Новый год или новое начало

Три года — достаточный срок, чтобы забыть многие мелочи, и слишком короткий, чтобы стереть человека. Для Ангелины Изосимовой и Максима Левина эти три года были как раз тем промежутком: памяти хватало на острые углы, но не хватало на попытки понять, как всё получилось. Они были колдунами, людьми, для которых обычный мир был только фасадом: ритуалы, изучения, тайные встречи — их отношения закалялись в работе и распадались в быту. Любовь начиналась тихо и росла громко, как пожар, оставив после себя ожоги и свет одновременно. История с письмами лежала между ними, как тяжёлая вещь на тропинке, по которой они когда-то шли вместе и внезапно разошлись. Разобраться Ангелина не успела: сайт, через который она пыталась отправлять послания, подвёл; просить жену Максима переслать письма выглядело рискованно, но в отчаянии она согласилась. Письма остались в ящике. Жена Максима, догадавшаяся о слишком тесной связи между коллегами, решила — и это решение обернулось роком — что не отправлять письма будет хорошим планом. Максим остался с ощущением предательства и без объяснений разорвал их связь. Без разговора. Без одной фразы «поясни». И этот молчаливый разрыв преследовал их, как тень. Спустя 3 года их снова свела судьба: шоу «Битва сильнейших». Телекамеры, кричащая публика, постоянное напряжение — всё это вызывало вспышки конфликтов между ними, а иногда удивительное единение. Там, под вспышками софитов, они ссорились до хрипоты, но один раз — и другой — в экстренные моменты Максим становился стеной за Ангелину. Он защищал её: искренне, почти инстинктивно. Её стальные нервы помогали держать дистанцию, но когда нужно было — она позволяла себе опереться. Вне эфира страна обсуждала их как пару; коллеги выкрикивали в холле за кадром: «Да вы же любите друг друга!» Они отрицали — учтиво, привычно, как люди, которые выучили роль. Прошло больше двух недель после финала. Сцены удалены, шум утих, и каждый вернулся к своей привычной реальности. Казалось бы, предсказуемый момент для наступления ясности: освободиться от камер, уладить обиды, начать с чистого листа. Но за внешним спокойствием пряталась пустота: и у Ангелины, и у Максима в груди кто‑то постоянно щёлкал заскрипевшей застежкой — невыясненное. Оба думали о друг друге и пытались объяснить это рационально: «Мы год были вместе на шоу — эмоции, привязка, всё как у всех». Это было удобное объяснение, не требующее рискованных шагов. 31 декабря. Утро обещало быть сумбурным: Ангелина должна была лететь в Москву, где семья — сын Яша, мама, сестра с мужем — уже ждали праздника. Они уехали ещё 29‑го, оставив пустоту и ожидание в ее квартире. Она успела довести до ума последние дела в Петербурге, сложить вещи, мысленно собрать подарки. Но в ту самую утреннюю тишину вбежала холодная строчка: рейс отменён. Дальнейших рейсов нет. Сердце на секунду ушло в пятки — у неё был обещанный приезд, и она уже слышала голоса, смех, видела накрытый стол. Номер за номером она перезванивала: мама расстроилась, сестра успокаивала, Яша говорил «ничего, мам», но Ангелина чувствовала, как внутри неё растёт отчаяние, которое маскировалось в учтивые обещания: «Прилечу первым возможным рейсом». Она знала, что обещание имеет цену — и эту цену в ту секунду казалось ей платить не хочется. «Значит, так нужно», — думала она, и в этой мысли слышалось и смирение, и лёгкая горечь. Не желая сидеть с пустыми руками и пустым сердцем, она выбралась в магазин: салат — хотя бы один, обязательный набор продуктов, бутылка шампанского. Прогулка между полок помогала ей отодвинуть мысль о том, что она будет одна. Дома, в плотно закрытой кухне, она нарезала огурцы как по расписанию — ровно, методично — и в каждом движении чувствовала привычный ритм, который успокаивает лучше любого разговора. В её груди было и тепло, и пустота, и странная омертвелость, когда привычный сценарий — встретить Новый год в кругу — рушится. Максим же провёл день иначе: делами, документами, проставлением галочек в списках. Он чаще всего празднует Новый год - один. Он называет свой способ встречать Новый год «уединением», но честно — это было одиночество, красиво оправданное. В квартире пахло табаком и дубовой древесиной из бутылок, которые стояли в шкафчике. Он купил несколько бутылок крепкого, как будто запасаясь на период, когда разговоры о жизни становились тяжелы. В его квартире было тихо: только радио, где кто‑то пел о снеге, и лениво текущая ламповая светлинка. Он звонил знакомым, поздравлял, отправлял сообщения, но весь вечер как будто спутанно отслеживал время, готовя свою маленькую церемонию одиночества. К 22:00 они оба уже были дома; Петербург под окном медленно погружался в предновогоднюю темноту. Максим пробирался по телефонной книге и вдруг наткнулся на контакт «Геля». Он так и не переименовал её: мелочь, да не мелочь — он, может, не хотел вырывать из памяти одно простое слово, сохранить в нём ту нежность, которая была раньше. Улыбка прошла по губам, и вместе с ней — крошечный азарт: «Может, позвонить?». Мысль была почти детской, но решительной; он набрал номер прежде, чем успел поддаться сомнению. Звонок прозвенел в её квартире, и в сердце Ангелины что‑то сжалось — сначала искра ожидания, потом простая мысль, что это, возможно, кто‑то из семьи. Она не взяла трубку сразу; он почувствовал, как внутри что‑то замерло. «Она не берет», — промелькнула холодная мысль. Он уже хотел нажать кнопку сброса, когда в трубке раздался знакомый голос: «Да, алло». «Привет», — неуверенно произнёс Максим. Его голос дрожал на краю спокойствия — там, где прячется надежда. «Привет», — спокойно ответила Ангелина. Её голос был ровным, аккуратно отстроенным, но за ним перескакивала искра: удивление и лёгкая робость. «С наступающим, Ангелин», — сказал он осторожно, как будто проверяя, не хрупок ли ещё мост между ними. «Да и тебя, Максим Николаевич, всех благ», — ответила она с той самой привычной дистанцией, которой пользовалась в эфире, чтобы не смешивать профессию с личным. «Желаю в новом году всего самого хорошего, пусть исполнятся все мечты», — добавил он, и в фразе слышалась искренность, не поза. «Спасибо, тебе тоже желаю самого лучшего», — отозвалась она, коротко, но тепло, как человек, который знает силу слов. «Как ты?» — спросил он, и в этом включённом вопросе — просьба не просто о состоянии, а о возможности продолжения разговора. «Всё нормально, только закончила с делами, в предвкушении Нового года», — с улыбкой сказала Ангелина. Её улыбка была слышна в голосе: мягкая, лёгкая, и в ней — тень сожаления, что она не будет рядом с семьёй. «У тебя как? Отмечаешь уже?» — поинтересовалась она, чтобы не дать разговору стать слишком громоздким. «Тоже всё хорошо, ещё не отмечаю, только собираюсь», — сказал он, и в его ответе сквозила правда — он один, но не совсем добровольно одинок. Разговор потек легко: о погоде, о пустяках, о планах, о том, кто первым поздравил. Десять минут — и они были в них полностью. Каждому слову сопутствовали невысказанные смыслы: у Ангелины — осторожность, привычка держать себя в руках; у Максима — азарт, желание удержать контакт, который мог бы стать началом. Они оба знали: неважно, о чём говорить — главное было слышать друг друга. Слова, которые в обычной жизни казались пустыми, в ту ночь становились мостом — тонким и шатким, но мостом. «Ладно, Максим Николаевич, давай, иди развлекай гостей», — сказала Ангелина наконец, вкрадчиво иронично, словно возвращая себя и его в привычную роль. В трубке послышался смешок, и Максиму показалось, что в этом смехе — приглашение. Они оба почувствовали, как разговор стал секцией, в которой можно было безопасно подремонтировать то, что было сломано. В эти минуты было видно одно: ни камеру, ни суд общественности — только двое людей, которые год назад умели быть рядом и, может быть, ещё смогут. — Каких гостей, Гель? — с некой грустью сказал Максим. — Ты же знаешь, что я не фанат громких застолий, я, как всегда, один встречаю. Он пытался придать голосу легкую шутливость, но в интонации слышалась усталость — та усталость, что осталась после долгих лет одиночества и разбитых ожиданий. В трубке островком уязвимости сидела надежда: а если сейчас получится иначе? — Хорошо, давай, — продолжил он, словно оправдываясь. — Я понимаю, ты, наверное, с семьёй, я тебя отвлекаю. На другом конце провода Ангелина на секунду замялась. Потом, ровно и спокойно: — Нет, — сказала она. — В этом году я тоже одна. Слова прозвучали проще, чем он ожидал, но в них не было ни жалости, ни торжества — лишь констатация факта. Максим почувствовал, как в груди что‑то сжалось и одновременно расправилось: не быть где‑то, а быть рядом — шанс, который не повторяется. — Почему, что‑то случилось? — спросил он, и в вопросе слышалась не любопытство, а искреннее беспокойство. — Хотели встретить Новый год в Москве, — объяснила Ангелина. — У меня рейс отменили, и всё. Он выдержал паузу, в которой в памяти всплыли их совместные кадры с шоу: миг за мигом, спор за спором, молчание за молчанием. Затем выдохнул и легко улыбнулся, хоть улыбка его и была скорее печальной. — Ну получается, мы опять чем‑то похожи, — ответил он. — Получается, что да, — с улыбкой сказала Ангелина. Её голос был тёплым; в нём пряталась и некоторая ирония — мол, бывает и хуже. — Ещё раз тебя с наступающим, Максим. Хорошо отметить, — произнесла она, отрабатывая вежливую формулу, в которой чуть слышался и собственный собственный уклон. — Да и тебя, — ответил он. Ангелина положила трубку. В комнате загудел телевизор: новогодние передачи, рекламу и лёгкий шорох новостей. Внутри неё шевелились разные эмоции — удивление, настороженное тепло и привычная привычка рационализировать всё до последовательности фактов: «Он позвонил. Мы год работали вместе. Старые знакомые. Всё нормально». Она напоминала себе, что так легче, что так безопаснее: сохранить дистанцию, не пускать волну, не дать ей разогнаться в болото прежних страданий. Но мысли — резкие, как искры — продолжали прыгать в голове. У Максима же всё складывалось по‑другому. В голове роились одни мысли: она одна — и это шанс. Только шанс чего? Окончательно поставить точку на их больной, но очень красивой и сильной любви или начать новую главу? Мысль таилась между гордостью и желанием. Он попытался потянуться к бутылке, но рука остановилась — странный импульс, почти голос внутри: «Поеду. И плевать, чем это закончится. Такой шанс бывает очень редко — точнее, его вообще не бывает». Решение родилось быстро, как порыв ветра: не думать, а действовать. Он схватил ключи, выскочил из дома, сел в машину и завёл двигатель. Двадцать минут до её дома показались ему одной драгоценной секундой: каждая секунда отдавалась в висках, каждая улица — как будто вела к необходимому моменту признания или прощания. Дорога пронеслась в тумане мыслей и света фар, в редких проблесках уличных ёлок и пустых кафе. Он остановил машину у дома, высушил дыхание, огляделся: на часах уже было пол двенадцатого. Максим помчался вверх по лестнице, ногами будто помнил каждый шаг, хотя не был в этой квартире давно. Его пальцы дрожали, когда он нажал звонок, и ещё пару мгновений он думал, что может повернуть назад. Но звонок уже звучал, и уже не было возврата. Ангелина, услышав знакомый стук, подумала сначала, что это кто‑то из родственников. Она открыла дверь и застыла. На пороге стоял он — тот же человек, который приходил в её жизнь как буря и как прибежище; тот, с кем разделяли ритуалы и тишину. Она, честно говоря, была при параде: макияж с её фирменными стрелками подчеркнул глаза, платье ложилось по фигуре так, словно созданное для этого момента. Она не планировала праздновать с кем‑то, но оказалась готовой — внешность не предательствовала внутреннего хаоса, а скорее служила щитом. Он молча стоял в дверном проёме, слушая, как в её квартире тихо звенит новогодняя гирлянда где-то в глубине кухни. В холодном воздухе подъезда ещё ощущался запах снега и машинного топлива, а в её прихожей — тёплый запах духов и недавно распластанной на стуле шали. В глазах у обоих на секунду отразилось столько того, что не уместилось бы в слова: годы совместной работы, жаркие ссоры, неосуществлённые обещания и письма, которые так и не дошли. Они смотрели друг на друга молча, потому что молчание в этот миг говорило громче. "Впустишь?" — с улыбкой сказал Максим. Его голос дрожал чуть-чуть, но он самоотверженно делал вид, что это лишь шутка. С этими словами он пытался смягчить собственную решимость, чтобы не показать, как на кону для него этот вечер. "Проходи", — ответила Ангелина и закрыла за ним дверь. В её словах не было ни приказа, ни приглашения — просто констатация факта: он пришёл, и теперь ей предстоит решить, как с этим быть. Он уже снял верхнюю одежду и вошёл в комнату так, будто возвращался в давно знакомую обстановку. В глазах у него промелькнуло что-то между ностальгией и внимательной ревизией — каждое знакомое место становилось меткой прошлого, которое не исчезло, а сложилось слоями. "Всё так же, как раньше, чисто, аккуратно уютно", — сказал Максим, оборачиваясь на Ангелину. В его голосе слышалась правда: он действительно помнил каждый угол, каждую полку, каждую мелочь, потому что когда-то был здесь не только мысленно. Ангелина посмотрела на него, и в её взгляде отразилось лёгкое удивление, но не враждебность. "Решил ещё раз поздравить?" — спросила она, пытаясь вернуть разговор в ровную плоскость. "А ты не рада?" — переспросил Максим, и в этом простом вопросе звучало и обида, и надежда одновременно. Он ждал подтверждения — хоть завершающего удара, хоть намёка на ответ. "Скорее удивлена", — сказала Ангелина, и в её голосе слышалась искра, которую он давно знал: нечто между сожалением и облегчением. Её удивление не было равнодушием — оно было живым. "Я подумал, ты одна, я один, почему бы не встретить Новый год вместе? Или ты против?" — спросил Максим. Он говорил прямо, без окольных путей: рискнуть сейчас — когда шансы ещё не распались — было для него единственно разумным шагом. "Ну смотри, Максим Николаевич, с кем новый год встретишь, с тем его и проведёшь", — ответила Ангелина, произнося старую примету с легкой иронией. Она хотела защитить себя словами привычных правил, но тон её был мягким, почти нежным. "Так может я этого и хочу", — хитро улыбнулся Максим и посмотрел на Ангелину. В его взгляде мелькнуло искреннее желание — не просто провести вечер, а попробовать понять, есть ли у них шанс сложить что-то новое из разбитых осколков. "Как знаешь, присаживайся", — сказала Ангелина и направилась в кухню. Она старалась сохранить спокойствие и привычный порядок, но в движениях чувствовалась лёгкая спешка — она приготовила много, чтобы не думать, чтобы не дать эмоциям взять верх. Максим сел на диван и взял в руки рамку с фотографией. На снимке — Ангелина и её сын Яша; Яша радостно улыбается, и эта улыбка прогибала в нём ту самую стальную защиту — он вспомнил, как в тот день фотографировал их в Москве, как Яша просился с ними, и как между ними тогда устанавливались простые, тёплые отношения. Он почувствовал тепло в груди: не только ностальгию, но и тихую благодарность. Это было напоминание о том, что когда-то он был не просто коллегой, а другом, человеком, с которым можно было делить не только ритуалы, но и обычную человеческую близость. Ангелина вернулась с тарелками, переставляя их на стол, как будто укладывая свои мысли в аккуратный ряд. Сначала одна тарелка, потом вторая — и вскоре блюда умножились, как будто кухня сама решила, что праздника будет больше, чем планировалось. Она посмотрела на разваленные салаты, на внешне хаотичный порядок кухни и поняла, что сама не знала, зачем делала это — чтобы заполнить тишину или чтобы дать место, где можно поговорить. "Помогай, чего сидишь?", — сказала она Максиму. Её голос был лёгким, но в нём проскальзывало командование, к которому он давно привык. Он улыбнулся — улыбка была тёплой и немного грустной. "Ангелина Юрьевна, ты может мне чего-то не договариваешь? Сказала одна будешь встречать, а тут еды на роту солдат? Я что-то не припомню, чтобы ты столько ела", — рассмеялся Максим, пытаясь разрядить атмосферу шуткой. В его шутке слышалась недоверие не к её гостеприимству, а к тому факту, что она, готовя так много, будто бы ожидала кого-то — или просто не желала оставаться одна. "Завтра гости должны придти, я не как ты бутылку поставил и всё", — сказала Ангелина, чуть уклончиво. В её словах было стремление укрыть настоящую причину приготовления большого количества еды — может быть, чтобы не выглядеть одинокой, может быть, чтобы каждому блюду дать шанс быть съеденным, как будто это отодвигает ощущение пустоты. "Начинается", — ответил Максим, и в этом коротком слове слышалось предвкушение и лёгкая усталость. Он видел знакомые признаки: защитные ритуалы, шутки вместо признаний, еда как заграждение от боли. "И заканчивается, всё, давай без этого", — ответила Ангелина, резко, но не сердито. Она устала от цикличности — от того, как они оба снова и снова возвращаются к старым сценариям: обвинения, отшельничество, возврат. Она хотела простого конца обременительных игр. "Я только за, это закончить. причём не только это", — сказал Максим тихо, смотря прямо ей в глаза. За словами пряталось желание сложить не просто запрет на прежние привычки, но и обещание начать что-то по-настоящему новое. Его голос был решительным, но в нём тлела уязвимость: говорить такие вещи легче, чем их выполнять. "Так у нас больше нечего заканчивать, всё уже давно закончено", — ответила Ангелина, и в её тоне звучала отчаянная попытка закрыть дверь — не потому, что она не чувствовала того, что между ними, а потому что страх потерять снова был больше надежды поверить. Она посмотрела на него — в её глазах мелькнуло сожаление и неотвечаемый вопрос: если не сейчас, то когда? На секунду в комнате воцарилась тишина. За окнами уже слышались первые далёкие хлопки петард и редкие голоса соседей — Москва встречала Новый год раньше времени. Часы на полке тикали ровно и беспристрастно: минуты не знали ни сожалений, ни надежд. Максим медленно вытер ладонью лицо, словно сбрасывая с неё остатки сомнений. Его дыхание стало ровнее; в нём слышались решимость и усталая теплота. Ангелина в ответ опустила взгляд на свои руки — они слегка дрожали. Она понимала, что между этими несколькими минутами и целой жизнью лежит пропасть, но и что только сейчас можно сделать шаг — либо навстречу, либо в сторону. И в той паузе, когда ни один из них ещё не произнёс финального слова, оба ощутили одинаковое, странное облегчение: признание того, что прошлое можно поставить точку, но можно и начать заново — если у них хватит смелости. Максим осторожно взял тарелку из её рук, поставил её на стол и подошёл ближе — так близко, что между ними остался только тёплый воздух их дыхания. В этот момент мир сузился до её глаз и ровного биения сердца, которое он почему‑то слышал громче, чем обычно. "Гель, ну сколько можно, ведём себя, как дети," — сказал он, пытаясь придать голосу лёгкую насмешку, но в ней дрогнуло что‑то более искреннее: усталость от недосказанности, желание окончательно распутать узлы, которые тянули их назад. Ангелина, будто вытянутая струна, напряглась. В её ответе слышалась не только упрёк, но и обойденная боль: "А кто первый начал? Кто решил не поговорить, а просто заблокировать?" Слова сорвались быстро, как если бы они сдерживались внутри слишком долго и теперь не могли не вырваться наружу. Максим вздохнул. Он видел в её глазах старые раны, и ему хотелось лечить их не словами, а присутствием. "Да, я знаю, я во всём виноват. Но я же потом пытался с тобой столько раз поговорить," — сказал он, и в каждом слове была правда: звонки, попытки связаться, мысли ночью, когда было темно и тишина давила сильнее всего. Признание вытекало из него почти болезненно, как вода через трещину. Ангелина ответила тихо: "Поздно, Макс, уже поздно." В её голосе слышалось именно это — усталость от повторений, нежелание вновь падать в старую яму надежд и разочарований. Она боялась поверить и снова потерять. "Нет, не поздно," — отрезал Максим, и в его отказе прозвучала не только упрямость, но и отчаяние. Он чувствовал, что сейчас или никогда: время тянется, но шанс ускользает, если медлить. "Сегодня — отличный шанс." "Чего шанс?" — усмехнулась Ангелина, лёгкая усмешка пыталась спрятать дрожь в её голосе. Она помнила, как много раз шанс оборачивался испытанием; ей хотелось быть осторожной, не дать эмоциям захватить её. "Поговорить..." — начал Максим, но не успел договорить. Они оба слышали, как где‑то внизу, в квартире, на старой часовне, отсчитываются последние минуты уходящего года. Сердце у каждого прыгнуло — десять минут до праздника давали ощущение предельной важности: слова надо сказать, и сейчас или никогда. "Всё, Левин, садись," — сказала Ангелина резко, сама удивляясь тоне — она не хотела длинных монологов, но и не хотела уходить от темы. Быстро принесла бутылку шампанского и села рядом, будто таким образом пометила границу: разговор начнётся и закончится здесь, за этим столом. Максим снова взял в руки ту фотографию, и память хлынула — неумолимо, тёпло. Он видел её улыбку, детский смех Яши, тот миг, когда всё казалось простым и ясным. "Помнишь?" — спросил он, и в его голосе было прошептанное умоление. "Помню," — улыбнулась Ангелина, и в её улыбке прятался целый мир об ушедших моментах — забавные истории из той поездки, мелочи, которые вдруг оказались огромными, когда их вспоминали вместе. Её голос стал мягче; память действовала как раствор, смягчая острые края. Минуты таяли, часы неумолимо подкрадывались к полуночи. "Остались минуты до Нового года, я не хочу в новый год входить с этими недосказанностями и обидами," — сказал Максим, и слова его звучали как молитва, как последняя попытка. Он не мог больше жить в подвешенном состоянии. "Прости меня, Гель, за все, я тебя прошу — дай мне шанс, я тебя люблю." В каждом слове была абсолютная честность: глаза его не отводили от её лица, в них плясали надежда и страх сразу — страх, что услышит отказ, надежда, что окажется услышанным.В комнате повисла звукопустота, где даже тиканье часов казалось слишком громким. Ангелина смотрела на него — сначала молча, потом позволила губам дрогнуть. Всё внутри неё металось: сожаление за потерянное время, гнев на почту, на жену, на собственную нерешительность, но и теплота, от которой трудно было отвернуться. И наконец, словно море, сдающееся шторму: "Хорошо, я тебя прощаю и я тебя тоже люблю," — произнесла она. Слова вырвались мягко и, казалось, сами нашли дорогу из сердца. И тут, точно по волшебству, раздался бой курантов. Бой — как удар молота по холодной стали — пронзил комнату и на миг остановил время. В этот миг всё вокруг расцвело: огни гирлянд, мерцание стекла, звон бокалов. "Новый год, Гель!" — с детской радостью сказал Максим. Его голос был чистым, как родниковая вода; в нём не было ни масок, ни притворства — только радость, что они рядом. "Так открывай," — улыбнулась Ангелина, и в её улыбке уже не было прежней настороженности — была лишь мягкая, доверчивая искра. Максим быстро открыл шампанское; пробка взвилась в воздухе и где‑то с тихим шуршанием упала на пол. Холодная бутылка скользнула в его руках, по ней пробежали пузырьки — мелкие, как звездная пыль. Он разлил напиток по бокалам; стекло было прохладным, и они держали бокалы, чувствуя лёгкое щекотание газа на губах. Они встали друг напротив друга, глаза встретились как два магнита, и на миг все слова стали не нужны. Загадали желание — оба думали об одном и том же, потому что усталые души давно уже слышали сердце друг друга. Они чокнулись, бокалы ликовали тихим звоном, и отпили чуть‑чуть шампанского — вкус горчинки и сладости напомнил им, что жизнь — смесь всего. Затем, словно под невидимым приказом, они наклонились друг к другу. Их поцелуй был громче любых слов: сначала робкий, чуть настороженный, затем растущий, как огонь, который разгорается и согревает до основания души. Это был не просто поцелуй — это был обмен долгими годами ожиданий, прощений и надежд. Лёгкое дрожание губ, тёплые ладони, которые искали опору, дыхание, смешавшееся в одном ритме — всё это стало началом нового. В момент поцелуя они оба почувствовали, как уходит тяжесть, и как поднимается что‑то светлое и хрупкое — готовое к тому, чтобы его бережно вырастить. Когда губы разошлись, в комнате осталась только ласкающее послевкусие шампанского и мурлыканье далёких фейерверков. Они смотрели друг на друга — и в их взглядах читалось одно: это не случайность и не каприз. Это было начало их новой, счастливой и долгой истории.