никогда

майк смотрит и думает «пиздец. как все это могло привести меня сюда?», а потом закрывает глаза и не чувствует ничего, кроме вины, стыда и боли. со смерти оди не прошло и двух лет. всего год и восемь месяцев. пятьсот сорок дней, если быть точнее, до счета часов и минут он так и не дошел. он вел этот счет где-то на подкорке мозга, отбывал там свой срок за преступление, которое не совершал, но был его соучастником. преступление, которое носило омерзительное название «остаться в живых». он продолжал дышать, когда ее дыхание остановилось. мысли били не в голову, а ниже — в район солнечного сплетения, выбивая воздух. как все это могло привести меня сюда? он блуждал в своем сознании в попытках найти несуществующий выход, но все двери были закрыты, переплетены цепями, а тяжелый амбарный замок упрямо твердил ему что вообще-то тебе сюда нельзя. «сюда» — в те воспоминания, где еще было светло. в замок из одеял, где пахло домашней пылью и ее тихим, удивленным смехом, когда он пытался объяснить правила «подземелья». туда, где крошки от любимых вафель смешивались с мягкой тканью, где подушка навсегда пропахла каштановыми волосами. ему было стыдно. стыдно за то, что на самом деле, если говорить бесконечно честно и не закапываться, он не помнит запах ее волос. пока он бился головой о двери памяти, пока изображал из себя вечность у склепа своей любви, тело и мозг делали свое будничное дело — выживали и стирали ее. он пытался. сжимал кулаки, закрывал глаза, впивался ногтями в свои ладони, вызываю ноющую боль, но ничего. получалось, что он, майк уилер, клявшийся вечно помнить уже не мог воскресить в себе самое простое, самое базовое доказательство того, что она была реальной, что он касался ее, что она дышала рядом. из этого топкого болота стыда и пустоты, поднималось самое чудовищное сомнение, которое ползло по ребрам холодной змеей, заползало в уши шепотом: а ты любил ее? по-настоящему? ведь если настоящая любовь — это навсегда, если она становится частью твоего дыхания, то почему ее так настойчиво стирает время? почему он не сходит с ума каждый день, а лишь проживает день за днем? да, он защищал ее. но разве настоящий паладин не падет замертво после смерти своей дамы? он скучает. но разве настоящая тоска не съест все его чувства, не разорвет внутренности на части? его же тоска была тупой и апатичной. и тогда, предательски, мысли устремлялись к нему. если он и пытался представить мир без уилла, его мозг просто отказывался, словно это была невыполнимая задача, как представить на вкус блюдо, которое ты никогда не пробовал и не видел. мир без уилла точно не был миром скорби, скорее миром, который мгновенно и бесследно схлопывался, превращаясь в точку абсолютного ничто. не оставалось даже места для боли. просто — конец. он вспоминал те проклятые недели, когда он пропал. он не спал, не ел, он рыскал по лесу, лучше любой поисковой собаки, не чувствуя усталости, с одной мыслью: найти, вернуть, во что бы то ни стало. без уилла переставал существовать не просто его друг — переставал существовать сам майк. потому что он был его центром, устоявшимся привычным, неизменным миром, он понимал его без слов. он понимал, что значит его тишина и охотно делился своей, потому что они были идентичны. с оди он создавал новый, яркий, героический мир. он был ей нужен. и, да, он любил ее, но эта любовь была костром — жарким, освещающим тьму, от которой пряталась она и за которой прятался он. но огонь прогорает, и когда он гаснет, остается пепел, холод, а жизнь, конечно, продолжается где-то в стороне от всего этого. его связь с уиллом была почвой. тихой, неприметной, всегда под ногами. о ней не думаешь, пока стоишь на ней, но стоит ее вырвать — и все рухнет, и не будет уже ничего, ни костра, ни жизни, ни самого смысла в слове «стоять». эти мысли лишали его права на светлую скорбь. все это значило, что он горевал не о потерянной любви, а… о чем? о ярком пламени, которое ослепляло его надеждой из-за которой он не разглядел незыблемую землю под ногами? он смотрел на свои руки, которые не помнили точного веса ее головы на плече, но до мельчайшей дрожи помнили, как перебирали фигурки в подвале, ожидая, когда уилл сделает свой ход. возможно, его величайшим предательством было даже не то, что он не спас оди. а то, что он, сам того не ведая, всю свою любовь, ту самую, что коренится в самой сути, уже давно, навсегда, безвозвратно отдал не ей. он стал человеком, который так и не понял, где у него горит костер, а где — корни, пока не стало слишком поздно для одного и слишком страшно — для другого. он больше не плакал, потому что его слезы требовали веры во что-то — в искупление и и чистоту своих чувств, а веры у него не было. в руках горело лишь осознание, которое оставляло ожоги. он воткнул свой крест не на той могиле, и теперь, в этой тени, он понимал, что настоящая жизнь, та, что могла бы еще пульсировать где-то рядом, уходила от него, заливаясь золотым светом позднего послеполуденного солнца за окном — того самого солнца, под которым на качелях смеялся уилл. он заказал пиво у барной стойки и уставился в потертую столешницу, пытаясь раствориться в этом безликом гуле. он не ожидал никого увидеть. и уж точно не его. поэтому когда знакомый, тихий голос прозвучал прямо за его спиной, майк вздрогнул. — майк? он медленно обернулся. уилл стоял в нескольких шагах, один. он выглядел не потерянным, но каким-то отстраненным. его глаза, всегда такие ясные, сейчас казались уставшими и удивленными. — что ты здесь делаешь? — спросил уилл, делая небольшой шаг вперед. майк попытался что-то сказать, но горло было сжато. он лишь пожал плечами, жестом указывая на полную кружку перед собой, будто это было исчерпывающим объяснением. внутри все застыло. это была та самая встреча с корнями, которые, как он теперь с ужасом понимал, могли уже и не тянуться к нему. и происходила она здесь, среди запаха табака и приглушенного звона бокалов, в ту самую ночь, когда все его внутренние замки сломались. — можно? — уилл кивнул на пустой стул рядом. машинально, майк кивнул. уилл придвинул стул, сел, не снимая куртку. — я не знал, что ты ходишь сюда, — наконец выдавил из себя майк. — не хожу, — просто ответил уилл. — но сегодня захотелось. кажется, мы за одним тут. да и домой не хочу идти. эти слова, сказанные тихо, без упрека, обожгли майка сильнее любого обвинения. мы за одним. бежим от одного и того же? но уилл-то бежал от дома, где, казалось бы, сейчас должен быть свет и понимание. — а где… — начал майк и тут же закусил язык, но было поздно. — райан? — уилл закончил за него. его губы тронуло что-то вроде улыбки, но до глаз она не дошла. — уехал в индианаполис на пару дней. — он помолчал, и его пальцы слегка постучали по дереву. — казалось бы, всего два дня, а ощущение, будто вечность прошла, понимаешь? — да, — хрипло ответил майк. — понимаю. он рискнул поднять глаза и встретился с его взглядом. уилл смотрел на него не как на постороннего, а как на того самого майка из подвала, со всеми их правилами и тихими договоренностями. в этом взгляде, сквозь усталость и новую, чуждую, майку, жизнь, все еще теплилось узнавание. — уилл, — его голос сломался. он не знал, что скажет дальше. «мне жаль»? «я все испортил»? «я не знал»? слова были бессмысленны и малы для той катастрофы, что бушевала внутри. он просто произнес его имя, как крик о помощи, адресованный единственному, кто когда-либо понимал его без слов. уилл не ответил. он просто тихо выдохнул, и его плечи, до этого поднятые в легком напряжении, опустились. он снова посмотрел на свои руки, а потом медленно, почти нерешительно, протянул одну из них через столешницу. просто положить рядом. майк смотрел на знакомые, чуть удлиненные пальцы, на тонкое запястье, выступавшую кость. рука, которая столько раз выводила на листах фантастических миров, вцеплялась в его рукав в темноте. теперь она лежала здесь, беззащитная и предлагающая что-то, чего майк не мог понять. небесный знак, сотканный из потухших звезд? мы здесь и все по-прежнему сложно. он боялся, что любое движение разобьет этот хрустальный момент, и уилл отдернет руку, в его глазах снова появится эта осторожная дистанция. но он уже не мог себя остановить, потому что терять было нечего. майк медленно разжал пальцы, сжимавшие кружку. он опустил ее на столешницу, не накрывая руку уилла, положил ее рядом, так, что мизинцы оказались в сантиметре друг от друга, почти касаясь. уилл не отдернул руку, он лишь повернул голову, снова глядя на майка и его взгляд стал мягче. — ты ужасно выглядишь, — тихо сказал уилл. хриплый, почти беззвучный смешок вырвался из майка. — спасибо, ты всегда такой внимательный и умеешь подбодрить. — я не пытаюсь подбодрить, — уилл покачал головой. — я просто пытаюсь почему ты молчишь все это время. — о чем говорить, уилл? — голос майка сорвался на шепот. он смотрел не на друга, а на их почти соприкасающиеся руки. — о том, что я не спас ее? все это знают. о том, что мне… — он сглотнул ком, «что мне стыдно, что я забываю» — эти слова нельзя было произнести вслух. — о том, что я сломался? по-моему, это и так очевидно. мне больше не о чем говорить, понимаешь? — не очевидно, — резко, почти сердито остановил его уилл. — для всех ты просто грустишь, скучаешь, но я вижу лишь саморазрушение. после выпускного ты закрылся от всех, и от меня в первую очередь. — я не хотел… — начал майк, но уилл снова перебил его, и в его тихом голосе впервые зазвучала сталь. — я знаю, но ты это сделал. после всего через что мы прошли вместе, ты решил, что твое горе — это то, куда мне вход воспрещен? потому что у меня теперь все хорошо? потому что у меня есть райан? майк вздрогнул, как от пощечины. он поднял глаза и увидел, как в глазах уилл блеснули слезы — не от жалости, а от ярости и обиды. — ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на нас? будто мы тебе какое-то оскорбление нанесли, просто будучи счастливыми! — уилл сдержался, понизив голос до страстного шепота. — я заслужил это, майк. черт возьми, я заслужил немного покоя. и я заслужил того, чтобы мой лучший друг не смотрел на меня, как на предателя, который двинулся дальше. — я не думаю, что ты предатель, — прошептал он, и это была правда. — я завидую тому, что ты все еще можешь любить. уилл долго смотрел на него, и гнев в его глазах постепенно сменился чем-то более сложным и печальным. — ты ищешь выход не там, майк. ты все пытаешься найти его в прошлом, в ней, а его там нет, его нет и во мне. и уж тем более его нет на дне этой кружки. майк долго молчал, давая слезам течь. они смывали часть той тяжести, что сковала его изнутри. когда волна схлынула, оставив после себя смущение и пустоту, он неловко вытер лицо рукавом куртки. он хотел сказать что-то, что объяснит весь этот хаос внутри, но слова, которые приходили на ум, были слишком тяжелыми и опасными. он не мог рисковать. не когда уилл уже был так далек, устроив свою жизнь без него. вместо этого из его пересохшего горла вырвался другой вопрос. почти невесомый, но отточенный годами молчаливого наблюдения и той особой, тревожной чуткости, которую он всегда испытывал только к уиллу. — ты разлюбил, да? признавать это вслух было нельзя, но он спросил. потому что если уилл действительно разлюбил, если этот внутренний свет погас или обратился в другую сторону, то тогда майк и правда остался один в полной темноте. уилл не ответил сразу, он тоже смотрел на их почти соприкасающиеся руки. казалось, он обдумывал самый сложный вопрос в его жизни. и когда он наконец заговорил, его голос был низким, спокойным и невероятно усталым, как будто он признавался в том, что носил в себе целую вечность. — я никогда не смогу. уилл не ждал от него жестов или слов. он не ждал, что майк станет прежним. он просто не мог разлюбить. не мог перестать быть тем, кто он есть. майк больше не сдерживался, он не стал сжимать руку уилла, не стал пытаться что-то объяснить. он просто опустил голову, уперся лбом в прохладную столешницу рядом с их руками, и его плечи снова затряслись от новых, тихих слез.