Оттепель

Куай Лян видел его каждый раз, когда этот человек приходил на стадион. Его лицо было скрыто за желтым шарфом. Черная толстовка с капюшоном закрывала волосы. Куай Лян знал, что они у незнакомца длинные. И предпочитал не вспоминать, каким образом он это узнал. Незнакомец часто сидел на трибунах, порой в полном одиночестве. И смотрел. Смотрел долго и пристально, внимательно. Во взгляде его не было враждебности, как в тот первый день, когда они встретились. Это продолжалось уже около полугода. Куай Лян пытался понять, совпадение ли то, что незнакомец приходит сюда именно тогда, когда Куай Лян проводит свои уроки по фигурному катанию? Он чувствовал, как чужие глаза следят за каждым его движением. И все же это не было похоже на те годы, когда Би-Хан ввязался в конфликт с преступной группировкой, и за Куай Ляном, как за его младшим братом, следили. Следили, пока не перешли к прямым угрозам. Но Куай Лян не из тех, кому можно угрожать безнаказанно. Он терпеть не мог насилия, но умел сражаться, если понадобится. С незнакомцем они «познакомились» в тот день, когда Би-Хан поссорился с Лин Куэй и ушел из их клуба. Куай Лян встал на его место, надел его костюм для выступления в последний момент. Он нервничал, впервые оказавшись в незнакомом образе. Но он отчетливо помнил движения брата. Он думал о многом, волнуясь о возможном порицании со стороны поклонников Саб-Зиро, однако столь резкое нападение оказалось последним, чего он ожидал. Иронично, насколько сильно он боялся выступления, в то время как оказия произошла там, где он ее совершенно не искал и не думал искать. Он анализировал свое выступление, пытаясь понять, справился ли он так же хорошо, как брат. И тогда, в самый разгар его самобичевания, мужчина лет тридцати с небольшим набросился на него в тесном безлюдном коридоре, с силой прижал к стене, рыча от ярости — лишь затем, чтобы отпустить его, взглянув в глаза, и смущенно пробормотать, что он, видимо, обознался. Куай Лян не успел перевести дух или схватить мужчину в ответ, чтобы потребовать ответов. Он был слишком ошеломлен столкновением. Он не успел даже испугаться, потому как незнакомец уже исчез, мгновенно, будто его и не существовало. Он тогда сдавленно улыбнулся, подумав, что это происшествие — неплохое отвлечение от неприятных мыслей. Он бы списал все на случайное и забавное недоразумение, но увы, это оказалась далеко не последняя их встреча. Куай Лян догадывался, что это явно связано с Би-Ханом. Как и последующая слежка мужчины за ним. Он бы спросил об этом у самого Би-Хана, если бы не знал уже наверняка, что ответов он гарантированно не получит. Брат отдалился от него. То, что Би-Хан стал играть в каком-то богом забытом баре, собрав свою рок-группу, Куай Лян вообще узнал от друга Томаша, который там бывал периодически. Вызывало ли это разочарование? Уже нет. Ведь для того, чтобы быть разочарованным, надо сначала очароваться. А он давно не верил брату. Он перестал быть ребенком. Куай Лян внимательно оглядывался по сторонам, когда шел домой. Проверял квартиру на следы взлома. Даже ходил к психиатру, рассчитывая на то, что у него могла возникнуть мания преследования. Он спрашивал у Томаша, живущего с ним, нет ли того, что он видит рядом с собой кого-то слишком часто. Но друг лишь качал головой, обеспокоенно спрашивая, не повторилась ли история с преступниками? Куай Лян отмахивался, ибо чувствовал, что они больше их не потревожат. Он видел незнакомца только на стадионе. Но никогда возле своего дома или в других местах. Он спрашивал у других тренеров, приходит ли человек в желтом шарфе посмотреть на их уроки или выступления. Те изумленно переглядывались между собой и давали отрицательный ответ. Он бы считал, что незнакомец — плод его воображения, если бы не саркастичные шутки его ученицы Фрост о том, что у тренера, кажись, появился «стремный поклонник», если цитировать ее слова. Однажды Куай Лян не выдержал и пошел вслед за ним, пытаясь понять, каковы его цели. Он не вступил в разговор, просто следил. Незнакомец снял шарф и капюшон, открывая на удивление приятное лицо и черные волосы, завязанные в высокий хвост, зашел в магазин, купил риса и рыбы. А затем двинулся к автобусной остановке, видимо, собираясь поехать домой. И Куай Лян уже хотел непринужденно заскочить за ним в автобус и даже, быть может, усесться напротив, чтобы понять по чужой реакции истинные намерения, однако встал как вкопанный, внезапно очнувшись от странного транса. Нет. Он не будет следить за незнакомым человеком и выяснять, где он живет. Это уже за гранью! Он не понимал, что вообще сейчас нашло на него. Куай Лян не знал, что ему делать в данной ситуации. Возможно, следовало поговорить с ним и узнать, чего ему надо. Только если он ошибается, то это будет крайне неловко. Не хотелось наезжать на невиновного. Вдруг он преувеличивает, и на самом деле слежки намеренной и нет? В последующие пару месяцев он почти не думал об этом, тем более, что и для Лин Куэй он перестал выступать, поссорившись с его лидером Сектором. Теперь он сам по себе, и выживать в таком случае будет сложно. Он не состоит в клубе, а люди ищут учеников в проверенном месте. Большинство его учеников по условиям его контракта числились за Лин Куэй, и с ним осталась одна лишь Фрост, намеренно выбравшая его. Куай Лян был невероятно благодарен ей за это. — Ты не хотел бы заняться фигурным катанием? — невинно спросил он у Томаша. Перебить монополию Лин Куэй в этом городе будет сложно. Но попробовать стоит. — Нет, — Томаш виновато пожал плечами. — Прости, друг, ты же знаешь, на льду из меня никакого толку. Я пересчитаю зубами все участки твоего катка, и это вряд ли послужит тебе хорошей рекламой. Куай Лян вздохнул. Он это прекрасно знал. Этот разговор был скорее жестом отчаяния, чем деловым подходом. — А есть те, кто хотел бы? Я возьму по низкой цене. — Я поспрашиваю, но ничего не обещаю, — Томаш выглядел искренне расстроенным. Куай Лян все же продолжил тренировки с Фрост. И даже записался с ней на районное соревнование, зная, что это бессмысленно. Лин Куэй сделает все, чтобы на их выступление пришло как можно меньше людей. Его уже поставили в неудобное время, в самом конце, перед заливкой нового льда. Тем не менее, трибуны не были пустыми. Несмотря на то, что их выступление не было указано ни в одной афише, а на табло ошиблись в написании его фамилии, какие-то люди присутствовали. Куай Лян прищурился, заметив незнакомца. Тот сидел в первом ряду, что создавало у него лишь большее ощущение тревоги. И все же он выступил с максимальной самоотдачей. Он решил не вспоминать о текущих проблемах и вложиться в любимое дело. Нет разницы, если все равно его ждет поражение. И раз так, то тонуть лучше, находясь на вершине. Он позабыл обо всем, чувствуя лишь лед, движения партнера и искреннюю радость от процесса. Когда выступление закончилось, он не ожидал, что кто-то его задержит, но реальность не всегда соответствует его ожиданиям. Он не чувствовал себя расстроенным, когда судьи сказали ему с Фрост, что хотя они и выступили хорошо, для участия в дальнейших соревнованиях им необходимо состоять в спортивном клубе. Одиночек не берут. Он лишь кивнул, игнорируя довольное выражение лица Сектора, надеясь, что сам факт участия в соревновании хоть как-то поможет в будущем. Мириться с главой Лин Куэй он не собирался. Не после того, как тот позволил себе уничижительные комментарии о его отношениях с братом. Сектора это не касалось никаким боком. Он тряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания. И замер в ступоре, когда проход в узком коридоре перегородил знакомый незнакомец. На этот раз лицо его было открыто, хотя капюшон он не снял. В руках его находился букет подснежников. Куай Лян вспомнил, что хотел с Томашем пойти в лес, посмотреть на их цветение. — Прошу прощения? — он все же решил оставаться вежливым. — Вы опять меня с кем-то перепутали? Незнакомец залился краской. Казалось, он весь состоял из сплошного смущения. — Вы меня помните? — пробормотал он. — Удивительно! Ничего удивительного, мрачно подумал Куай Лян. Тебя невозможно забыть. — Драться не собираетесь? — невинно поинтересовался Куай Лян. Отчего-то он не чувствовал злости или страха, только странное любопытство. — Нет, нет, — мужчина отчаянно замотал головой. — Это было недоразумение. Я прошу прощения за то, что набросился на вас в тот день. Мой гнев не был связан с вами. Вот, — он протянул подснежники. — Я хочу сказать, что ваше выступление было прекрасным. Вы прекрасны… то есть, — он снова сбился. — Я имею в виду то, что раньше терпеть не мог фигурное катание, потому что мой недруг им занимался, но когда я впервые увидел вас — как вы столь грациозно движетесь — я потерял голову. Вот уж не думал, что это так красиво. Простите, я, наверное, слишком много говорю. Еще, небось, подумаете, что я болтун какой, — он нервно усмехнулся. На фоне того, что полгода ты молчал, с иронией подметил Куай Лян, тебя уж точно не назовешь болтуном. — Спасибо, — Куай Лян принял букет. Он ощущал себя максимально неловко. Он знал, что ему следует возмутиться, но чужое всепоглощающее смущение заставляло и его щеки гореть. Незнакомец не стоял близко, дистанция между ними была приемлемой, и все же его присутствие казалось слишком осязаемым. — Пожалуйста, не прекращайте того, что вы делаете, — незнакомец говорил тихо, но пылко. — Вы самое лучшее, что случилось со… — он снова замолчал. — Неважно, простите, — он развернулся и убежал. Буквально. Куай Лян лишь заморгал, находясь в некоторой растерянности. Вообще-то он рассчитывал на конфликт, а его возмущение и вовсе не дало о себе знать, заразившись смущением незнакомца. Даже любопытство не было утолено, ибо разговор между ними оказался слишком коротким. — Что, твой стремный поклонник наконец-то вспомнил, что умеет говорить? — Фрост нагнала его, выдувая пузырь из жвачки. И где только успела взять, они же недавно со сцены! — Ладно, хоть угадал с твоими любимыми цветами. Куай Лян промолчал. Цветы жгли руку. Он больше совершенно ничего не понимал. Конечно, он ожидал того, что незнакомец появится снова. Вот только он не предполагал, что тот подойдёт к нему напрямую на стадионе, уже на следующей тренировке. Фрост не пришла, поскольку у нее начались экзамены в выпускном классе. Но Куай Лян все равно понимал, что необходимо сохранять форму. Завидев знакомый силуэт, он напрягся. И все-таки он улыбнулся, решив, что пока мужчина не показал своих враждебных намерений, то и ему не стоит распускать шерсть дыбом. — Чем могу помочь? — спросил он. Незнакомец снова покраснел, отвел взгляд, словно его поймали на чем-то личном, но все же заговорил. — Я слышал, что вы набираете учеников. Конечно, я слишком стар, и все-таки мне интересно попробовать, каково это. Я бы хотел быть вашим учеником. Вы… позволите? Куай Лян снова моргнул, пристально взглянул на незнакомца, пытаясь прочесть его намерения. Тот сглотнул, будто прямой зрительный контакт его изрядно смутил. Куай Лян, однако, намеренно не отвел глаз, подходя почти вплотную. — И чего же вы от меня хотите? — тихо, даже вкрадчиво спросил он, наблюдая за мужчиной. — Скажите… — он помедлил, — вы связаны с Би-Ханом? Вам известно это имя? Тень мелькнула на лице мужчины. Если до того он выглядел беззащитным, смущенным и завороженным, то сейчас он подобрался, будто что-то мгновенно переменилось в нем. Он ощетинился, сталь сверкнула в глазах, кулаки его сжались. Что-то опасное чувствовалось в его позе. Выражение лица тут же стало каменным. Куай Лян изумился столь резкой метаморфозе. Он никогда не видел незнакомца таким, за исключением их первой встречи, но тогда все произошло так быстро, что он не успел вглядеться внимательно. — Би-Хан… ваш брат? — уточнил он отрывисто. Куай Лян кивнул. — Это… мой знакомый, — он покраснел. — Я… не думаю, что мы хорошо друг друга знаем. Пересекались как-то и разошлись, как в море корабли. Честно говоря, я и понятия не имел, что у него есть родной брат. Впрочем, это логично, у него же был близкий человек, о котором он говорил, что тот его бросил, — он осекся, прикусив язык. Выражение лица его было мучительным от осознания своей бестактности. Куай Лян помрачнел, испытывая неожиданно острый укол в сердце от этих слов. Ну конечно, кто бы сомневался. Ему следовало перестать неприятно удивляться всему, что связано с Би-Ханом. — Нет-нет, простите, я… — незнакомец стушевался. Он выглядел растерянным. Весь его скрытый гнев испарился. — Все в порядке, думаю, даже хорошо, что вы это сказали, — Куай Лян махнул рукой. — Значит, вы не тот, кто жаждет отомстить моему брату, пытаясь надавить на него через меня. В любом случае, это ничего не меняет. Моему брату давно все равно на меня, мы не общаемся. А я терпеть не могу, когда меня шантажируют. И если вы ищете его из-за каких-то своих обид, то вряд ли я вам чем-то смогу помочь. — Я бы никогда не стал вам угрожать… — пылко заверил мужчина. — Вы же не Би-Хан… То есть, самого Би-Хана больше нет смысла искать… это ничего не даст… я уже это понял… — он снова вздохнул. — Я правда хочу к вам записаться. Ваш брат мне неинтересен, поверьте мне. Пусть живет своей жизнью теперь, раз уж… — он снова прервал себя. — Неважно. Вы совсем не заслуживаете такого обращения, — внезапная горячность незнакомца ошеломила Куай Ляна. Он покачал головой, снова не в силах найти слова на эту внезапную вспышку эмоций. На какой-то момент воцарилось неловкое молчание. Мужчина переминался с ноги на ногу. — Би-Хан был вашим другом? — неожиданно для самого себя произнес Куай Лян, первым прерывая тишину, пока тот снова не решил внезапно сбежать. — Он бросил вас? Незнакомец посмотрел на него в изумлении, словно его поразила молния. Смущение спало, лицо побледнело. — Мы никогда не были друзьями, — выдавил он сквозь силу, мучительно. Куай Лян замер. Он чувствовал, что эта тема крайне неприятна для самого мужчины. Поэтому отступил, решив, что давить не следует. — Ладно. Вы можете записаться ко мне на тренировку. Посмотрим, что можно сделать. — Спасибо, — незнакомец улыбнулся. — Я плох на льду, но… — Для того я и нужен вам, — Куай Лян улыбнулся в ответ. — Как вас зовут? — Ханзо, — он протянул руку. — Ханзо Хасаши. — Куай Лян, — он принял протянутую ладонь. Рукопожатие у мужчины оказалось крепким. Он снова залился краской, когда их пальцы соприкоснулись. — Спасибо, — пробормотал он. — Большое спасибо за этот шанс. Куай Лян не знал, имело ли смысл принимать Ханзо к себе в ученики. Человек вел себя странно и, скорее всего, у него были непростые отношения с его старшим братом. Но, рассудив, что пока что тот не сделал ничего предосудительного, он решил дать ему шанс. В конце концов, не стоит быть предвзятым. Мужчина мог действительно заинтересоваться фигурным катанием в первую очередь. Воспоминания о Би-Хане вызывали горечь. Они рано потеряли родителей, и Би-Хан, как старший сын, достигнувший совершеннолетия, стал его опекуном. По сути, он был для него больше, чем братом, — он был ему почти как отец. Би-Хан заботился о нем, работал усердно, чтобы у них было что поесть, чем оплатить счета, поощрял интерес Куай Ляна к учебе. Они оба продолжали дело родителей, бывших фигуристами. И выступали для Лин Куэй. Это были самые счастливые годы. Казалось, их единство ничто не могло разрушить. Однако он фатально ошибался. Все было хорошо, пока Куай Лян не сказал брату о том, куда собирается поступать. Это был перспективный институт криогеники, и Куай Лян надеялся, что брат его поймет. Би-Хан был не против его учебы, тем более, что Куай Лян смог получить грант, но проблема заключалась в том, что университет находился в другой стране. Они впервые поссорились так сильно. — Я делал для тебя все, я отказывал себе во всем ради тебя, а ты теперь так со мной поступаешь? Оставляешь меня одного? Вот, значит, какова твоя благодарность? Как бы Куай Лян ни пытался убедить брата, что это не так, что его образование принесет им в будущем успех, что он не отрекается от семьи, что он обязательно вернется, все оказалось тщетно. Брат с ним не разговаривал все оставшиеся месяцы до отъезда, заявив лишь одно — «делай, что хочешь, мне все равно». И Куай Лян поехал с тяжелым сердцем. Он надеялся, что Би-Хан смягчится и привыкнет, что у них получится помириться. Учиться было сложно, но интересно. Однако по итогу отношения с братом становились все хуже. Тот совершенно перестал делиться личным, хотя по-прежнему проявлял заботу, и когда Куай Лян получил серьезный химический ожог на одном эксперименте, Би-Хан сделал все, чтобы оплатить его операцию, хотя сумма была для них обоих неподъемная. Когда на третьем году обучения Куай Лян узнал, что Би-Хан попал в больницу из-за проблем с преступниками, то бросил все и приехал. Потому что они были семьей, и не было ничего важнее. Только вот это не заставило брата оттаять. Он лишь закатывал глаза, отпуская язвительные ремарки. Общаться без сарказма он уже не мог. Брат отталкивал его колкостями, и Куай Лян порой сам взрывался в ответ. Проблемы с преступным миром заняли еще год. Он разбирался с полицией, познакомившись с Томашем, независимым журналистом, который помог ему собрать достаточно доказательств, чтобы не только припугнуть криминальный клан, но и засадить тех, кто им угрожал, за решетку далеко и надолго. А после его письмо о просьбе восстановиться после отчисления отклонили, ибо он уехал в самый разгар участия в крупном научном проекте. Он подвел всех, когда сорвался так внезапно. А ведь это был его редкий шанс, который даровали именно ему. Он это знал. Все последствия были ожидаемы и справедливы. Все это больше не имело никакого смысла. Би-Хан разругался с ним окончательно, заявив, что он бы сам справился, и нечего было приезжать, да еще и подключать чужаков, что было совсем неправильно по отношению к Томашу, который самоотверженно помогал им обоим. Он теперь лишился и учебы, и связи с братом. Оставалось лишь вернуться к истокам — фигурному катанию. Но Куай Лян нашел спасение здесь. — На следующий день Ханзо пришел даже раньше, чем они договаривались. Он опустил глаза в пол, выражая смирение и готовность слушать. — Вы умеете кататься на коньках? — спросил Куай Лян. — Да, мы с подругой часто посещали каток, — взгляд его погрустнел. Куай Лян отметил это у себя в голове. Не общаются? Случилась размолвка? Он слегка поморщился, осознав, что по привычке слишком гиперсфокусирован на Ханзо. Угрозы тот не представляет, Куай Лян это понял. Поэтому нет смысла больше сканировать каждую мелочь, связанную с ним. — Нам необходимо начать с растяжки. Вы явно владеете каким-то боевым искусством, если судить по вашему телосложению и пластике ваших движений. — Да, я и вправду занимался каратэ, но это было несколько лет назад. Мы с подругой ходили в свободные после работы вечера, — он снова опустил взгляд. — Прекрасно, значит, вам будет легче. Ханзо оказался хорошим учеником, пусть и никогда не занимался фигурным катанием. Впрочем, на первый урок пока достаточно было растяжки и умения держаться на льду. Куай Лян лично проследил за каждым его движением, закрепил протекторы на локтях и коленях, чтобы защитить от ушибов. Изначально Ханзо споткнулся, и Куай Лян моментально поймал его, схватив за руки. Он снова стал свидетелем чужого смущения. — Простите, я… — казалось, он задыхался от волнения. — Ничего страшного, — Куай Лян улыбнулся, пытаясь приободрить. — Ошибки совершают все, это неизбежно. Но я всегда готов вас подхватить. — Спасибо, — Ханзо опустил голову. — Это многое для меня значит. Ханзо оказался внимательным и старательным учеником. Делал все, что Куай Лян говорил. Казалось, он впитывал каждое его слово. И все же его намерения оставались непонятными. Он продолжал дико смущаться, когда между ними происходил даже мимолетный физический контакт, и Куай Лян предполагал, что, быть может, дело в боязни прикосновений, однако Ханзо, заслышав это предположение, в итоге и вовсе впал в смятение, горячо повторяя, что это не так, и он совсем не страдает гаптофобией. Куай Лян и вправду не понимал, почему так зациклился на его эмоциях, но, возможно, дело в том, что чужой пример всегда заразителен. Он и сам ощущал неловкость, подходя ближе, хотя профессиональная выучка брала верх с легкостью. И все же что-то электризующее появлялось в воздухе, когда он замечал чужую реакцию. Он старался об этом не думать, но сложно было это сделать, когда Ханзо так ярко выражал свое волнение. — Погоди-погоди, ты всерьез взял в ученики человека, которого подозревал в полугодовой слежке? — Томаш поперхнулся кофе. Выражение лица его было чересчур говорящим. — Куай Лян, порой я начинаю думать, что инстинкт самосохранения у тебя смотался в пожизненный отпуск. Обалдеть можно! — А что такого? — он пожал плечами. — Физического вреда не причинил, с бандитами не связан. А так я могу контролировать его намерения, узнать больше информации. Все предельно логично. Томаш лишь покачал головой, явно не убежденный. Для него поведение Куай Ляна выглядело иррациональным. Впрочем, Куай Лян не собирался ничего доказывать. Дни проходили неспешно. Гиперреалистичные, отчетливые, точные. Вернулась Фрост после окончания экзаменов. Ее тандем с Ханзо оказался неплохим. Куай Лян учил обоих, чередуя как и уроки наедине, так и вместе. У них был кардинально разный уровень, и все же взаимодействие с кем-то другим, определенно, было нужно им обоим. Фрост в первый день лишь закатила глаза, увидев Ханзо, и сказала, что Куай Лян под стать своему поклоннику, такой же странный. — Вы стоите друг друга, — она шутила, но Куай Лян отчего-то смутился. Обычно он не воспринимал всерьез ее язвительные ремарки, привыкнув к ее характеру, поэтому решил и здесь просто пропустить все мимо ушей. В какой-то степени он начал находить успокоение в этих уроках. Несмотря на проблемы, на завуалированные угрозы со стороны Сектора превратить его карьеру в пепел, если он не вернется по-хорошему, на выматывающее противостояние с Лин Куэй, эти тихие часы были его отдохновением. Он мог учить других тому, чем жил сам. С детства. Он был способен находить порядок даже в самом ненадежном месте. Ведь что может быть лучше, чем покорить хаос скользкого льда? Где любое движение может привести к падению. Но Куай Лян мог обернуть падение в танец. Подчинить контролю собственное тело. Познать его безграничные возможности. И лучше всего было видеть то, как твою любовь к движению, к красоте, к жизни разделяют ученики. Фрост всегда оставалась лучшей его ученицей. Когда она выходила на лед, глаза ее горели от счастья. Выражение лица переставало быть едким, ехидным, прозрачно-голубые глаза, столь схожие со льдом, сияли от восторга. Куай Лян считал ее сокровищем. Девушка-подросток была необычайно, невероятно талантлива и одарена. Он говорил ей об этом прямо, и его радовало, когда Фрост улыбалась на похвалу привычной кривой усмешкой. Искренней и теплой. Она не могла сладить со многими тренерами. Но Куай Лян со своим терпеливым и мягким подходом смог дать ей необходимое пространство. Ханзо, в отличие от Фрост, на льду был более деревянным. Но это и неудивительно. Фигурному катанию не зря начинают учить с самого детства. Уже чудо то, что Ханзо многое мог, пусть и не сразу, через упорство. Куай Лян невольно восхищался его умением не опускать руки после того, как прием не получался снова и снова. Ханзо лишь сосредоточенно сжимал руки в кулаки и повторял. Пока не достигал результата. — Многим нелегко дается принять то, что прием получится не сразу, а после ряда трудных и выматывающих попыток. Вы, однако, очень дисциплинированы и внимательны. Не впадаете в огорчение или злость, а продолжаете с огнем в глазах. Этот навык — то, чему мне приходилось учиться с трудом. Я искренне восхищаюсь вами, Ханзо. Ханзо снова краснел, принимая похвалу. Его улыбка была почти очаровательной. Куай Лян замечал, что ему интересно наблюдать за мужчиной. Поскольку тот был словно соткан из противоречий. Он оказался не таким застенчивым в жизни, как Куай Лян ожидал. Ханзо работал барменом, и однажды, когда Куай Лян принял его негласное приглашение зайти и выпить стакан чего-нибудь в качестве подарка от него, произошло то, что заставило его радикально поменять мнение о характере ученика. Компания пьяных вторглась в помещение. Они вели себя развязно и нагло, требовали выпивки, пытались лезть к остальным посетителям. Охранник не торопился вмешиваться, опасаясь, что его просто задавят числом. Куай Лян оставался настороже. Он не собирался приступать к насилию первым, лишь только если кто-то из них переступит грань — сломает что-то, ввяжется в драку или начнет агрессивно и физически приставать к другим. Пока они просто сильно шумели, действуя на нервы всем окружающим. Куай Лян потягивал свой безалкогольный коктейль, с любопытством наблюдая за Ханзо. Тот нервничал, когда делал для него напиток, и Куай Лян считал, что ученик волновался зря. Напиток вышел превосходным. Нотки мяты вплетались в сладость вишни, а терпкость пряностей обогащала вкус. Он даже хотел попросить его рецепт. В рабочей сфере Ханзо был совсем иным. Спокойным, уверенным. Он не улыбался открыто, как другие бармены. Но создавал вокруг себя ауру надежности. Будто ему можно доверить все, и это останется только между вами. Куай Лян и сам не понимал, почему у него сложилось такое впечатление. Он осознавал, что бармены, с которыми можно поговорить по душам, лишь отражение стереотипов, которых он набрался из массовой культуры. Ведь на практике он почти не посещал бары, никогда не разговаривал по душам с незнакомцами и вряд ли стал бы в здравом уме делиться чем-то откровенным даже со знакомыми. И все же что-то в Ханзо упорно навевало на подобные ассоциации. Куай Лян любовался движениями Ханзо, тем, как он смешивает напитки, ловко, скоро, и сопоставлял с его движениями на льду. Какая-то хищная грация ощущалась в его теле. Он знал, что его пристальный взгляд может смутить ученика, и все же отчего-то оторваться не мог. Он никогда не был тем, кто стремился соблюдать негласные правила поведения в обществе, хотя и стремился оставаться безукоризненно вежливым. Однако сейчас возникало смутное понимание того, что так смотреть все-таки не стоит. Знакомые и приятели так друг на друга не глядят. Но он все равно продолжал внимательно наблюдать. Ханзо явно чувствовал его взгляд, потому что порой оглядывался, и в его ответном взоре Куай Лян читал смесь тревоги и волнения. Куай Лян осознавал, что ведет себя эгоистично, поскольку смущать и без того стеснительного человека было за гранью. Но странное ощущение притяжения, влечения мелькало в разуме, чувствовалось в теле — в руках, в мышцах живота, в груди. Он не понимал, что с ним происходит. Знал лишь, что ему приятно наблюдать за Ханзо. Можно было бы списать это на алкоголь, если бы только он хоть когда-то за жизнь взял в рот хоть каплю спиртного. Но увы, тренировки и принципы не позволяли ему этого сделать. Ханзо на этот раз заплел волосы в косу, что странным образом шло ему. Куай Ляну хотелось расплести ее, чтобы заплести заново. Он с некоторым смущением осознал, что его навязчивая паранойя теперь переходит в непонятное физическое влечение. Неуместное совершенно. Никаких поводов для его возникновения не было. Впрочем, Куай Лян равнодушно относился к такого рода желаниям. Они пройдут, схлынут. А он не верил в романтику. Он не хотел следовать инстинктам. Страх одиночества, желание бессмертия через связь. Все это не имело значения. Он не ищет контакта. Ханзо подошел к нему, с беспокойством вглядываясь в его лицо. — Вам нравится здесь? — Думаю, в этой обстановке мы вполне можем общаться на «ты», — Куай Лян улыбнулся ему. — Так что, никаких «вы», Ханзо, — протянул он намеренно и улыбнулся снова. Мужчина ожидаемо опустил глаза. — А насчет твоего вопроса… что ж, мне здесь нравится, — не считая пьяной компании, но это предсказуемо и подвергается корректировке, добавил он про себя. — Спасибо, что пригласил. Мой друг Томаш сейчас в отъезде, а вечера могут быть чертовски скучными. Хотя… — он сам смутился, подумав, не кажется ли это слишком глупым. Обычно он всегда умел развлечь себя, ему никогда не было скучно наедине с собой. И приглашение Ханзо он принял потому что… Он явно хотел спихнуть это на скуку, но причина заключалась в банальном любопытстве. Как тот живет, как выглядит в иной обстановке, не на льду или в амплуа загадочного наблюдателя. — Я искренне рад, что вы… ты, — поправился Ханзо, — пришел. Спасибо тебе большое, — он снова покраснел. Куай Лян улыбнулся более открыто, ощущая странное тепло в груди. Ему нравилось наблюдать за Ханзо. Вот только у пьяной компании, служившей раздражающим фоном, были свои намерения. — Эй, тренер-неудачник, что ты делаешь в баре? Не пил бы — не вылетел из Лин Куэй, — крикнул один забулдыга и захохотал, довольный комментарием и собственным остроумием, как он его понимал. Куай Лян лишь поморщился, отпил из стакана и усмехнулся. Абсурдность обвинения и шок от того, что его узнали, заставили его подавить смешок. Он решил это проигнорировать, ибо слова эти были настолько дурацкими, что просто не способны были его задеть. Он уже хотел отпустить колкость Ханзо на эту тему, решив, что они вместе посмеются над нелепостью ситуации, но у Ханзо были свои планы. — Что ты сказал? — его голос был низким и угрожающим. — Повтори. Куай Лян с некоторым изумлением уставился на Ханзо. Он не ожидал увидеть такой реакции. Ханзо подобрался, словно пантера, готовящаяся к прыжку. Лидер компании встал, резко пнув стул. — То, что тренер неудачник, — заухмылялся он. — А что? Тебе за него обидно? Фанат Тундры? Или Саб-Зиро? Куай Лян вздрогнул, услышав кодовые имена, данные им с братом в Лин Куэй. До своего ухода он выступал в образе Саб-Зиро — им был его брат до разрыва с клубом. — Этот тренер не настоящий Саб-Зиро! — усмехнулся кто-то из них. — Сектор изгнал неудачника. И каковы были шансы наткнуться на знакомых Сектора в случайном баре? Не нулевые, учитывая, что их город не являлся каким-то крупным мегаполисом, скорее уж наоборот. Куай Лян вздохнул с досадой. Он так хотел не думать о Лин Куэй. — Ты заплатишь за свои оскорбления, — прошипел Ханзо. — И за ущерб имущества тоже. — Да ладно, дружище, лучше принеси нам выпить, — засмеялся кто-то. — Ты же даже не охранник. Куай Лян оглянулся и увидел, что охранник пытается спрятаться за барную стойку. И стоило устраиваться на работу, если ты не собираешься ее выполнять? — Последнее предупреждение — извинись перед ним или я выставлю вас всех отсюда, — глаза Ханзо горели решительным огнем. — Вот что я об этом думаю, приятель. Убери это и знай свое место, — главарь небрежным движением смахнул бутылку с виски на пол. Она разбилась с оглушительным звоном. Куай Лян встал, сжимая кулаки. Дело выходило за грань допустимого. Пора было вмешаться, чтобы никто не пострадал. Эти люди явно собирались устроить погром, считая, что для них это останется безнаказанным. Он не хотел, чтобы Ханзо имел с ними дело. Это было опасным для него. Однако Ханзо оказался быстрее. Он был одновременно и тенью, и вихрем пламени. С неожиданной скоростью он бросился на главаря, ударив в солнечное сплетение. Его дружки уверенно схватились за бутылки, но Ханзо выбил их из их рук, нанося точные и болезненные удары по коленным чашечкам, кадыкам, запястьям и грудным клеткам. Выражение его лица было мрачно-сосредоточенным. Казалось, он просчитывал каждое движение, а не участвовал в опасном бою с явными бандитами. Куай Лян в восхищении покачал головой, однако тут же опомнился и вступил в драку, перепрыгнув через стол. Ханзо без помощи он не оставит. Пьянчуги оказались средними противниками. Будь они потрезвее, и все бы для них с Ханзо закончилось плачевно. Однако удары их не были просчитаны, они мазали и действовали хаотично, толпясь и мешая скорее друг другу размахами кулаков, чем попадая по ним. Оно и неудивительно, сложно драться, когда координация движений запутана алкоголем. — Если меня выгнали из Лин Куэй за пьянку, то вам, боюсь, и она не поможет, — усмехнулся он, отправив в нокаут последнего оппонента. Посетители разбежались, охранник куда-то исчез. Разбитые бутылки, посуда и опрокинутые барные стулья довершали не самую приглядную картину царившего недавно буйства. Куай Лян покачал головой. Он не на такое времяпровождение рассчитывал, принимая приглашение застенчивого ученика посетить бар, в котором тот работает. Ханзо выцепил взглядом одного из компании, пытающегося отползти к двери. — Стой, — сурово сказал он. — Кто платить будет? Тот уставился на бармена мутным взглядом. Но, к величайшему изумлению Куай Ляна, послушно отсчитал купюры. — Вот, должно покрыть посуду и прочий ущерб. Только не вызывай копов, мужик, по-братски прошу. Сектор нас по головке не погладит за то, что мы не только ввязались в драку с тренером, которого он рассчитывает вернуть в клуб, да еще и проиграли в этой драке. Они остались одни. Бар был тихим. Приглушенный свет ламп создавал интимную обстановку. Куай Лян повернулся к Ханзо. Тот, кто еще недавно жестко подрался с посетителями за грубость, кто твердо потребовал возмещения, снова стал тем, кто сходит с ума от смущения. — Прости, я… — Ханзо нервно потер шею. — Прости за это безобразие, пожалуйста. Я не думал, что сегодня случится что-то подобное. Обычно четверги тихие. Мне очень жаль, что ты это видел… — Ханзо, — тихо прошептал Куай Лян. — У тебя кровь на щеке. Кровоподтек на скуле был слишком ярким. Куай Лян испытывал беспокойство за ученика. Он не хотел, чтобы тот пострадал. — Пустяки, я… — он отмахнулся, но Куай Лян схватил его за локоть. Тот замер, словно превратившись в статую. Лишь горящие огнем глаза и учащенное дыхание выдавали его человечность. Куай Лян ощутил, как его обожгло пламя. Он никогда не испытывал такого сильного желания и влечения, как сейчас. И это сбивало с толку. Что с ним творится? Это из-за драки? Он знал, что в любом случае не пойдёт у эмоций на поводу. — Спокойно… — его пальцы огладили кожу запястья. — Позволь мне позаботиться о тебе. Ему и вправду этого хотелось. Ханзо зачарованно кивнул. Куай Лян быстро нашел аптечку, обработал несколько царапин и ранок на руках и щеке, проверил, не попали ли осколки. Но, к счастью, порезы не были глубокими. И все же что-то сжималось в его груди. — Может быть, отправимся в больницу? — спросил он. Однако Ханзо молча покачал головой. — Уверен? — надавил Куай Лян. — Да, — Ханзо улыбнулся. — Все заживет быстро. Это не первый раз… В детдоме бывали драки похуже, — он испуганно замер, словно проговорившись о лишнем. — Мне очень жаль, — Куай Лян сжал его плечо крепче. Он отчасти понимал Ханзо, ибо сам лишился родителей. Но у него был Би-Хан, и он помнил свою семью. А Ханзо и этого был лишен. Ханзо казался испуганным. Словно чужое сочувствие было тем, что обжигало его. Он не отстранился, но замер, будто дикий зверек. Куай Лян вновь ощутил боль в груди. Это не было похоже на жалость. Или все же это являлось жалостью? Он не знал, что может испытывать настолько болезненную эмпатию к человеку, который не был ему близок. Он не помнил, чтобы и к друзьям ощущал что-то подобное. Он никогда не переживал так сильно за кого-то. — Прости, я… — Куай Лян отстранился. Отчего-то его собственный голос был тихим и неуверенным. Он не знал, за что извиняется. Однако Ханзо покачал головой. — Нет-нет, я… — он схватил его за руку. — Пожалуйста, не нужно… все нормально… Я… спасибо тебе… Куай Лян улыбнулся, рассеянно и искренне. Он совершенно не понимал, почему Ханзо благодарит его. Но он знал, что должен помочь с бардаком. Поэтому он раздобыл щетки, сгреб разбитое стекло в одну кучу и вынес в мусорный контейнер. Ханзо суетился рядом, поднимая стулья, протирая полы от разлитого алкоголя. Запах казался одуряющим, потому они еще долго проветривали помещение, выйдя на улицу. — Насколько серьёзные проблемы у тебя могут быть с начальством из-за произошедшей драки? — тихо спросил он у Ханзо. Тот выглядел растерянным, словно не понимал, почему Куай Ляна это вообще волнует. — Баров здесь много, найти работу не проблема. К тому же я не боюсь даже скандальных заведений, а это считается таковым. Не думаю, что лишусь работы из-за этого. Кто будет терпеть завсегдатаев, кроме меня? Разве что придётся отработать пару лишних смен. Но это не то, о чем тебе стоило бы переживать. Я все улажу. Куай Лян задумался. У него были некоторые сбережения, пусть и сейчас с учениками было сложно, поэтому он решил предложить Ханзо свою помощь. А заодно и предложил переночевать у него. Он слишком хорошо знал, насколько проблемно то, когда не самые честные граждане преследуют по пятам. Потому хотел защитить Ханзо. Вдвоем им будет проще. Ханзо долго отнекивался, но Куай Лян был настойчив. Поэтому в итоге они оказались у него на кухне. И кто из нас двоих здесь навязчивый преследователь, подумал он про себя, когда налил Ханзо чашку чая. Тот вел себя робко и осторожно. — Я могу постелить тебе в своей комнате, а сам посплю на диване на кухне. В конце концов, это я тебя пригласил, — он зевнул, прикрывая рот рукой. — Комната Томаша — его личная вотчина, поэтому ее не предлагаю. — Я посплю на диване, нет резона утруждаться, — Ханзо даже поднялся со стола, не допив свой чай. Куай Лян дернулся, из-за сонливости понимая, что сейчас его ведет не туда, и схватил Ханзо за руки. — Нет, пожалуйста, не беспокойся. Я и сам часто ночую на диване, для меня никакой разницы, — пробормотал он. — Ладно, — Ханзо опустил взгляд. А затем совершил то, чего Куай Лян от него совсем не ожидал. Щеки Ханзо раскраснелись пуще прежнего, глаза сверкали. Он выглядел одновременно и неуверенным, и желающим совершить что-то, пока сохраняется решимость. Ханзо отпустил одну его руку и коснулся ладонью его лица. — Ты… — он провел ласково пальцем по скуле Куай Ляна. — Очень мне нравишься. Ты… так красив, так добр, так прекрасен, — его шепот обволакивал подобно тягучему меду. Куай Лян знал, что должен отстраниться, прежде чем сделает что-то глупое. Ханзо вряд ли имел в виду что-то большее, чем восхищение им как мастером и человеком. Он не должен принимать желаемое за действительное. Впрочем, с каких это пор это стало желаемо? Он резко выдохнул, готовый отступить на шаг, но вместо этого его руки обхватили Ханзо за талию и притянули ближе, заключая в объятия. Все в нем вспыхнуло от контакта. Он снова ощутил, как учащается сердцебиение, а дыхание частое, будто он только с тренировки. Он привлек ближе, ладони скользили по спине. — Ханзо, — выдохнул он мучительно. — Ты тоже мне нравишься. Это было ошибкой. Он не должен обнимать своего ученика. Не таким образом. Но это было слишком приятно. Он слишком давно не прикасался ни к кому с нежностью, с радостью контакта. Он так хотел почувствовать тепло эмоциональной и физической связи. Но мысль, холодная как лед, пронзила его нервы, отрезвляя его тоску. Он не собирался утешать свое одиночество искренним восхищением другого человека. Он не был влюблен в Ханзо и никогда не влюбится ни в кого в принципе. Он не имел права желать целовать или обнимать так долго того, к кому не испытывает романтических чувств. Поэтому он отстранился, испытывая легкое сожаление. — Пойдем отдыхать, — проговорил он тихо. — Сегодня был тяжёлый день. Ханзо смотрел на него странно. Губы были приоткрыты, зрачки расширены. Он моргнул, неохотно отпуская его. — Конечно, — голос его был слегка хриплым. — Я сделаю все, что ты скажешь. Куай Лян этого не ожидал, но присутствие Ханзо в его доме совсем не казалось ему чуждым. Он засыпал на скрипучем диване со спокойной душой, полностью доверяя этому человеку, зная, что тот не причинит ему вреда. И в последующие дни сложилось так, что они стали проводить много времени вместе. Уроки, разучивание фигур, скольжение, выполнение заданий. Они хотели снова выступить втроем на районном соревновании, теперь как небольшой клуб, зарегистрировавшись под названием «Ниже нуля». Имя было выбрано как напоминание о брате, пусть тот больше и не общался с ним, считая, что своим вмешательством в его проблемы Куай Лян тогда нанес ему несмываемое оскорбление. Фрост отметила, что более дурацкого названия она в жизни не слышала, но готовилась к соревнованиям с пылким энтузиазмом, надеясь превзойти всех. Куай Лян с радостью замечал, как Ханзо становится лучше в фигурном катании, а его движения — все более уверенными и изящными. Это заставляло его испытывать гордость и надежду на то, что все действительно изменится к лучшему в его жизни со временем. Он нашел подработку в каком-то кафе и пока держался на плаву, совмещая с уроками. Вечерами он приходил в бар Ханзо. Изначально из опасения, что те пьянчуги вернутся отомстить. Позже из желания увидеть друга. Куай Лян уже мог признаться хотя бы себе, что начал видеть в Ханзо друга. А дальше вполне естественным казалось то, что они проводили ночи вместе. Смотрели фильмы и сериалы, болтали на кухне, прежде чем разойтись на сон по соседним комнатам. Не имело смысла отправлять Ханзо домой так поздно. Городок у них маленький, небезопасный. Куай Лян эгоистично хотел, чтобы Ханзо задержался у него. А Ханзо никогда ему не отказывал. Он и сам не знал, почему полностью погрузился в это общение, с головой бросившись в омут новой дружбы, забыв обо всем. Просто с Ханзо было невероятно тепло. Тот слушал про криогенику внимательно, старался разобраться в деталях. И это был первый человек на его памяти, кто столь трепетно внимал ему, запоминая каждое слово. А Куай Лян с интересом выслушивал различные истории, произошедшие с Ханзо за всю его жизнь. Тот как-то проходил границу через одно государство в другое пешком, не отмечаясь. Куай Лян спрашивал, зачем, но тогда Ханзо сказал лишь, что пытался найти одного человека, не желая давать ему понять о том, что тот его ищет. Возможно, подобное могло бы напугать. В конце концов, Ханзо по многим параметрам мог бы показаться подозрительным, начиная с их знакомства. Однако Куай Лян отчего-то иррационально и слепо доверял ему. Была ли тому виной драка, которую они разделили, или полная невозможность Ханзо скрыть свои эмоции? Куай Лян не знал. Он лишь чувствовал, что этот человек никогда не причинит ему вреда. Это понимание жило в его груди, уверенное и спокойное, теплое, словно лучи, исходящие от солнца. Вероятно, Куай Лян и вправду сошел с ума, доверяя человеку, который мог быть связан с преступным миром, о прошлом которого ему ничего не было известно, и который недвусмысленно следил за ним добрые полгода. И все же отчего-то он позволял ему быть рядом, в его личном пространстве, а порой и сам случайно засыпал у него на груди, когда они задерживались допоздна. — Если бы я верил в мистику, я бы подумал, что меня приворожили, — пробормотал он себе в зеркало. — Иначе это объяснить просто невозможно. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с силами. Ханзо ждал его в его комнате, а Куай Лян отчаянно хлопал себя по щекам, обжигаясь ледяной водой. Что он делает? Зачем он пытается успокоиться? Они никуда не пойдут. Просто посмотрят фильм. Ничего не произошло. Но когда Ханзо буквально недавно обнял его, так непринуждённо, будто это естественно, то Куай Лян ощутил, что пропал. Что он делает? Что он делает? Что он делает? В его объятиях он тонул. Он никогда не испытывал чего-то более сладостного и мучительного одновременно. Это уже нельзя было расценить как случайность или влияние эмоционального момента. Ханзо обнял его, потому что хотел и посчитал, что Куай Лян его не оттолкнет. И его расчеты оказались верны, потому что он сам прильнул к другу, дрожа от чего-то невыразимого, тревожного и незнакомого. Почему? Почему? Почему? Он снова умыл лицо ледяной водой. Нужно идти, иначе Ханзо будет беспокоиться. Его скулы розовели в белом свете лампы. Лихорадочный взгляд, сердце, бьющееся в горле. Почему он это делает? Почему он это чувствует? Он на ватных ногах прошел в свою комнату — собственное место успокоения, там, где он чувствовал, что находится в убежище. Когда он переступал порог собственного дома, он ощущал, что может выдохнуть, спрятаться. Однако сейчас все казалось другим. Чужим. Гиперреальным. Он не смел взглянуть на Ханзо, чье присутствие внезапно показалось ему слишком осязаемым. Он как будто мог увидеть наяву золотистые электрические цепи, ведущие от его тела к нему. Он поднял голову, облизнул пересохшие губы, отмечая золотистые крапинки в карих глазах. Необычный цвет. Он никогда не видел таких глаз. Ханзо встал с кровати, подошел к нему. Его ладони коснулись локтей Куай Ляна. Взор его глаз был мягким, обеспокоенным. — Что с тобой? — голос его гипнотизировал. — Все хорошо? Ты плохо себя чувствуешь? Куай Лян лишь беспомощно смотрел, не в силах объяснить своих порывов даже себе. Столько нежности было в тоне, столько доброты. Он не мог ничего с собой поделать, не мог с этим справиться. Он покачал головой, а затем прижался к нему, заключая в объятия. Он не знал, для чего это делает. В конце концов, он наоборот боялся его близкого присутствия. Что-то странное происходило с ним. — Куай Лян, — тихо проговорил Ханзо, его руки легли на спину. Обнимать его было так правильно. Он подавил всхлип, осознав, насколько давно он не прикасался так ни к кому. Настолько давно, что почти никогда. Брат обнимал его в детстве, когда им было холодно по ночам, когда кошмары мучали его, или отец кричал на него, хватаясь за ремень. Би-Хан не боялся отца, отвечая колкостями на его выпады. А младший сын молчал, замирая на месте. И это делало все хуже. Отец хотел, чтобы его сыновья были сильными и не боялись ничего. Би-Хан проявлял смелость. Куай Лян же был трусом. За что презирал себя сам. Он не пытался постоять за себя, когда его вещи пачкали в чернилах. Он молча смотрел, как его коньки забрасывали на провода или топили в озере. Би-Хан заступался за него, но он сам не говорил всего. Брат злился, что младший не пытался дать отпор. А Куай Лян не мог объяснить даже себе, почему он впадал в ступор, почему надеялся на то, что если он будет тихим, то обидчики отстанут. Это никогда не работало. Они придирались ко всему. Слишком аккуратно ходишь, в собственноручно выглаженной белоснежной рубашке. Ее нужно испачкать. Его взгляд слишком отрешенный. Значит, нужно дернуть за волосы. Он хорошо учится. Это отличный повод для того, чтобы сломать все его ручки, пока он отойдет на перемене. Куай Лян осознал, что брат был прав. С годами он научился огрызаться в ответ, язвить, бить. Но всегда это давалось ему с трудом. Ему просто хотелось, чтобы его никто не трогал. Наиболее счастливым он чувствовал себя лишь в те часы, когда занимался фигурным катанием или же изучал физику. Все подчинялось определенному порядку. Вселенная была красива и точна. И это завораживало его. Ему хотелось жить ради того, чтобы разгадать все тайны. А сейчас он утопал в хаосе. Детерминированный хаос правил миром. Или, может, миром владеет случайность? Невозможно предсказать все точно. На фундаментальном уровне царит вероятность, случай. Это свойство всей Вселенной. Очень многое могло пойти не так в упорядоченной системе. Отклонения на начальных условиях создают запутанные траектории с течением времени. И его чувства к Ханзо… Что-то пошло не так. Однажды что-то пошло не так. Переменные создали самую настоящую бабочку на графике его намерений. Когда-то давно. Или недавно. Он не понимал. Он не мог разобраться. Когда он оказался заражен этой искрой? Почему так вышло? Как теперь быть, если его тело уже химически перестроилось? Настроилось гормонально на другого человека, изменилось безвозвратно? Эндорфины, окситоцин, дофамин. Он ждет встреч с ним. Он думает о нем. Его тело откликается полностью. В мозгу поселилась зависимость. Стоит лишь подумать, прикоснуться, увидеть. Он слаб перед ним. Абсолютно. Он уткнулся носом в его шею, теряя уверенность в себе. Он чувствовал ужас перед силой и неконтролируемой энергией этого чувства. Однако в то же время и успокоение. Странное, неестественное. Ханзо несмело провел рукой по его спине. Его движения казались неуклюжими, будто он тоже сотни лет ни к кому не прикасался, не проявлял нежность и разучился это делать, а может, никогда и не умел. Куай Лян замер, услышав гулкое сердцебиение Ханзо. Сердце должно биться и никогда не останавливается. Это источник автоколебаний. Оно не может остановиться даже на секунду. Иначе человек умрет. Сердце никогда не отдыхает. А теперь его собственное сердце запульсировало в бешеном ритме. Частота повысилась. Все из-за другого человека. Того, кого он не знал всего год назад. Это вызывало почти детское удивление. Он крепче сцепил руки за чужой спиной. Он больше не боролся с этим. Он принимал. Он доверял, понимая, что если Ханзо отвергнет его, то канал, возникший между их сердцами, разорвется, будет жестоко кровоточить и никогда не заживет. Эта связь была слишком хрупка. Ничего, прошептал мысленно Куай Лян. Я буду надеяться, что этого не случится. Это все, что я могу. Я больше не способен разорвать эту связь. Фильм в тот вечер они так и не посмотрели. И впервые заснули в одной комнате вместе, не по причине того, что задержались по времени. — Куай Лян настолько привык к тому, что они с Ханзо проводят время вместе у него, что по сути и позабыл о том, когда это было не так. Томаш по своему обыкновению проводил несколько месяцев в другой стране, на этот раз уехав на родину, к многочисленным родственникам. Куай Лян осознавал, что придётся обсудить визиты Ханзо с другом, возможно, получится собрать общую компанию. Впрочем, ночей вдвоем это не заменит. Ему нравились тихие разговоры с Ханзо, интимная атмосфера совместных вечеров. — Эй, Ханзо, мне сегодня наконец-то привезли свежие трупы, — бледный высокий мужчина с татуировками на черепе, похожий на гота, радостно подмигнул Ханзо. Тот лишь мрачно кивнул. Куай Лян озадаченно покосился на друга. Ханзо налил стопку виски и отодвинул посетителю. Когда «гот» отошел к другому мужчине, с которым пришел выпить, Ханзо шепотом объяснил: — Куан Чи — патологоанатом. Любит свою работу, как ты мог догадаться. А это Шанг Цунг, его коллега, хирург. Куай Лян задумчиво наблюдал за ними. Оба вели себя тихо, много не пили, обсуждая что-то по медицине. И все же он не стал к ним подходить. Что-то в нем протестовало, отчего-то он не доверял этим людям. — Все хорошо, никто в этом баре не посмеет обидеть тебя, — Ханзо коснулся его ладони. Куай Лян ощутил стыд, подумав, как легко читается его настороженность. И все же руки не отвел, наоборот, погладил пальцы и отстранился, не желая мешать его работе. После подработки он чувствовал скорейшее желание забрать Ханзо и уснуть рядом с ним. Но им пришлось задержаться. Когда они ушли, было глубоко за три часа ночи. Улицы казались пустынны. Ветер катил целлофановый пакет по асфальту. Некоторые яркие звезды поблескивали на ночном небе. Ханзо осторожно взял его за руку. Куай Лян посмотрел на него. Его пальцы слабо сжали в ответ чужую ладонь. Он едва дышал от волнения. Ханзо не смотрел на него, его лицо при голубоватом свете фонарей казалось бесстрастным. Интересно, могут ли они встретить сейчас Би-Хана, бродя вот так по улицам? Мысль показалась слишком внезапной. Он не видел брата больше восьми месяцев точно, если не больше. Только слышал обрывочные слухи. Впрочем, сейчас ему не хотелось о нем вспоминать. Если брат захочет общения, он всегда знает, где его найти. Все просто. Если он не приходит, значит, не нуждается и не хочет. Нет смысла искать другие варианты. Он жив, и это главное. Когда они добрались до дома, за окном начало светлеть. Благо, что завтра не было необходимости куда-то идти. И это ощущалось благословением. Куай расстелил кровать, притянул Ханзо к себе. Он хотел почувствовать его тепло, не в силах впитать его в себя, испытывая счастье из-за того, что тот рядом, так близко. Он прислонился лбом к его лбу, закрыл глаза. Никогда прежде он не ощущал такого спокойствия и радости. Это казалось высшей точкой блаженства. Губы Ханзо коснулись его губ. Это произошло слишком естественно, слишком просто. Куай Лян не отстранился, отвечая на поцелуй. Он знал, что рано или поздно это бы произошло. Однако было ли с его стороны разумно отвечать на поцелуй, если он не испытывает влюбленности? Он подумал о том, чтобы отстраниться, и в его груди физически потянуло от невесомой боли. Он не хотел этого прекращать, отчего-то жадно целуя другого человека, зарываясь ладонями в его волосы. И почти издал протестующий стон, когда Ханзо отстранился. Лишь тогда он заметил сверкающие дорожки слез на щеках друга. Он впервые видел, как тот плакал. Сердце его сжалось. Весь туман страсти исчез. Осталась лишь тревога. — Что случилось? — голос его сбивался. — Я обидел тебя? — он стер ладонями слезы, обхватил лицо, вынуждая посмотреть в глаза. В голове звенело. Разум отчаянно пытался найти решение. Лишь бы Ханзо не было больно. — Я так счастлив, — прошептал Ханзо. — Я так счастлив сейчас, — но глаза его были полны муки. И Куай Лян ощущал себя, будто погружается в ледяную бездну Северного Ледовитого океана. — Я так давно этого хотел. Ты не представляешь. Когда я впервые увидел твои глаза в тот день, я уже был потерян. И я счастлив… а она лежит в холодной земле. Куай Лян замер. Сердце отчаянно колотилось в груди, грозя расцарапать грудную клетку. — Ханзо… — голос его сорвался, оставаясь тихим. Он чувствовал, будто под ногами обрушивается земля. — Кто… она? Ханзо смотрел на него, но, казалось, больше не видел. Куай Лян не мог дышать, не шевелился, опасаясь, что любой резкий звук взорвет тишину. Слезы Ханзо все еще струились по его щекам. — Все эти годы я думал, что она погибла из-за него… Я ошибался… Это я ее убил… Это я виноват в ее смерти… Признание шокировало. Куай Лян не отпускал Ханзо, продолжая держать. — Расскажи… — голос его был хриплым. — Расскажи мне все… Он отчаянно хотел помочь Ханзо. Горло сдавило. Глаза защипало. Он притянул Ханзо к себе, прижимая его голову к своей груди. Руки рассеянно гладили спину. Он чувствовал, будто разваливается на части. — Мы… — Ханзо крепче вцепился в него. — Мы с ней росли вместе. Харуми… она была моим светом. В детдоме, где приходилось биться за свое место под солнцем, мы были вместе. Мы всегда были вместе. Надеялись поскорее вырасти, чтобы быть свободными. Мы мечтали просто жить. Мы были семьей. Я защищал ее. Она улыбалась мне. Мы играли, говорили о многом, менялись одновременно. И когда мы достигли совершеннолетия, все пошло так хорошо. Мы нашли работу. Я даже отыскал ее отца, но он оказался криминальным авторитетом, и мы не захотели иметь с ним ничего общего. У нас был свой мир. Я мог драться, но рядом с ней я чувствовал себя как дома. Я мог быть собой. Мы нашли работу, в баре. Тогда… тогда я встретил одного человека. Он выглядел одиноким, потерянным. Я видел в его глазах боль. За бравадой и дерзостью пряталось глубокое одиночество. Он показался мне похожим на меня. Он был талантлив, красив, принадлежал другому миру, нормальному миру. Я хотел показать ему свет. Он явно тосковал по кому-то. Его тоже бросили, пусть он и никогда об этом не говорил подробно. Я знал лишь, что тот человек был его смыслом жизни, как для меня была Харуми, а тот человек оставил его. Поэтому я сочувствовал ему. Я познакомил его с Харуми. Мне казалось, что было бы здорово с ним подружиться… — его мускулы напряглись. Тело сотряслось в беззвучном рыдании. — Он был так красив, так харизматичен… Почти как ты… Но ты вне всякого сравнения. Тогда я не знал тебя… еще не знал… — он снова всхлипнул, и столько боли было в его голосе, что Куай Лян ощутил, как его собственные слезы скатились по щекам. Он держал Ханзо в своих руках, и это все, что он мог делать. — Он познакомился с Харуми. Мы подружились. Стали проводить время втроем. Все пошло так замечательно. А потом у обоих появились дела. Я часто оставался в одиночестве. Харуми говорила о подработке. Тот парень тоже был занят. Вот только все оказалось иным. Они влюбились друг в друга. Стали тайно встречаться. Возможно, это была роковая страсть. Харуми была рассеянна. Она фанатично изучала фигурное катание, рисовала его портреты, улыбалась мечтательно. Я ничего не замечал. Куай Лян пригладил волосы Ханзо, сглотнув комок в горле. Боль Ханзо словно резала на осколки. Он слушал каждое слово, не прерывая. — Когда я узнал об этом, я так испугался. Мир показался большим и темным. Мое сердце было разбито. Харуми всегда была рядом. Я был влюблен в нее, думал, что теперь мы свободны, мы вместе, и хотел признаться ей, когда встану на ноги, чтобы показать, что смогу уберечь ее. Мы мечтали об общем доме. Мы жили вместе, работали вместе. И она сказала мне в один из вечеров, собираясь на свидание, что влюблена без памяти. Я помню, как все во мне оборвалось и рухнуло в глубокую бездонную пропасть. Лишь одна мысль крутилась в голове на тот момент. А как же я? А как же мы? Мы ведь клялись друг другу всегда быть вместе, в самые темные и светлые часы. Мне стало так страшно и тоскливо. В тот вечер я признался ей в любви. Это было актом отчаяния. Я цеплялся за нее, плакал, умолял не уходить. Я впервые был так разбит. Я делал все ради нее. Она была центром моего мира. Но я не был ее миром. Она утешала меня. Не пошла на свидание, отменила его. Плакала сама. И это стало причиной ее терзаний. Я был эгоистичен. Я заботился о ней, молча, отпуская к тому парню. Тот возненавидел меня из-за признания. Он требовал от Харуми полностью выбрать его, отречься от прошлого. Я умолял остаться со мной, ведь мы всегда были вместе. Я готов был сделать ради нее все, даже когда она попросила ради него. Тогда этот парень переживал за близкого человека, говорил, что лечение слишком дорого, особенно в другой стране. Она отчаянно искала деньги. Я… нашел способ… Я никогда не говорил об этом никому, особенно ей, но я выполнил несколько поручений для ее отца, следил за людьми, на которых он указывал. Возможно, тот все же позволил мне выйти из игры ради дочери, когда я отказался убивать свою цель и дал ей уйти. Он тогда вызвал меня на разговор наедине. Я не думал, что уйду живым, но он сказал, что отпустит меня. У него были свои надежды на меня, что я встроюсь в его клан, ибо я был эффективен. Но система требует полного подчинения. Не подчинишься приказу, и пострадает кто-то другой, кто связан с тобой в клане. Структура безгранично жестка. Он отпустил меня, сказав, чтобы я жил обычной жизнью. Я до сих пор презираю себя за то, что тогда переступил черту, которую надеялся не переступать. Она разрывалась между нами. Когда тот человек узнал, что это я ему помог по просьбе Харуми, он был в ярости. Мы подрались при ней. Наговорили много язвительных и унизительных слов. Я сказал, что тот парень ничто, раз она помогает ему с его проблемами, что он неспособен быть для нее опорой, что их страсть длится всего несколько месяцев, в то время как мы были вместе всю жизнь. Я не хотел ссориться, не хотел указывать на больное место изначально, говорить так, ибо помог просто потому что мог, потому что когда-то он был моим другом, потому что Харуми попросила, потому что страдал третий человек, который не имел отношения к нашему конфликту. Но тогда я был подобен бомбе замедленного действия. Презрение к самому себе, необходимость скрывать тот путь, которым я достал деньги, боль, одиночество и ревность вывели меня из себя. И его визит ко мне на работу стал последней каплей. Тот человек ворвался внезапно, обвинял меня в манипуляциях, говорил, что Харуми не любит меня, не видит и не увидит никогда во мне возлюбленного и желанного мужчину, что я груз на ее шее, и все, что она ко мне испытывает, это лишь жалость к несчастному сироте и другу детства. Она плакала, пыталась разнять нас, умоляла остановиться. Но никто из нас не послушал ее. Мы оба были слишком злы. Кто-то из нас толкнул ее, когда она хотела прекратить нашу потасовку. Может быть, это был я. Нас отрезвило это, мы были в ужасе, оба просили прощения вновь и вновь, но что-то в ней треснуло окончательно на тот момент. Она была рассеянна после ссоры и ушла, сказав, что не желает видеть нас обоих, что мы оба никогда не думали о ней, что она идеализировала нас, но все было зря, и она теперь ясно это поняла. Она была в раздрае и не заметила машины, когда шла домой. Это столкновение было смертельным. Тот парень… Он обвинял меня в ее смерти, потому что это я был первым, кто ударил его… Драку начал не он… Он до последнего сохранял контроль над собой, лишь жалил словами. Я ненавидел его… Очень долго. Хотел, чтобы он страдал. Я считал его разрушителем, вторгнувшимся в наш с ней мир. Если бы он не появился, то мы бы остались семьей. Он же считал, что я душил ее, не давал расправить крылья, что она любила его, а я своим несчастным видом давил на жалость и манипулировал ей. И я отрицал эти обвинения, испытывая ярость. Я ведь всегда защищал Харуми. Это он ее погубил. Но теперь… — его слезы были слишком горячими. — Теперь я знаю правду. Я так боялся остаться один, что утопил Харуми. Это я убил ее. Тот парень был прав. Если бы я не признался. Если бы просил не оставлять… — он поднял голову, и столько вины было в его глазах, что Куай Лян содрогнулся. — Она была моим миром. И я погубил ее. Предпочел удержать птицу в клетке. А в итоге лишился и птицы, и смысла. Я чудовище. Я погубил ее. Она могла бы быть счастлива. Она могла бы быть жива сейчас. А я… лишил ее всего, — он плакал горько, навзрыд. И Куай Лян не мог этого вынести. Не мог вынести боли этого человека. — Нет! — горячо воскликнул Куай Лян. Он схватил за плечи Ханзо, глядя в глаза. Слезы обжигали взор, но едва ли он замечал их. — Ты ни в чем не виноват! Это была трагедия. Никто в ней не виноват! Жизнь непредсказуема. Ты не виноват, Ханзо. Ты просто хотел любви. Разве можно за это казнить? Тот парень хотел любви. Харуми хотела любви. Это все произошло случайно. Здесь нет виновников. Ты не виноват, слышишь меня. Пожалуйста, поверь мне. Он видел этого мальчика, сироту, чей смысл был украден. Мальчика, который просто хотел семью. Одинокого, доброго, любящего, нежного. Способного на глубокую преданность. Готового на все ради любимого человека. Пожирающего себя самого неподъемной виной — черной дырой, высасывающей весь свет и жизнь. Не чудовище или манипулятора. И он отчаянно хотел спасти его. Однако он не мог. Ведь все плохое уже случилось. Его руки тряслись, гладили по щекам, по шее, по волосам. — Ты не виноват, не виноват, — повторял он иступленно. — Ты всего лишь хотел любви. Пожалуйста, пожалуйста, — его утешения были истеричны, неразборчивы. Но Ханзо впервые посмотрел на него осмысленно. Взгляд золотисто-карих глаз казался ясным, пронзительным. — Ты и вправду так думаешь? — спросил он тихо, словно грешник на исповеди. — Ответь мне честно. — Да, — Куай Лян смотрел ему прямо в глаза. Он знал это всем сердцем. Ни в чем еще он не был так уверен, как в этом. — Пожалуйста, поверь мне. Он знал, что это было эгоистичным. И тяжесть на груди лишь возросла. Он не имел права этого говорить. Однако Ханзо больше не плакал. Улыбка тронула его губы. Лишь бледная тень. Но боль в глазах отступала подобно отливу. — Ты выслушал меня и считаешь невиновным, — его голос был тихим и торжественным. — Ты не отвернулся от меня, — его пальцы стерли слезы на щеках Куай Ляна. — Я… никогда не забуду этого, — он вздохнул и уткнулся носом в его шею. Его руки крепче прижали к себе. Куай Лян обнял в ответ, успокаивающе гладя по спине. Он хотел, чтобы Ханзо стало легче, хотел, чтобы его боль нашла утешение. И он был готов дать все, если это поможет. Ладонь Ханзо легла на тыльную сторону его шеи, пальцы выводили круги на коже. Он слышал сердцебиение Ханзо, сильное и искреннее, и осознавал, что собственный ритм зеркалит его. Он ощущал болезненную нежность. Никогда ни с одним человеком Куай Лян не чувствовал себя более обнаженным и беззащитным, чем здесь, в объятиях Ханзо. Тот больше не плакал, но дыхание его оставалось сбивчивым, неровным. Куай Лян готов был принять его, целиком и полностью, всепоглощающе. Даже зная, что собственные стены расплавились в своих и чужих слезах. Ханзо открыл ему свою память и боль, свою душу. Он не мог отвергнуть этот дар. — Ханзо, — он повторял его имя ласково, бережно, не находя больше слов, но Ханзо при каждом повторении прижимался крепче, дыша глубоко. Его губы нашли его шею, и горячее дыхание коснулось кожи, вызывая мурашки. — Ханзо, — его голос был наполнен легким изумлением, дрогнул на первом слоге. Но он не стал останавливать его, лишь положил ладонь на макушку. Его собственное дыхание участилось. Губы Ханзо касались его шеи, робко, осторожно, и Куай Лян не отодвигался, но руки его внезапно показались ему неуклюжими и не принадлежащими ему. Легкое жжение в запястьях, электричество при соприкосновении. Он закрыл глаза, пытаясь ухватиться за внятную мысль. Волосы Ханзо проскользнули между его пальцев. Его собственное желание найти его губы в полумраке комнаты ошеломило его обжигающей интенсивностью. И, видимо, Ханзо читал его мысли, потому что после легких касаний губами шеи он поцеловал Куай Ляна в губы. Неожиданно страстно, сильно, жадно. Куай Лян этого совсем не ожидал. Он опешил, пытаясь не потеряться в эмоциях окончательно. Его губы были требовательны, но одновременно нежны. Куай Лян отвечал на поцелуй, не в силах противиться мольбе, читающейся между строк языка его тела. Но он знал, что продолжать не следует. — Ханзо, — сдавленно пробормотал он, когда тот снова наклонился к его шее. Его губы были горячими и нежными. И он был слаб перед ним. — Не нужно. Пожалуйста. Он испытывал глубокий стыд, ибо тело его откликалось на прикосновения, слишком отзывчиво, слишком сильно. Та паника, которую он испытывал ранее, боясь влияния Ханзо на свою личность, и близко не стояла с пугающим желанием раствориться в его объятиях. Больше всего ему хотелось ответить тем же, покрывая поцелуями, пытаясь через них выразить море своих чувств, грозящих перелиться через край. — Пожалуйста… — прошептал он снова. — Ты пожалеешь… Не надо… Ханзо поднял голову. Его дыхание казалось сбивчивым. Зрачки расширились. Волосы сбились. Лихорадочный румянец покрывал скулы, тронутые бронзовым отливом. — Я хочу этого. Я так давно этого желал. Прошу тебя, — его голос был умоляющим и искренним. — Я никогда не пожалею о тебе. Куай Лян закрыл глаза. Он не должен был этого делать. Ханзо в состоянии нестабильности. Он вряд ли будет этому рад, когда очнется. И все же… Что-то в его глазах, в его словах оставалось слишком сильным, чтобы отвергнуть сразу. Отчего-то он чувствовал, что Ханзо вряд ли воспримет его отказ как заботу о нем же. Но он не хотел, чтобы тот чувствовал себя еще хуже. Борясь с противоречивыми эмоциями, он в конце концов закрыл глаза и открыл снова, теряясь во взгляде настойчивых, внимательных золотисто-карих глаз. — Если ты действительно этого хочешь, — выдохнул он. И это было капитуляцией. Он позволил рукам Ханзо расстегнуть пуговицы рубашки, втянуть в поцелуй. Ханзо с лихорадочной, поспешной силой прижал их тела друг к другу, и Куай Лян чувствовал опьянение тем, как их сердца бьются друг напротив друга. Ханзо словно стремился не оставить пространства между ними. Куай Лян позволил откликнуться на чужой зов и погрузиться в безумие. С горьким привкусом того, что совершает ошибку. Он испытывал раскол между блаженством и мучением, притягивая ближе, целуя каждый участок его кожи. И слезы пролились снова, тихо и незаметно, когда он прижимал Ханзо к себе, целуя и принимая всю его страсть, зная, что это неправильно, но не в силах остановиться, ибо плотина безвозвратно рухнула, и чувства затопили с головой, острые и пронзительные, живые и драгоценные. — Он проснулся, когда солнце уже пробивалось сквозь шторы. Он резко уселся на кровати. Он проснулся один. Но присутствие Ханзо ощущалось слишком осязаемым. Следы его поцелуев, его запах на коже. Куай Лян сглотнул. Страх потери был слишком силен. Он переступил черту. Он воспользовался эмоциональной нестабильностью друга, чтобы удовлетворить свои желания. Потому что что бы он ни говорил себе, когда соглашался, что если он хочет, значит, так тому и быть, он не мог отрицать того, что наслаждался каждым мгновением и до дрожи жаждал еще. Чувство стыда и тревоги казались невыносимыми. Ханзо ушел? Он больше не будет с ним общаться? Поймет, что Куай Лян эгоист? Он закрыл лицо ладонями. На сердце было невероятно тяжело. Но знакомые шаги раздались у дверей его комнаты. Ханзо вошел с дымящимся подносом. — Ты уже проснулся, — он улыбался — нежно и тепло. Искренняя радость слышалась в его голосе. И Куай Лян замер. Он никогда не видел Ханзо таким. Таким безмятежным, таким счастливым, таким сияющим. — Вот, это тебе. Он не чувствовал вкуса, не запомнил деталей. Отчего-то ему хотелось лишь плакать, когда он видел нежность Ханзо. Никаких обвинений. Никакого отчуждения. Лишь эта безраздельная радость. Свет в глазах, любование, тепло. Она не принадлежит мне, с холодной ясностью осознал Куай Лян. Ханзо не любит меня. И никогда не полюбит. Его нежность к Харуми. Невыраженная, невыплеснутая, накопившаяся за годы. Он стал лишь объектом, замещением. Он опустил голову, сжимая ладони. Он привык. Би-Хан был талантливее на льду. Би-Хан был смелее и харизматичнее. Красивее. На его лице не было шрамов. Он был уверен в себе. Он был защитником, а не опекаемым. Он был первым. Куай Лян — вторым. Его тенью, похожим и отличающимся. Брата всегда ставили ему в пример. Его желание отучиться в сфере криогеники стало единственным, что отличало его. Но и это стремление потерпело поражение, когда он бросил все ради Би-Хана, а тот в итоге бросил его. Ханзо не мог любить его. Он нашел в нем друга, но сердце его навсегда осталось с Харуми. Ничего страшного, проговорил он себе. Мне нужно лишь помнить, что это все временно. Не воспринимать эту нежность на свой счет. Она не моя. И никогда не будет моей. Он никогда не будет моим. Он никогда и не должен был быть моим. Осознание своей влюбленности в тот момент, когда узнаешь о трагичной любви возлюбленного, явно жалкое зрелище. Он не знал, зачем вообще это понял. Было намного проще, когда он все отрицал. Он ощущал себя раздавленным. Я лишь тень. Я ничто. Я должен был привыкнуть к этому. Я никогда не стану особенным. Но это нормально. Я не буду его отвергать. Дам то, что могу. И отпущу, когда он исцелится от боли. Когда я перестану быть ему нужен. — Казалось, после этой ночи ничего не изменилось. И в то же время изменилось все. Куай Лян по-прежнему забирал Ханзо с работы, и они шли к нему домой. Они так же проводили много времени вместе. И все же в их взаимодействии родилось что-то новое. Ханзо выглядел более спокойным, даже окрыленным. Он часто подходил к Куай Ляну, обнимал со спины, и тот замирал, пытаясь сосредоточиться на готовке. Эти проявления ласки казались и чуждыми, и естественными одновременно. Он боялся привыкнуть к этому. Ибо знал, что после останется в пустоте и тишине. Он чувствовал, как грусть настигала его, когда Ханзо на него смотрел — задумчиво, мечтательно, будто видел какое-то чудо. Или повторял его имя — с особой интонацией, невыносимо теплой, нежной, словно даже в произнесении его имени существовал некий сакральный смысл. Это все не мое, повторял он. И не инициировал прикосновений первым, опасаясь, что когда все закончится, он по ошибке будет продолжать тянуться и получит неизбежный отказ, равносильный пощечине. Этого следовало избежать. Он ждал обвинений, тоски, усиления чувства вины перед погибшей любимой, однако Ханзо после того разговора словно сбросил груз с плеч. Он думал, что не удивился бы, если бы Ханзо в какие-то дни становился отстраненным и холодным. Но тот наоборот ничего и не скрывал, излучая всепоглощающее и казавшееся опасно бесконечным тепло, вел себя так, будто полностью доверял Куай Ляну. Отвечал на любые вопросы, прижимался к нему во сне, а наяву льнул при любой возможности, по любому поводу. — Закрой глаза, — шептал Куай Лян в те ночи, когда они были близки. Ханзо не делал этого. — Но я хочу смотреть прямо на тебя, — его голос был наполнен чем-то беззащитным, протестующим, упрямым, и Куай Лян чувствовал, что от этого что-то стискивало его сердце. Он не пытался настоять, лишь целовал — бережно, нежно, погружаясь в процесс, забывая обо всем. Он потерялся во всем. Настолько, что присутствие Томаша показалось ему ошеломляющим. Друг приехал рано утром, а они с Ханзо слишком вымотались, чтобы проснуться. Томаш всегда уезжал и приезжал непредсказуемо, путешествовал по разным странам месяцами, почти не предупреждая о приезде или уезде. Куай Лян принимал его спонтанность так же, как друг принимал полную упорядоченность его жизни — без осуждения, с полным пониманием. И когда тот по привычке забежал в комнату Куай Ляна с намерением разбудить со смехом, устроить сюрприз-пробуждение с шутливой борьбой, кто из них теперь сильнее, он остановился на полпути. Его реплика о том, что хорош спать, когда твой любимый лучший друг вернулся, так и осталась непроизнесенной, когда он увидел Ханзо. Их конечности были переплетены. Удивление на лице Томаша показалось комичным. Куай Лян покачал головой, прижал палец к губам, не желая будить Ханзо. Улыбнулся. — О, извини, — шепотом обронил Томаш и вышел из комнаты. Он впервые в жизни выглядел смущенным и сбитым с толку. Куай Лян знал, почему тот так изумлен. Ни разу за всю жизнь Куай Лян не приводил никого ночевать. Случайные связи были не про него, а о постоянных он никогда не думал. За завтраком Томаш с любопытством оглядывал обоих. Ханзо не стеснялся, отвечая на вопросы дружелюбно и спокойно. На самом деле Куай Лян мог припомнить лишь одного человека, с которым Ханзо вел себя странно, краснея и смущаясь. И это был он сам. С остальными он вел себя уверенно. Он не пытался быть дружелюбным, но и не грубил. Его манера держаться была мрачно-надежной. — И как давно вы вместе, ребята? — Томаш отпил чай из своей кружки. Куай Лян покраснел. — Мы не вместе, Томаш, — он улыбнулся, скрывая печаль. — Шестнадцать дней, — искренне и радостно ответил Ханзо одновременно с ним. И тут же помрачнел, добавив. — Я ночую у него, — он опустил голову, глядя в свою кружку с кофе. Томаш окинул обоих странным, озадаченным взглядом. Но промолчал. Воцарилась неловкая тишина. Куай Лян посмотрел на Ханзо. Тот больше не выглядел сияющим, скорее отстраненным. Лицо его стало каменным. И Куай Лян не понимал, что испортило ему настроение, испытывая тревогу. — Мне нужно идти, — Ханзо встал из-за стола. — Не хочу опоздать. Куай Лян снова ничего не понимал. Обычно они выходили вместе. Он вопросительно посмотрел на него, но Ханзо больше на него не смотрел. Он чувствовал, что что-то безвозвратно изменилось. И это лишь подтвердилось, когда он видел Ханзо в последующие дни. Тот больше не казался счастливым, не льнул к нему, и это больно резало по сердцу. Куай Лян боялся потерять его. Ханзо не отстранялся, улыбался ему, но глаза отводил. Он по-прежнему проявлял заботу, но больше не было той открытости. Он излучал тихую, молчаливую грусть. И это на контрасте с тем, что было совсем недавно, казалось невыносимым. Куай Лян начал пытаться вернуть это. Приносил любимые сладости, обнимал первым, просил остаться на ночь. Но Ханзо, хоть и принимал это, все равно казался печальным. Куай Лян ощущал панику. Он сам действовал иррационально, не так, как намеревался действовать. Он презирал себя, что при малейшем намеке на отдаление сам начал так отчаянно цепляться, хотя говорил себе, что отпустит, когда Ханзо перестанет в нем нуждаться. Все его принципы оказались пусты. Он обнимал первым, мягко, но настойчиво удерживал, когда Ханзо пытался отстраниться. Гладил по голове, целовал сам, преданно заглядывая в глаза, безмолвно умоляя не уходить сейчас. Брал за руки. И все же он чувствовал, что между ними что-то было не то. Напряжение не уходило. Он чувствовал, что не справляется сам. Ему нужен был совет, чтобы разобраться. Понять, чем он обидел Ханзо. Поговорить с ним напрямую, но сделать это правильно, чтобы не оттолкнуть окончательно. И поэтому в один из вечеров он спросил у Томаша, как ему быть. Он не говорил много, лишь то, что переживает, ведь Ханзо ведёт себя по-другому. Друг выслушал внимательно. А затем сказал то, что поставило Куай Ляна в полный тупик. — А ты уверен, что ваши ожидания от этих отношений совпадают? — аккуратно спросил он. — Что ты имеешь в виду? — он был озадачен. У него не было никаких ожиданий. До той ночи он просто был счастлив. А позже страдал от неразделенной влюбленности, чувствуя себя вором, крадущим то, что предназначалось несчастной умершей девушке. — Смотри, — Томаш сделал ход в шашках первым. — Ты сказал, что вы не вместе. Он заявил другое. Здесь явно несовпадение желаний. Это было видно. Теперь ты переживаешь, что обидел его. Но здесь бывает и такое, что ты не планируешь ничего серьёзного, а человек уже испытывает чувства, и ему от этого больно. Раньше я сам об этом не думал, но теперь понимаю, что даже если человек уверенно заявляет, что не влюбится, это может оказаться ложью. Мне кажется, Ханзо влюблен в тебя. И отстраняется, поскольку понял, что ваши ожидания от отношений разные. Все произнесенное Томашем казалось Куай Ляну бессмысленным. Ханзо любил Харуми. Его сердце не было способно на новую любовь. Это вряд ли имело отношение к делу. — Он не влюблен в меня, Томаш, — твердо сказал Куай Лян. Томаш закатил глаза. — Подумай над ответом еще раз, — он ухмыльнулся. — Этот парень смотрит на тебя так, будто ты ангел во плоти, снизошедший к нему с небес. Это даже мне было видно, стороннему наблюдателю. Как этого не видишь ты, я не понимаю. Он знал, что Томаш не говорил бы так уверенно, если бы знал обо всех деталях. Но он не мог выдать то, что Ханзо ему сказал в ту первую ночь. Это было его личным и сакральным, выстраданным откровением. — Вот что я скажу. Он тебе признавался в чувствах, говорил о любви? И что ты сам от него хочешь? Если ты не влюблен, то разумно отдалиться, пока его чувства не пройдут. Куай Лян задумчиво смотрел на доску, где Томаш «съел» его шашку. Он был рассеян и проигрывал, даже не задумываясь о ходах. Признавался ли Ханзо ему в любви? Конечно, нет. Он бы это заметил. А это тогда что, внезапно оживилось подсознание. Куай Лян вспомнил моменты из их ночей, проведенных вместе. — Я влюбился в тебя с первого взгляда. Даже зная, что это неправильно, я не мог не смотреть. Ты мое чудо. Я обожаю тебя. Я люблю тебя. Эти признания, сказанные нежно, шепотом, когда Ханзо целовал его веки, скулы, лоб, прежде чем спуститься к губам. Ханзо, мягко говоривший о том, почему Куай Лян лег так далеко, притягивающий его ближе с улыбкой. Ханзо, греющий ладони Куай Ляна вечерами. После близости обнимающий крепко, не желающий отпускать. Куай Лян пропускал все ласковые слова мимо ушей, считая, что это порывы страсти. Мало ли что можно сказать? Разве слова что-то значат? Но для Ханзо, почти немногословного и искреннего, слова все же могли иметь значение. Впрочем, кто знает. Это могло быть и отражением накопившихся чувств за годы одиночества. Он отчего-то ощутил привкус горечи во рту. — Подумай над этим и поговори с ним напрямую, спроси, чего он хочет от тебя. Но в первую очередь ответь себе на вопрос, чего хочешь от него ты. Куай Лян смотрел на свои руки. Это был кощунственный вопрос. Он никогда его себе не задавал. Ибо он не смел желать того, кто никогда не будет ему принадлежать. И все же он знал, что Томаш прав. Ему действительно необходимо было поговорить с Ханзо честно. Признаться в своих чувствах и спросить, чего он хочет. Если Ханзо скажет нет, то они останутся друзьями. В конце концов, это вполне приемлемый вариант. Если да… но об этом думать было опасно. Он выловил Ханзо после работы, и они сидели на заднем дворе бара. Смех пьяной компании раздавался вдалеке. Куай Лян молчал, не решаясь начать диалог. Ханзо смотрел куда угодно, но только не на него. — Я влюблен в тебя, — Куай Лян решил прыгнуть в омут сразу. В ледяную воду лучше опускаться мгновенно. Чем дольше будешь готовиться, тем холоднее становится уже от одного лишь взгляда. Не имело смысла откладывать все или идти окольными путями. — Я понимаю, что вряд ли мои чувства взаимны. Я все оцениваю здраво. Я не знаю, зачем я это сказал… — он не поднимал взгляда на Ханзо. Тот не проронил ни слова, что лишь больше убеждало Куай Ляна в том, что он прав. Возможно, стоит уйти, потому что плана разговора он так и не продумал, а паника, вновь начавшая пробуждаться, с каждым мгновением становилась все острее. Он не понимал, что ему делать. Знал лишь, что все испортил. Странное ощущение отверженности уже проступило в его душе. Знакомое до боли. Его отверг родной брат, так чего он вообще ожидает от Ханзо? Какого-то чуда? Однозначно, он не так наивен. — Ладно, — он встал. — Я пойду домой, — его голос звучал буднично и ровно, и он этим гордился. — До встречи, Ханзо. Он даже чувствовал облегчение, что может теперь уйти. Самый худший страх подтвердился. Он больше не нужен Ханзо. Точнее, никогда не был нужен. И ничего не случилось. Земля не разверзлась. Бывали ситуации и похуже. Конечно, его спокойствие сейчас временно. Позже он развалится на части, но сделает это в одиночестве, как и всегда. Все будет хорошо. Он едва сдерживал себя, чтобы не пуститься бегом по ночной улице. Он сделал несколько быстрых шагов, полагая, что Ханзо уже все сказал. Но тот поймал его, руками обхватывая со спины. Его движения были быстры и отчаянны. Объятие — крепким, цепляющимся. Ханзо тяжело дышал, но не говорил ни слова. Руки его дрожали, но он не отпускал, сцепив ладони у него на талии. Куай Лян остановился, не дыша. Мир внезапно сузился до этой точки, до тепла другого человека, до его губ на шее. — Пожалуйста, — прошептал Ханзо ему на ухо. — Пожалуйста, не уходи. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Куай Лян не смел поверить в услышанное. Но это как раз и было причиной того, что что-то пошло не так. Ему было страшно признать, что это действительно правда. Он любим не как утешитель, не как отражение, а как он сам? Он глубоко вздохнул. Если он поверит в это сейчас и ошибется, это сломает его. Если не поверит, то это сломает их связь. Он положил руки на ладони Ханзо, прижимаясь еще ближе, отдаваясь прикосновению. Прикрыл глаза. Сомнения и страхи боролись в нем с желанием поверить. Вина и ощущение того, что он крадет то, что предназначено не ему, с воспоминаниями о нежности Ханзо. — Ты правда… любишь меня? — его голос был едва слышен. Слишком беззащитный, уязвимый, хрупкий. — Да… да… — Ханзо повторял сбивчиво и горячо, его шепот вызывал мурашки по коже. — Я влюбился в тебя… О, пожалуйста, не отвергай меня, я тогда не знал тебя. Я лишь смотрел на тебя, на твои движения, и видел красоту. Ты сразу поймал меня. Твой серьёзный взгляд, твоя доброта по отношению к другим, твоя холодная харизма. Я знал, что это неправильно, но продолжал приходить. Я осознавал, что недостоин, что не имею права. И все же когда я смотрел на тебя, я чувствовал, будто боль отступает. Я так сожалел о своей агрессии в первый день. Так боялся, что для тебя останусь всего лишь грубым незнакомцем, неприятным воспоминанием. В то время как ты стал моей путеводной звездой, Полярной звездой после долгой ночи, после тьмы, казавшейся мне вечной. Пока я не увидел тебя в тот день… Пожалуйста, прости меня. Я испытывал трепет перед тобой. И чем больше я узнавал о тебе, тем больше понимал, насколько велика пропасть между нами. Ты прекрасен и чист. А я недостоин. Но ты дал мне все. О чем я и не смел мечтать. Я люблю тебя. Ты поймал меня. На льду, в той драке, в ту нашу первую ночь. Никто для меня такого не делал. А ты… сделал. Я так хочу сделать тебя хотя бы вполовину таким счастливым, каким ты делаешь меня. Одним своим существованием. Я видел, что ты молчишь, когда я говорю тебе о любви, но я знал, что это не имеет значения, если я буду тем, кто будет говорить за нас двоих, что я отдам тебе все, и если это я люблю больше, то это не имеет значения. Потому что ты позволял мне быть рядом. Ты показывал, что я желанен для тебя, что ты хочешь заботиться, хочешь быть рядом со мной. И когда я услышал, как ты сказал Томашу, что мы не вместе, я… Я подумал, что ошибся, что ты со мной временно, из жалости, и то, что столь исцеляет меня, что священно для меня, не стоит упоминания для тебя. Я так не хотел, чтобы мои чувства снова стали обузой для любимого человека. И я люблю тебя безумно. Я не понимаю, что это. Сумасшествие или вера. Одно лишь знаю точно — я твой. Целиком и полностью. Бесповоротно. Куай Лян вздохнул снова, не в силах найти слова. Он чувствовал себя так радостно, ибо находился в объятиях, что всегда приносили ему успокоение и тепло. Он отчаянно нуждался в Ханзо. И его искренняя речь стала бальзамом на душу. Больше он не мог сомневаться в нем. Это бы разрушило веру Ханзо в него. — Я тоже твой, Ханзо, — сказал он тихо, и это прозвучало как признание. Отныне у них начиналась новая жизнь. Вместе. Он отринул прошлые принципы и страхи, доверяясь чему-то неизведанному и волнующему. Так вот какова на вкус взаимная любовь? Так ощущается настоящий дом? Пора было впитать в свою память и это чудесное знание. Он повернулся к Ханзо и заключил его в объятия. — Переезжай ко мне, — предложил он. — Мы можем жить с Томашем или найти новое жилье. Не имеет значения. Просто давай будем вместе. — Ты можешь переехать ко мне, — заверил Ханзо. — Я был бы рад. Я очень… этого хочу, — Куай Лян не видел его лица, но знал, что его любимый человек сейчас улыбается. Наверное, Куай Лян никогда не был так счастлив, как в эти последующие шесть месяцев. Он просто упал в эти отношения, в их совместные вечера. Неудачи с Лин Куэй больше не волновали его. Так же, как и его собственное прошлое. Потому что настоящее было потрясающим. Их совместные ритуалы, их вечера вдвоем, улыбки, нежность. Впервые в жизни Куай Лян был рад возвращаться домой. Они засыпали вместе, читали друг другу. Куай Лян перебирал пряди волос Ханзо, когда тот лежал у него на коленях. Прижимался лбом между его лопаток, погружаясь в мягкую дымку сновидений, просыпался в его объятиях. Целовал пылко и нежно, смеялся, впервые так много и искренне. Как и Ханзо. Ханзо часто любовался им, обнимал, рекомендовал его в баре, и на удивление, его рекомендации сработали, когда он увидел Куан Чи и Шанг Цунга, желающих поучиться. Однозначно, он им не доверял, но был рад, что ученики пошли. Ханзо предложил ему снова поступить в университет, и Куай Лян ощущал воодушевление, готовясь к вступительным экзаменам. Ханзо говорил, что поедет за ним, куда угодно. — Мой дом — это ты, — повторял он из раза в раз. — Мое сердце, моя семья, моя душа. И Куай Лян чувствовал то же самое. Он думал, что попал в рай. Вот только хорошее не длится вечность. Ему следовало об этом помнить. Как и о том, что о прошлом забыть нельзя. — Это был обычный вечер. Осеннее небо было прозрачным и ясным. Золотые деревья поднимались ввысь, создавая контраст с темно-синим мраком. Куай Лян ждал Ханзо около бара. Кто бы мог подумать, что именно сегодня решит выступить группа Би-Хана? Уж точно не он, ибо он не был в курсе ни названия группы брата, ни того, занимается ли он до сих пор музыкой. Слово «Тени из Преисподней» не сказали ему абсолютно ничего. Как и имя фронтмена — Нуб-Сайбот. Однозначно, он не ожидал никакого подвоха. Улыбаясь мечтательно, он сразу же заключил Ханзо в объятия, целуя на заднем дворе бара. Им следовало уходить, смена Ханзо была закончена. Он с нетерпением дожидался того момента, когда они окажутся дома. В их общем доме, в безопасном коконе, где они могут посвятить друг другу свое время. — Я соскучился, — они часто говорили это друг другу, пусть и не разлучались даже на день. Но так сложились их отношения. Любое время не рядом заставляло тосковать. Однако это была сладкая тоска с не менее сладостным воссоединением. — Я тоже, — взор Ханзо сиял, ладони легли на его щеки. — Я так ждал тебя. Их губы снова соприкоснулись, и Куай Лян закрыл глаза. Пока чей-то знакомый голос не заставил его похолодеть. — Хасаши, я убью тебя! Мне сразу сказали, что ты давно здесь работаешь! Обычно ты меняешь бары как перчатки. Куай Лян с изумлением глядел на Би-Хана. Он сразу его узнал, пусть брат распустил волосы и носил черную одежду, подведя глаза углем. Он выглядел совсем непохожим на себя. Но это был он. Сердце бешено заколотилось в груди от тревоги. — Ты трус! — Би-Хан сжимал кулаки. — Ничтожество! Ты посмел соблазнить моего брата. Мне сказали, что вы встречаетесь! Я этого не потерплю! Его ступор сменился злостью. Вот значит как? Гнев застилал глаза белоснежной пеленой. Он не объявлялся, отвергал его попытки наладить контакт, а теперь появляется и указывает, что ему делать? Считает своей собственностью? Руки его сами сжались в кулаки. — Нет, Би-Хан, — холодно и резко сказал он, выходя вперед. — Это я не потерплю твоего поведения. Что ты себе позволяешь? Моя личная жизнь тебя не касается. — Куай Лян, — Ханзо осторожно тронул его за локоть. — Пожалуйста, знай, что я люблю тебя. И всегда любил только тебя, — он был бледен как никогда. В глазах отражался ужас. Куай Лян улыбнулся ему, хотя и сам чувствовал, как кровь отливает с лица. Он не понимал, почему так нервничает. Лишь нехорошее предчувствие заставляло сжиматься сердце. — Ты заплатишь за все, — глаза Би-Хана полыхали ненавистью. — Мало тебе было отнять у меня любимую женщину, так ты еще и младшего брата решил забрать из извращенной мести мне. Я никогда не думал, что ты падешь так низко. Куай Лян смотрел на брата в полном шоке. Он с самого начала знал, что Ханзо знаком с его братом, и между ними вряд ли существовали хорошие отношения, судя по ярости Ханзо в тот день, когда они впервые встретились, и Ханзо перепутал его с братом. Однако он не спрашивал никогда о природе их отношений, о том, почему между ними пробежала черная кошка. Он полагал, что Би-Хан был другом Ханзо. Но он был слеп. Он настолько погрузился в настоящее, настолько без оглядки доверял, что не задавал подробных вопросов о Би-Хане. Хотя это было важным. Он погряз в пучине самообмана. — Что это значит? — тихо спросил он, не понимая, к кому обращается, к брату или к Ханзо. Он не знал, что у Би-Хана была любимая. Он никогда об этом не говорил. — Ты не знаешь, — Би-Хан криво усмехнулся. — Конечно, ты ничего не знаешь. Он тебе не сказал. Ты мне тоже ничего не сказал. Ничего, давняя обида и горечь вспыхнули как по мановению палочки дирижера. Хотя я просил поговорить со мной. Говорил, что что бы тебя ни гложило, ты всегда можешь мне довериться. А ты говорил отстать, даже не удосужившись упомянуть, что у тебя был любимый человек. Впрочем, чего еще ожидать, если Ханзо не знал, что я твой младший брат, что у тебя вообще есть брат, и все, что ты пожелал рассказать, так это то, что я бросил тебя. Ханзо не отпускал его руку. Его хватка была слишком крепкой, отчаянной. Куай Лян ощущал дрожь в его пальцах. Куай Лян молчал. Би-Хан подошёл к ним вплотную. — Ну скажи, как ты погубил Харуми. Как ты не отпускал ее ко мне, давил на жалость, цеплялся за нее, — голос его был наполнен презрением. — Расскажи ему все. Как ты не давал ей быть счастливой со мной. Как из-за твоей непрошенной помощи мне пришлось занять денег у тех, кто потом угрожал мне и брату, лишь бы не быть должным тебе. — Хватит, — глухо проговорил Ханзо. — Я знаю, я виноват. Я зря обвинял тебя. Но прошлое в прошлом. Твой брат не имеет к этому никакого отношения. Я не собираюсь мстить тебе. Я давно не испытываю к тебе ненависти, Би-Хан. Куай Лян застыл подобно каменному ангелу на надгробии. Лицо его побелело словно снег. Он знал про Харуми. В их первую ночь Ханзо единственный раз за все их знакомство плакал и винил себя в ее смерти. Он рассказал тогда все. Почти все. Кроме одного. — Почему ты не сказал, что другим парнем был Би-Хан? — его голос трескался подобно стеклу при резком перепаде температур. Напряжение окажется слишком сильным. Деформация материала — слишком неравномерной. Стекло треснет, не успеет перестроиться, и произойдет разрушение материала. — Ты не сказал этого, Ханзо. Он выпустил ладонь любимого человека. Все разваливалось с огромной скоростью. Весь его мир. Его доверие. Наивное. Опасное. Глупое. Ему хотелось убежать от обоих. Не видеть больше никогда. Он любил и брата, и возлюбленного. Преданно и сильно. Но все это оказалось напрасным. Любовь всегда приносила лишь боль. Связь, казавшаяся прочной, на деле неизбежно ломалась. Ханзо не любил его. Он знал это с самого начала. Вот только он и не догадывался о глубине всего этого обмана. Он отступил на шаг. Би-Хан говорил что-то еще, полное язвительности и гнева, но Куай Лян не слышал. Звуки ушли. Наступила тишина. Он чувствовал, что желает исчезнуть, прямо сейчас, в ту же секунду. Боль казалась невыносимой. Он всегда был неважен. Тень. Ничего не значащая. Замена. Он не чувствовал своего тела. Словно все онемело. Но конечности двигались сами по себе. Он хотел уйти. Куда-нибудь. Только не быть здесь. — Куай Лян! — голос Ханзо ворвался внезапно. Наполненный мукой и страданием. Болью и страхом. — Пожалуйста! Я не… Все не так. Все не так, как это выглядит. Проклятье! Я люблю тебя! Я полюбил тебя с самого начала! Я боялся сказать о Би-Хане! Я так боялся! Куай Лян не верил ему больше. Это все не имело значения. Он видел слезы, беззвучно скатившиеся по лицу Ханзо. Тот стер их, будто досадную помеху, но они продолжали струиться. Взгляд горел безнадежной, болезненной надеждой. Видел гнев на лице Би-Хана. Его руку, которую он сам перехватил, автоматически, качая головой, не позволяя тому схватить возлюбленного. — Хватит, — сказал он тихо. — Хватит всего этого. — Пожалуйста… Пожалуйста… поверь мне, — разбито повторял Ханзо вновь и вновь. Но Куай Лян не мог. — Снова давишь на жалость, Ханзо? Как тогда, когда помог мне по просьбе Харуми, чтобы еще больше унизить меня? — голос Би-Хана был ясным и злым. Вокруг них собрались люди. Какая-то девушка с короткой стрижкой, в черно-красной одежде, пыталась напомнить брату о том, что у них выступление через пятнадцать минут, и если он снова его сорвет, то она его прибьет. Несколько зевак из бара с любопытством смотрели на умоляющего Ханзо, простирающего к нему свои руки, но тот их не замечал. Куай Лян ощущал стойкое желание загородить возлюбленного от чужих изучающих взглядов. Но он не мог этого сделать. Не мог к нему прикоснуться. Не мог на него смотреть. Он покачал головой и отвернулся, зашагав по ночной улице. Ханзо вскрикнул его имя, в панике схватив за руку. Столько боли было в его голосе. Но Куай Лян умоляюще посмотрел на него, и тот отпустил, его ноги подкосились. Он обхватил себя руками, тихо и отчаянно повторяя его имя, не обращая внимания ни на что. Куай Лян обернулся, чувствуя, как мучительно ему видеть Ханзо таким. Но ушел, потому что не мог продолжать здесь находиться. Не мог видеть ни брата, отрекшегося от него, ни любимого, для которого он был орудием мести с самого начала. Он шел быстрым шагом, практически не замечая ничего. Боль в груди разрывала на части. В самом начале их отношений он боялся, что его чувства бессмысленны. Но поверил Ханзо — потому что хотел поверить. Вот только все оказалось хуже, чем он предполагал. Ханзо ненавидел Би-Хана и сознательно сблизился с ним, зная, что он похож на брата. Кого он видел в нем? Более послушную версию Би-Хана? Искупление за смерть Харуми? Объект для воплощения накопившейся нежности? Попытка отчаявшегося утопающего схватиться хоть за кого-то? Или незнакомца, инструмент, чьи чувства не имеют значения, кто был ему нужен даже не как друг или утешитель, а как средство для того, чтобы уязвить Би-Хана, чья личность была не важна вне связи со старшим братом? Видел ли Ханзо его, Куай Ляна, когда-нибудь? Любил ли хотя бы немного? Ценил как отдельного человека? Он не хотел об этом думать. Не хотел возвращаться в их общий дом. Вот только дом ли это теперь? Он пришел на причал и сидел там. Его телефон разрывался от звонков, но он не смотрел на экран. Это все бессмысленно. Вода блестела подобно нефти, маслянистая, черная, густая. Он хотел бы закрыться от всего за слоем воды. Не ощущать ничего. Все ложь, обман, пустота. Тепло оказалось фальшивым и ядовитым. А брату было важнее отомстить врагу, чем поговорить с ним хоть раз нормально. Разочарование казалось настолько горьким, что он не знал, как его вынести. Он чувствовал, что если уйдет отсюда, то с треснувшим сердцем, с неспособностью любить хоть кого-то снова. С невозможностью доверять. Он знал, что это точка невозврата. Человек, который любил его беззаветно, существовал лишь в его воображении. А брату действительно было все равно. Он ни разу не обратился напрямую к нему. Только к Ханзо, желая его уничтожить. Он не знал, сколько просидел так, пока знакомый и родной голос не окликнул его. Он ощутил дрожь, увидев Ханзо. Тот подбежал к нему, взволнованный и растрепанный. — Наконец-то я тебя нашел! — воскликнул он. — Я звонил Томашу, но он сказал, что ты не появился у него. Я думал обыскать гостиницы, возвращался домой, а потом вспомнил, что ты часто в детстве ходил с братом на это место. Куай Лян смотрел на него с горечью. Когда-то он и вправду делился своими воспоминаниями. Вот только Ханзо не удосужился поделиться своими. Он наконец взглянул на телефон. Томаш звонил ему, обеспокоенный. От него было несколько сообщений. «Где ты?» «Что у вас произошло?» «Приходи ко мне или хотя бы отпишись.» «Твой Ханзо с ума сходит от беспокойства. Что случилось?» Он видел также и звонки от Ханзо. Много пропущенных. И ничего от Би-Хана. Наверное, тот и номер его удалил. Странная злость на брата вспыхнула как спичка. Отчего-то на Ханзо он так не злился. — Что тебе нужно? — устало спросил он. — Я не Би-Хан, и я не стану столь же дорог для тебя, как была Харуми. Я и не пытался никогда. Есть люди, потеря которых навсегда оставляет незаживающий след. Твое прошлое полно боли, которую я отчаянно желал исцелить. Я так хотел, чтобы ты был счастлив. А теперь я понимаю, что занял чужое место, в котором не было ничего обо мне с самого начала. И я знал об этом, что делает мое поведение еще более глупым и бессмысленным. Я ведь помню, как думал, что твоя нежность не принадлежит мне. Я был прав. Я не понимаю, почему в какой-то момент я посчитал, что ошибся, и чудо произошло. Я нарушил все свои принципы ради тебя, и это оказалось напрасным, потому что я и вполовину не значил для тебя так много, как ты для меня. Не думаю, что значил хоть что-то вообще, оглядываясь назад. Ты сознательно утаил от меня правду. Поэтому не мучай меня. Уходи. Я уже не знаю, чему верить. Ханзо молчал. Он ничего не говорил. Конечно, с горечью подумал Куай Лян. Что ему еще сказать, когда все и так ясно? — Я в порядке, — хмуро добавил он. — Незачем так беспокоиться. Я все равно для тебя чужой человек. Надеюсь, тебе стало легче хотя бы немного, и это представление было не зря. Впрочем, это все не имеет значения. Просто оставь меня в покое. — Это не так, — голос Ханзо был глух и серьезен. — Ты никогда не был для меня чужим. Ты ошибаешься. Я знаю, как все выглядит с твоей стороны, — в глазах его читалось страдание. — Я люблю тебя. Всегда любил. Даже если ты больше не веришь мне. Даже если ты больше не захочешь никогда меня видеть. Это моя единственная правда. Я видел тебя. С самого начала. Только тебя. Да, тогда, когда мы встретились впервые, из-за костюма я посчитал, что ты — Би-Хан. Но я увидел твои глаза в тот день. Растерянные, внимательные, пронзительные. Твой взгляд был другим. Я… хотел извиниться за то, что напугал тебя. Меня поразило, что у Би-Хана есть родной брат, а я об этом не знал. Сложно сказать, знала ли Харуми. Наверное, да, раз переживала за то, что пострадал родной человек Би-Хана. В любом случае, это неважно. Я хотел поговорить честно. Рассказать о всей истории, выговориться. Я догадался, что косвенно мы оказались связаны, и ты стал тем человеком, ради которого я пошел на преступление, даже не зная тебя. Отчего-то я чувствовал, что ты бы не осудил меня. Но я не набирался смелости заговорить с тобой. Лишь следил. Хотел понять, кто ты, похож ли ты на брата нравом, почему Би-Хан никогда не называл твоего имени. По какой-то причине я был очарован всем, что замечал в тебе. Улыбка, доброе слово ученику, сосредоточенность на тренировке, когда ты слегка хмуришься, и взгляд твой подобен прозрачному озеру. И снова я не хотел тебя пугать. Я пытался подойти, но что-то сковывало мои движения. Ты был так светел. Я не был уверен, что понравлюсь тебе. Я знал, что у меня есть лишь один шанс заговорить так, чтобы наше общение продолжилось. Я хотел признаться тебе в своих чувствах, рассказать, что ты кажешься таким родным, таким добрым, и я хочу быть твоим близким человеком, если ты дашь мне шанс, если мы будем общаться, но я не мог этого произнести, поскольку ты не имел понятия о моем существовании. Это было бы навязчиво и нелепо, абсурдно. Я не понимал, что со мной происходит. Почему я так волнуюсь. Когда я видел тебя, я не мог оторвать от тебя глаз. Я приходил на стадион снова и снова, потому что только там я мог смотреть и не напугать тебя. Куай Лян слушал, и нервная усмешка вопреки его желанию появилась на губах. Тогда он считал, что у него развилась паранойя, или преступники опять активизировались. Он бы никогда не подумал, что Ханзо приходил по другой причине. — Я знаю, это уже то, что могло бы тебя оттолкнуть с самого начала. Я хотел, так отчаянно хотел приблизиться к тебе. Хоть как-то. Я никогда не желал тебе вреда. Не в моих правилах мстить невиновным. Я бы никогда не стал сближаться с тобой только потому что хочу унизить Би-Хана. Я искал Би-Хана, чтобы подраться с ним, взглянуть в его глаза. Я думал, что это принесет мне покой. И то изначально я не хотел с ним пересекаться, два года я избегал его сознательно. Просто мне казалось, что после смерти Харуми меня погребли заживо вместе с ней. И ненависть позволяла оставаться на плаву. До тех пор, пока я не встретил тебя. Я не знаю, что ты делал со мной, но когда я смотрел на тебя, то видел свет. Тоска отступала, боль уходила. Будто сам факт того, что ты существуешь, уже приносил облегчение. Я отчаянно хотел быть ближе. Но когда я набрался смелости, это все словно ударило по мне. Твое близкое присутствие. Твой взгляд. Твой голос, обращенный ко мне. Я сходил с ума. Я даже не помню, что я тебе наговорил. Тебя было так много. И так мало. Я так хотел впитать твое присутствие в свою душу, запомнить его. Мне кажется, я задыхался уже от того, что ты так близко, что я могу… прикоснуться. Я… боги, я не знал, как я это выдержу. Твое присутствие окутывало меня, и мне казалось, что я горю. Когда ты улыбался, поправлял мои движения на льду. Ты… был таким реальным. Я не мог этому противостоять. Я думал, что моя душа мертва, но моя любовь к тебе оказалась чудом. Разве был я способен чувствовать хоть что-то, кроме желания мести и горя, бесконечной вины и боли? Оказалось, что да. Восхищение, трепет, желание. Я до сих пор не понимаю, как это все случилось. Это просто пронзило мое сердце подобно электрическому импульсу, заставило биться снова, реанимировало его. С тобой я чувствовал себя так, словно воскрес из мертвых. Все было слишком ярким, живым, светлым. Смешки твоей ученицы. Твои руки, столь надежные и сильные. Твоя спокойная доброта. Лед, разъезжающийся под ногами. Ослепительный и белоснежный. Твои глаза, завораживающие, как иней на стекле, как глубокое озеро, как сама зима. Я был так счастлив. Зная, что недостоин, как грешник, по ошибке попавший в рай. Не после того, что произошло с Харуми. И все же я впервые чувствовал, будто нашел свое место. И ты стал моим домом. В той драке, когда ты предложил впервые переночевать у меня. Я готов был разбить кулаки, отстаивая твою честь. Меня не волновали последствия. Но я боялся оттолкнуть тебя. О, как же мне хотелось поцеловать тебя в тот день, когда ты стоял передо мной на кухне, столь заботливый, обеспокоенный, готовый уступить мне свою кровать. Мне казалось, я не смогу заснуть. Твое пространство, твой запах, твое присутствие. Это все сводило с ума. Но усталость оказалась сильнее. Это были самые счастливые дни. Ты принимал все мои темные стороны, мое прошлое, все. Но я боялся рассказать о ненависти к твоему брату. Я умолчал об этом в самом начале из страха, что ты откажешь мне быть твоим учеником. Я не был честен. Я убеждал, что нет разницы, ведь ненависть угасала. Я знал, что должен сказать, но я не мог. Я боялся, что ты примешь сторону брата. Или подумаешь, что мои намерения не были чисты. Я не был честен. Я даже испытывал облегчение, что вы с Би-Ханом не общаетесь, а значит, он не настроит тебя против меня… — он опустил голову. — Прости. Это ужасно, я знаю. Я забылся, посчитав, что наша связь — это отдельный мир, и прошлое не питает ее. Я должен сказать тебе, должен показать тебе, что люблю и любил тебя с самого начала. Харуми навсегда останется моей болью и виной, родным и любимым человеком, которым был моей семьей с самого детства. Но мои чувства к тебе не имеют отношения ни к ней, ни к Би-Хану. Я всегда видел именно тебя, не кого-то другого. Я… мое сердце разрывается от того, что ты думаешь сейчас о нашей любви, о моих мотивах, о том, что ты тень. Ты важен для меня. И прежде чем уйти, пожалуйста, знай это. Моя любовь эгоистична, всепоглощающа, и я знаю, что ты заслуживаешь другого, что мы с самого начала разные. Ты принадлежишь другому миру. Но для меня ты стал светом. Я никогда не думал, что ты позволишь приблизиться, что я стану твоим любимым человеком, — он слабо улыбнулся, но глаза его блестели от непролитых слез, от затапливающих чувств. — Я люблю тебя. Я готов повторять это вновь и вновь. Я так благодарен тебе за все, — слезы все же полились по щекам, но Ханзо этого не замечал. Куай Лян ощущал, как и его глаза жжет. Что-то в груди невыносимо болело. Ему хотелось сократить дистанцию между ними, обнять, чтобы больше никогда не разлучаться. Но он стоял на месте. — Если мы вернемся домой, если ты дашь мне шанс все исправить, то клянусь, я сделаю все, чтобы ты был счастлив. Я никогда не обману тебя, не утаю ничего. Я сделаю все, что ты скажешь. Все, что угодно. Если… — его голос дрогнул. — Если ты не хочешь видеть меня больше, то я исчезну из твоей жизни. Только, пожалуйста, знай, что я люблю тебя, человека по имени Куай Лян, кто рассказывал о разнице между магнитным охлаждением газа и осуществлением работы, позволяющей газу отдать свою энергию. Я… — он провел рукой по волосам. — Я очарован человеком, который выполняет сложные фигуры, который добр и умен, который предан своим близким. Кто ненавидит агрессию, но всегда может защитить других. Кто помогает другим людям изо дня в день. Кто не озлобился, несмотря ни на что. Кто замкнут и сдержан, но бесконечно нежен, с хрупким и любящим сердцем, даже с тем, кто не заслуживает его, — он переступил с ноги на ногу. — Я люблю тебя и только тебя. Именно тебя. Ты знаешь, должно быть математическое уточнение. И я уточняю его. Вот моя правда. Ты многому меня научил. Я не прошу тебя остаться со мной после всего. Я должен был сказать тебе о Би-Хане. Но если ты примешь меня, я сделаю все, чтобы стать достойным тебя. Куай Лян ощутил, как что-то в его душе дрогнуло. Он любил Ханзо. Даже несмотря на то, что сегодня узнал, его любовь просто не могла пройти за один вечер. И сейчас, глядя на поникшего возлюбленного, который смиренно ожидал его решения, Куай Лян чувствовал странную, болезненную нежность. Как в тот вечер, когда впервые узнал о Харуми и держал Ханзо в своих объятиях, успокаивая и стремясь защитить от того, от чего защитить нельзя. Потеря никогда не сотрется из памяти, не исчезнет из израненной души. Душа Ханзо полна трещин. Как и его собственная. Его откровения не шокировали его. Потому что он знал и раньше, что Ханзо за ним следил и что это внимание не было враждебным. Однако он и не представлял, что Ханзо воспринимал его именно так. Ему и в голову не приходило, что он способен быть чьим-то светом, ориентиром, чудом. Куай Лян не обладал сердечной теплотой, его характер был сдержанным и замкнутым, он не стремился никого согреть. И все же ради Ханзо… он готов был сделать исключение. Как сделал исключение, приняв его в ученики, несмотря на слежку и подозрительную связь со старшим братом. Как сделал исключение, доверившись полностью, несмотря на опасные удары и неестественное хладнокровие Ханзо в баре. Обычного человека напугало бы его поведение, рационального же — насторожило. Куай Лян знал, что Ханзо не давал ему поводов для безграничного, безусловного доверия. Он обманул его, недоговорив об истинной подоплеке Би-Хана в истории с Харуми. Но чего еще он мог ожидать от Ханзо, если родной брат не удосужился сказать о собственной потере, о том, почему связался с бандитами после и отрекся впоследствии, погрузившись в свое отчаяние. Быть может, Куай Лян действительно был плохим братом и подводил Би-Хана. Быть может, подводить — это то, что он умеет лучше всего. Он сжал крепче челюсть, внимательно и холодно рассматривая Ханзо, стремясь проанализировать его язык тела. Он знал, что Ханзо не врет ему. Он верил в то, что говорил. А Куай Лян верил в Ханзо, несмотря на то, что не верил в любовь. Сложно было поверить в то, что кто-то действительно может любить его. Полгода назад он поверил, но вера оказалась хрупкой и ненадежной. Однако он верил в Ханзо, в то, что тот не стал бы обманывать его сознательно, не стал бы мстить через него Би-Хану. Он верил в его честь, в его принципы. Ханзо когда-то помог ему, даже не зная об этом, когда он лежал в больнице и думал о том, что страховка для него неподъемна, как и для его брата. Они оказались связаны прочными нитями долга еще до личного знакомства. Ханзо косвенно стал той причиной, по которой Куай Лян бросил учебу, ведь Би-Хан ввязался в конфликт с преступниками, не желая быть должным бывшему другу, ставшему соперником и врагом. Иногда вероятности переплетались в немыслимый клубок. Но отчего-то Куай Лян знал, что полюбил бы Ханзо во всех вероятностях, где бы он встретил его. Потому что его нельзя было не полюбить. Он думал об этом как о функции, заданной самой их природой: аргумент — встреча, значение — неизбежное притяжение. Функция была определена положительно на всей области их существования, и ее градиент всегда был направлен к сближению. Он словно был создан для того, чтобы Куай Лян полюбил его, каждая черта, доброе сердце, притягательность, даже аура опасности, исходящая от него. Он никогда не думал, что другой человек будет вызывать у него такие романтичные мысли о предопределенности, исходящей из характеров обоих. Но он думал об этом всерьез. Поэтому он сделал шаг ему навстречу. — Ханзо, — он мягко коснулся его ладони, вынуждая посмотреть на себя. — Ты не недостоин. Никогда так не говори о себе. Если я не тень твоего прошлого, то и ты не грешник. Ханзо поднял голову. Во взгляде его отражалось изумление, робкое, хрупкое, наполненное надеждой. — Я люблю тебя, — Куай Лян знал, что лучше говорить прямо, как есть. — Это не изменилось. За все наше время ты не давал мне повода в том, чтобы убедить меня, будто ты плохой человек. Ты заботился обо мне, — он вздохнул, испытывая грусть и тоску. — Ты… любил меня, — при этих словах неуверенность снова дала о себе знать. Он боялся того, что это неправда, что он ошибается, что Ханзо ошибается, интерпретируя свою нужду в утешении как любовь. Однако Ханзо сжал его ладонь крепче, преданно взглянул в глаза. Голос его был нежен, но тверд. — И я люблю тебя. Это никуда не делось. Это часть меня теперь, навеки, — он переплел их пальцы. Взор казался ищуще-лихорадочным. — Ты… любишь меня, — Куай Лян отвел глаза, зная, насколько он нестабилен сейчас. Его одолевали различные импульсы. То выдернуть руку и сбежать, то броситься в темную воду, то прижать Ханзо к себе, чтобы никогда не отпускать, умолять не бросать, даже если его любовь — ложь. Но он не сделал ничего из этого. Потому что контроль над эмоциями все еще находился у него. Пусть и давался ему с трудом. Это было подобно тому, как удерживать в руках рассыпающийся пластик. Ветра, температура и время изрядно потрепали его. И хотя он держал форму, кусочки откалывались при малейшем сжатии, даже непреднамеренном. — Я… ты помог мне и брату тогда по просьбе Харуми… пусть для тебя это было тяжело, и далось дорогой ценой… — он позабыл слова, которые планировал сказать. — Я не нуждаюсь в твоих обещаниях, — лицо Ханзо при этих словах превратилось в бронзовую маску. Лишь глаза вглядывались обеспокоенно, отчаянно, ищуще. Уголок его губ дрогнул, однако он ничего не сказал. — Потому что будущего не существует. Никто не гарантирует того, что мы будем с тобой живы. Ты знаешь это как никто другой, — он почти испытывал сожаление, что сказал это так, хотя знал, что должен быть прямым и безжалостным. — Важно лишь то, что есть здесь и сейчас. Ты пришел за мной, — он снова глубоко вздохнул, хотя это вряд ли хотя бы на долю утихомирило шторм в его груди. — Я… — он все же дрогнул. — Я не знаю, как мне быть. Ханзо посмотрел на него с невыразимой нежностью. Его ладонь осторожно коснулась его щеки. Куай Лян прижал ладонь к своей щеке крепче. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, принимая решение. Он все еще чувствовал неуверенность и страх, но он знал, что не может поступить иначе. — Я люблю тебя, — повторил он. — И если ты хочешь быть со мной, то не нужно никаких обещаний. Не нужно никаких гарантий. Давай будем. Но ты говоришь мне теперь все, даже если это будет неприглядной правдой. Мне нужна твоя честность, твоя искренность, весь ты. Вот и все. Он не был уверен в том, что получится вернуться к прежней легкости и счастью. Или в том, что он действительно поверит в любовь Ханзо. Но у него было достаточно веры, чтобы попробовать. — Я больше никогда не подведу тебя, — Ханзо смотрел на него сияющим и любящим взглядом. — Никогда. Ты говоришь, что тебе не нужны обещания. Хорошо. Но с этого дня я все равно буду тем, кто тебе нужен. Я буду показывать всю любовь и преданность каждым своим вздохом. Ты больше не услышишь от меня ни слова лжи. — Хорошо. Я верю тебе, — Куай Лян притянул его ближе, заключая в объятия. — Я всегда верю тебе, Ханзо, — он погладил его по спине, ощущая себя так, будто они не обнимались сто лет. Он не мог изменить ситуацию с братом, не мог изменить прошлого Ханзо, но мог контролировать настоящее и свои действия. Принять чужой шаг ему навстречу, не отвергнуть его, ибо и его самого отвергали много раз. — Я очень сильно тебя люблю, — и, возможно, это не повод доверять, а эмоциональный туман, мешающий разглядеть истину. И все же… — Пойдем домой, Ханзо. Просто пойдем домой. Ханзо прижал его к себе ближе. Руки его дрожали. Он уткнулся носом в его шею, дышал прерывисто, не в силах успокоиться. Куай Лян позволил раствориться в этом моменте, в этих объятиях, без слов, в полной тишине. Время исчезло, распалось на невидимые частицы, создавая кокон вокруг них двоих, изолируя от болезненного прошлого, от нервного настоящего и неопределенного будущего. — Люблю, — прошептал Ханзо снова. — Никогда не отпущу. Куай Лян открыл глаза. Небо начинало светлеть, звезды исчезали с небосвода, и лишь бледная луна виднелась на горизонте. — Пойдем домой, — повторил он снова, беря Ханзо за руку. Холод и горечь отступали, и странное тепло окутывало душу. Дом не был местом. И он знал, что Ханзо понимал это так же отчетливо, как и он сам. — Просто пойдем домой. И в мире, казавшимся таким неустойчивым, прозрачным, нереальным, тепло чужой ладони в его руке было его точкой опоры. Нет никаких гарантий. Нет будущего. Не существует прошлого. Но они есть. Они дышат. Существуют. Все еще любят. Облака окрасились розовым светом. Золотистая полоса на востоке предвещала рассвет. Они шли по пустым улицам, мимо стройки, где царила тишина. Достроят ли этот комплекс или он простоит много лет заброшенным? Сваи торчали из бетонных стен, граффити изображали ангела с черными крыльями и галактику, чьи спиральные рукава закручивались в соответствии с уравнением логарифмической спирали, утягивая в свой водоворот любое внимание. Куай Лян не знал художника, но невольно засмотрелся. Везде можно найти красоту. Ветер шелестел осенними листьями. Ханзо смотрел на него глазами, соперничавшими за красоту с самой осенью. А Куай Лян рассеянно улыбался, отсчитывая шаги до места, где они будут счастливы. Они застыли в той точке, где ничего неизвестно — в метастабильном равновесии, где одно неверное движение или, наоборот, один шаг навстречу могут скатить всю систему в новую фазу. Переохлажденная вода могла в любой момент превратиться в лед, кристаллизоваться почти мгновенно. Их решение доверять было тем самым затравочным кристалликом, точкой, которая могла бы создать более прочную структуру их отношений. Ошибутся они, построят что-то доброе и вечное, или разрушат себя и свои жизни окончательно? Он верил и надеялся на светлый вариант. Потому что если бы он не верил вообще, он бы не держался сейчас доверчиво за другого человека. Не искал бы красоту и свет в окружающем пространстве. Однако он хотел жить, и жить не в холоде пустоты. Ханзо глядел на него с разбивающим сердце теплом, так, как никто никогда на свете на него не смотрел. И Куай Лян не отворачивался. Потому что он никогда не хотел отворачиваться от Ханзо. Они шли домой, но уже были дома. И это чувство казалось самым настоящим, самым непротиворечивым чувством в его жизни. Потому что иногда сам путь важнее. И настоящее реальнее всех призраков прошлого и туманного рая возможного будущего. Куай Лян переплел их пальцы, не отпуская. Домой. Они вернулись домой. И восходящее солнце освещало дорогу, свидетельствуя о том, что жизнь продолжается. А любовь остается той самой звездой, которая никогда не закатывается за горизонт.