите? – не унимался он. – Иначе зачем ещё ходить в храм по воскресеньям? – Ганс со странным выражением уставился на Мэри и его вдруг пронзила догадка, заставившая его гаденько ухмыльнуться. – Ну разве только ради сборного образа нечестивых священнослужителей.       Мэри в изумлении посмотрела на своего собеседника и коротко засмеялась, заметив некоторую озадаченность на его лице.       – Скажем так... – она задумчиво поджала губы. – Я не отрицаю категорически его существование, но сильно сомневаюсь, – её губ коснулась едва заметная полуулыбка. – В любом случае, если и есть какая-то высшая сила, то явно не в том виде, в каком мы с вами привыкли её представлять.       Ганс посмотрел на неё так, словно перед ним было чудо света – не иначе. Что-то в этой чудной девушке, которую язык ещё не поворачивался назвать женщиной, его завораживало. Она была совершенно иной, отличающейся от других каким-то пространственным, абсолютно незаурядным взглядом на мир. Каждый раз, когда серые её, словно морская буря, глаза загорались, он знал, что за этим загоранием последует что-то новое, невообразимо прекрасное, а иногда даже и жестокое, но хлёсткое и отпечатывающееся на этом мире без возможности быть стёртым.       – Знаете, люди, которые всё отрицают... – он цокнул языком, одёргивая себя от созерцания этих самых глаз. – Я считаю их психически нездоровыми. Так что могу вас обрадовать – у вас с психическим здоровьем всё в порядке.       Мэри моргнула, глядя на совершенно очарованного Ганса, который тщетно пытался это скрыть, и вдруг заливисто рассмеялась.       – Да, доктор, комплименты у вас своеобразные.       Он пожал плечами.       – Издержки профессии.       Беренс с улыбкой смотрел в эти грозовые глаза, так непривычно залитые редким весельем, не в силах оторваться и неожиданно для самого себя всё же решился, оглянулся, словно проверял, не следует ли за ними кто-то и повернулся к своей собеседнице.       – Как вы смотрите на то, чтобы сходить сегодня куда-нибудь отужинать?       Мэри, отсмеявшись, посмотрела на него совершенно серьёзно, но скрыть искры в глазах ей не удалось.       – Поклониться Богу чревоугодия? – лукаво заметила она.       Ганс рассмеялся – очевидно шутка ему понравилась. Он аккуратно взял её за руку и поднёс изящные пальчики к своим тонким сухим губам. Мэри смущённо сжала его пальцы в ответ и он ликующе улыбнулся, лишь невзначай огладив большим пальцем её ладонь.       – Мэри, вы молода и красива, и сами можете стать предметом поклонения для кого угодно, – так, чтобы слышала только она, доверительно проговорил он, и сделал лёгкий поклон в её сторону, отпуская девичью руку.       – Вы мне льстите, Ганс, – она смущённо опустила глаза и доктор не без удовольствия заметил едва заметный румянец на её щеках.       – Терпеть не могу льстецов, – фыркнул он, и достал ещё одну сигарету. – Так каким будет ваш ответ?       Мэри покачала головой и улыбнулась.       – Вы меня простите Ганс, но вы подали мне совершенно неприличную идею и теперь у меня в голове только и крутится, как бы побыстрее слинять домой и начать писать.       Ганс понимающе кивнул, но в душе его будто что-то оборвалось. Он выдавил из себя такую искреннюю улыбку, какую только мог в этот момент, и потянулся в карман за спичками. Зияющую пустоту в груди необходимо было срочно заполнить хоть чем-нибудь – пусть даже едким, тяжёлым дымом.       – И всё же, поразительный вы человек, Мэри. Я ведь совершенно ничего такого не сказал, а вы уже что-то придумали.       Мэри поправила спадающую чёлку и вздёрнув подбородок, с лукавыми чёртиками в глазах посмотрела на Беренса.       – Зачем же что-то придумывать, когда всё оно здесь – на поверхности.       Он молча смотрел вслед удаляющемуся голубому платью и про себя вымучено улыбнулся. Мэри была иной – это правда. До того иной, что, казалось, простые человеческие слабости ей если и были знакомы, то так – мельком, лишь из далёкого детства, когда она ещё не заперла себя в собственном мире иллюзий и фантазий, чтобы отгородиться от этого странного, такого незнакомого и порой жестокого мира.

***

      Домой Мэри обычно добиралась на стареньком, ещё времён её бабушки, трамвае. Но это необычайно тёплое и солнечное воскресенье словно шептало "иди, иди, иди...". Словно уговаривало.       Распрощавшись с Гансом на перекрёстке, она заскочила в булочную и направилась к набережной. Там у неё по обыкновению имелось одно важное дело.       По правде сказать, дело это было не таким уж и важным, да и не дело это было совсем. Просто внизу – под мостом в рассохшейся лодке жил один её хороший друг. А точнее сказать – наставник.       Был он до странного старомоден – и в выражениях и в одежде. Пил – и надо заметить – пил много. Иногда до того неприлично, что даже попадал в вытрезвитель. Трезвым его видели редко, а когда видели, то после говорили, что лучше бы не видели. То ли дело – на чистую голову становился совершенно невыносимым человеком!       Дилемма общества заключается в том, что если человек мерзок характером, то он совершенно не годится к работе в коллективе, а если он пьяница – то тоже не годится, но уже по иным – моральным – причинам, хотя и работать с ним теперь куда приятнее. Но всё нормы, нормы...       Вот и Ракин Пётр Архипович – Петруша – как прозвали его в народе – столкнулся с этой дилеммой. Столкнулся и махнул рукой. И отправился с должности уважаемого драматурга прямиком под мост. "Не буду работать под началом снобов и ханжей" – сказал – как отрезал.       Квартира у Петруши была. И была не дурная – в центре, с видом на колыбель, где он вырос и как человек и как личность – на городской драматический театр. Но он почему-то предпочитал именно лодку. Именно эту – старую, загаженную чайками.       Уже давно покойные родители его тоже были людьми театра – старой закалки. Играли сердцем и душой, но вот беда – только то, что давали играть. Сами никогда выбора не имели. Петруша же по природе своей был бунтарём – писал о правительстве, о социализме и недалёкости народа. Даже, бывало, за решётку попадал за такие тексты. Долго его не ставили, но вот время тёмное закончилось, настало некоторое просветление и тут уж Пётр Архипович разошёлся не на шутку. И надо признать – хорошо, что разошёлся. Народу понравилось, хотя и не все в силу скудности интеллекта смогли оценить всю значимость такого рода драматургии, и народ потянулся в театр.       А потом Петруше, как это часто бывает с творческими людьми, надоело. И теперь он писал о чайках, о том, как кошмарно они гадят где не попадя, и о том как тяжело отмывать после них лодку.       Мэри спустилась к воде, хватаясь за каменный мостовой устой и огляделась в поисках хозяина лодки.       – Дядь Петь! – окликнула она, поднимаясь на палубу.       Тишина. Лодка хоть и была старая и уже не на ходу, но всё же большая, с отдельной каютой внизу, – когда-то очень давно, в те времена, когда Петруша ещё был Петром Архиповичем и получал всяческие награды за свои произведения – сам губернатор сделал ему такой замечательный подарок, по традиции разбил о корму бутылку шампанского и благословил на счастливое плавание. Видимо с того злосчастного шампанского Пётр Архипович и стал прикладываться к бутылке. Но надо отдать ему должное – при такой кондиции плавание и правда у него случалось счастливое.       Шагнув на борт, Мэри застучала туфлями по палубе и заглянула в каюту. На полу валялись пустые зелёные бутылки дешёвого виноградного пойла – вином его назвать было сложно. Любой уважающий себя итальянец, узнав, что именно продают в местных супермаркетах под видом вина, непременно возвёл бы свои неугомонные руки к богу виноделия Дионису и гордо потерял бы сознание.       Петруша, как личность интеллегентная с ним уже повидался и теперь хропел, раскинувшись на низкой тахте, устеленной медвежьей шкурой (тоже подарок какого-то большого начальника). Из носа его ритмично выдувался пузырь, а из полуокрытого рта на подушку капала слюна. На прикроватной тумбе стояла полупустая бутылка водки, подсохшая половинка лимона и маленький перочинный нож. Роль досточки для нарезки выполняла худая книженция с мудрёным названием "Барлей".       Мэри скривилась от ударившего в нос запаха перегара и пригнувшись, чтобы не задеть торчащую из потолка лампу, болтающуюся на одном лишь проводе и божьем слове очевидно, кинула на грудь Петруше пакет с мятными пряниками. Тот даже не пошевелился, только всхрапнул громче обычного.       – Тьфу, алкоголик, – выругалась Мэри и сгребла ногой груду бутылок в сторону.       По крыше своими мокрыми лапками топтались чайки и громко гоготали, словно высмеивали несчастного драматурга. Хотя несчастным он, пожалуй, был только в глазах общественности, сам же утверждал, что счастливее, чем теперь – никогда себя не чувствовал.       Мэри сомневалась, что он был в состоянии трезво оценить своё положение, хотя бы по той причине, что трезвость вообще давно перестала быть его спутницей.       Она нашла среди хлама помятую железную кружку, вышла на палубу, набрала из бочки дождевой воды и не церемонясь, встала над Петрушей. Холодная струйка полилась на его лицо, на котором отпечаталось блаженное выражение, и даже затекла в полуоткрытый рот.       Он причмокнул губами, словно младенец, ищущий материнскую грудь, поёрзал, и осознав, что поливают его вовсе не вином, разочаровано надулся и разлепил глаза.       – Доброе утро, – усмехнулась Мэри и отставила кружку.       – А... – Петруша прищурился, силясь узнать свою гостью, – это ты хулиганишь.       – На, – она подсунула к его лицу пакет пряников.       Тот зевнул, проморгался, и ощупал пакет.       – Мятные? – осведомился он.       Мэри кивнула.       Петруша с трудом принял вертикальное положение и схватил пряник. Понюхал, повертел и удовлетворившись осмотром, откусил. Довольно зажмурился.       Мэри уселась на край его импровизированной кровати, и подперев голову руками стала наблюдать за ним. Вот ведь, жизнь какая интересная штука... Сегодня ты драматург, а завтра бомж под мостом. Правда со своей лодкой – едва ли не яхтой – и недвижимостью в центре, но сути это не меняло. И ведь всё же было у человека... Деньги, слава какая-никакая, уважение, признание. Мэри невольно задумалась о том, что лет через двадцать, может, и у неё возникнет желание оказаться в лодке под мостом да с бутылью дешёвого вина.       Она дёрнулась, отганяя не в меру разыгравшееся воображение и снова уставилась на Петрушу. Тот блаженно пялился в стену и жевал пряник.       – Читал? – Мэри кивнула в сторону "Барлея", на обложке которого кое-где проступили светлые пятна от лимонного сока и бог знает чего ещё.       Петруша кивнул.       – Читал. Очень посредственно, – не переставая жевать, пробормотал он.       Мэри фыркнула.       – Это между прочим моя самая продаваемая книга, – напомнила она ему.       – А... – Петруша махнул рукой. – Есть чё выпить?       Она только глаза закатила.       – Ты алкаш, ты знаешь об этом? – раздосадовано проговорила она и пнула ногой бутылку, выкатившуюся из-под тахты.       Петруша взял новый пряник и вгрызся в него зубами.       – Знаю, – прошамкал он, – и это мой осознанный выбор.       Мэри только головой покачала. Наконец Петруша доел все пряники, ни одного не предложив своей гостье – да хотя бы ради приличия, и направился к бочке с водой. Умылся, покряхтел, и выругался на чаек.       – Ану пшли отсюда! – гаркнул он.       "Протрезвел" – подумала Мэри.       "Напьюсь" – решил Петруша.       Он ещё поругался, пошаркал по палубе, что-то ища, и лениво потянулся.       – Тьфу-ты... – кинул он куда-то в пространство и наклонился.       Достал откуда-то зубную щётку, оттуда же и пасту – почесал свою спутанную бороду, задумался, и всё-таки потянулся за гребешком с пообломанными зубцами. Гребешок этот ему нужен был только исключительно для бороды, потому как на голове у него если что-то и оставалось, то иначе чем "три волосины" назвать это было нельзя.       Петруша на самом деле был уже в годах – удивительно, как при таком постоянстве на поле алкоголизма он до сих пор был в состоянии здраво мыслить и даже приводить себя в порядок. Что отличало Петрушу от всех типичных бомжей – помимо наличия собственной и добровольно покинутой недвижимости, о чём уже упоминалось раннее, – так это чистоплотность. Если от него чем-то и воняло – то только рыбой и тиной. Местные детишки даже как-то было прозвали его Водяным.       Мылся Петруша в реке – при чём в любое время года – будь то жаркое лето или морозная зима. Был от этого и прок, конечно, помимо его чистоплотности – бывало, зимой кто-то выйдет на тонкий лёд да провалится – а Петруше то что? Он эти ледяные ванны каждое утро принимает, вот и спасал нерадивых. Может потому все его и уважать так стали. А кто-то и больше, чем во времена, когда он уважаемым драматургом был. Одним словом – удивительный человек этот Петруша.       – Дело вот в чём, – начал он, сунув щётку в рот и зажав её в зубах, стал тщательно вычёсывать бороду. О том чтобы делать всё по порядку – речи не шло. – Бавлей тфой хороф тем, фто это тхагедия. Плох, – он шмыгнул носом и всё-таки достал щётку, мешавшую говорить, – тем, что чтобы это понять – нужны мозги. А где у нас люди с мозгами-то? Нету, – с досадой произнёс он и огладив бороду, взялся чистить зубы.       – Заглавский ставить будет, – без энтузиазма пробормотала Мэри и улеглась на тахту, поправляя платье.       Петруша ни то фыркнул ни то хрюкнул.       – Он-то поставит...       – Зовут на премьеру, – Мэри внимательно посмотрела на Петрушу, чуть приподняв голову. Он наконец отложил зубную щётку, умылся из бочки, в которую каждый день накрапывал дождь, и прополоскав рот и горло, пригнулся и посмотрел на неё с явным сочувствием во взгляде.       – Испоганит. Всё испоганит.       – Знаю, – она пожала плечами. – Запретить не могу. Всё равно поставят, только теперь скажут "по мотивам", а денежки тю-тю, – она скорчила страдальческую гримасу и вздохнула. – Главное, что книгу пропустили. Я и не надеялась даже.       Петруша цокнул языком и снисходительно махнул рукой.       – Людям читать нечего, молодёжь хочет про гомосексуалистов писать, – скривился он.       – Спрос есть, – Мэри пожала плечами. – А что, плохо?       – Мне? – изумился Петруша. – Да я... я вон про чаек пишу. Сейчас как напишу птичью оргию, так и...       Он снова махнул рукой и что-то недовольно крякнул. Согнулся и прошёл к старому кривому комоду. Достал оттуда бутылку и тяжело вздохнул.       – На чёрный день оставил. Тьфу... – откупорил, глотнул. Поморщился и уселся на скрипучий пол. – Не думал, что он уже наступит.       – Давно оставил? – Мэри саркастично усмехнулась.       – Вчера.       Бредя домой она подумала, а не позвонить ли доктору Беренсу и не согласиться ли запоздало на его предложение поужинать. В конце концов, никогда не знаешь, в который из жизненных периодов может пригодиться свой личный психиатр. Решила всё-таки писать.       Недалеко от дома, на соседней улице, энтузиасты раскинули палатки, силясь создать подобие ярмарки. Было там представлено всё, что однажды по случайности или по случаю завалялось на балконе. Оно ведь как – в квартирных домах ни подвала тебе, ни чердака – одна надежда – балкон. Кто был посостоятельнее, имел гараж – туда свозились сначала все зимние, а потом и летние вещи. Машина же при этом в гараже появлялась редко, что и сведетельствовало о том, что гараж – это скорее камера хранения, нежели парковочное место.       Вот жильцы, как это часто и бывает напоследок уходящему лету, и затеяли так называемое "расхламление". Сложно сказать, было ли это математически правильным – одну вещь продашь, другую у соседа купишь, а иногда – выменяешь. Так и получалось, что даже через десять лет старый никому ненужный чемодан имел все шансы вернуться к своему первому хозяину. Цикличность... Куда ни плюнь – везде она.       Мэри мельком проскочила между рядами и направилась к своему подъезду. Её дом был старый, чуть просевший по фундаменту, но очень интересный. Можно сказать – архитектурное достояние. С лепниной на стенах, всего-то на три этажа, а квартиры – квартиры с трёхметровыми потолками. Сказка. Нынче такие уже не строили. Не выгодно.       Ещё немного постояв в сентябре, который готовился сдавать свою смену уже сегодня ночью, Мэри улыбнулась на прощанье и шагнула в серость бетонных стен.