Золото на чёрном

Если верить старым книжкам, которые люди строчат в своих пыльных библиотеках, Ад — это место страданий, где пахнет горелой плотью и вечно слышны крики грешников. Полный бред. Ну, наполовину точно. На самом деле Ад — это не яма с кострами, а монументальное величие, от которого у любого смертного разорвется сердце. Это бесконечная готическая цитадель, высеченная из костей самой земли и черного обсидиана. Представьте себе мир, где вместо неба — вечно пульсирующая багровая бездна, затянутая тяжелым смогом и искрами неконтролируемой магии. Здесь небоскребы — это острые, как иглы, башни замков, пронзающие облака, а дороги — мосты над пропастями, в которых течет не лава, а концентрированная энергия павших душ. Здесь никогда не бывает тихо: воздух вибрирует от низкого гула древних механизмов, торжественных органных партий, доносящихся из частных поместий высших демонов, и треска электрических разрядов, которыми пропитано всё вокруг. В этом месте жара — это база. Но это не просто духота, это тяжелый, интимный зной, который обволакивает тело, заставляет кожу блестеть и вытягивает наружу все самые постыдные желания. В Аду не живут по заповедям, здесь правят эстетика силы и право сильного. Это место запредельной роскоши и такого же запредельного разврата, где каждый твой вдох стоит чьей-то жизни, а твоя честь измеряется размахом крыльев. Здесь ты либо хищник в шелках, либо пыль под ногами тех, кто сидит на тронах из черного мрамора. Среди всей этой неоновой вакханалии веками бродит одна легенда. Демоны любят трепаться о ней в барах, когда уже прилично накидаются огненной водой. Говорят, что когда-то существовал демон настолько отбитый и могущественный, что его имя стерли из реальности по приказу самого совета. Его изгнали из-за какой-то дикой ошибки молодости, о которой никто не смеет заикаться вслух. Все знают, что он был, знают, что он натворил дел, но как его зовут — тайна за семью печатями. О нем говорят просто «Безымянный» или «Тот, у кого нет тени». Он стал чем-то вроде городского призрака: кто-то клянется, что видел его в трущобах, кто-то — что он давно сдох в мире людей, но одно все знают точно: если этот тип вернется, Ад содрогнется. И, честно говоря, все надеялись, что этого никогда не случится. В самом центре этого безумия, в районе, где здания настолько высокие, что их крыши утопают в смоге, находится цитадель элиты. Именно там, на террасе своего пентхауса, обычно проводит время Чон Чонгук. Он — ходячее воплощение власти. Чонгук — Темный Серафим, высшее существо, стоящее на вершине иерархии сразу после самого Владыки. Его гордость и главное оружие — три пары огромных, угольно-черных крыльев. Когда он медленно расправляет их, воздух вокруг буквально замерзает от избытка силы, а все присутствующие инстинктивно затыкаются.  Чонгук чертовски хорош собой той самой опасной красотой, от которой хочется держаться подальше: острые, как бритва, скулы, вечно холодный взгляд бордовых глаз и татуировки, которые начинают пульсировать на его шее, когда он не в духе. Он привык, что мир прогибается под него, и в этом городе нет никого, кто посмел бы бросить ему вызов. Чонгук живет в полной уверенности, что он — венец творения этого темного мира. Он управляет бизнесом, решает судьбы низших и наслаждается своим положением «золотого принца». Для него Ад — это личная игровая площадка, где правила устанавливает он сам. У него нет врагов, потому что никто не выживает после встречи с его гневом. Он — само совершенство, непоколебимая скала, и кажется, что ничто в этой вселенной не способно заставить его дрогнуть или хотя бы на секунду потерять контроль над собой. Мир людей для высшего демона — это как зайти в дешевую забегаловку после ужина в мишленовском ресторане: душно, тесно и повсюду воняет обыденностью. Чонгук ненавидел человеческие города за их хаотичность, но иногда дела Ада требовали его личного присутствия. В этот раз след привел его в Сеул — город, который по количеству грехов на квадратный метр мог бы поспорить с некоторыми районами Преисподней. Чон стоял на крыше одного из небоскребов Каннама, засунув руки в карманы идеально сидящих черных брюк. Его крылья были надежно спрятаны за гранью реальности, но аура всё равно слегка подрагивала, заставляя электронику в радиусе десяти метров сходить с ума. Ему нужно было найти один артефакт — древнюю побрякушку, которую какой-то идиот-коллекционер выставил на закрытый аукцион. Работа на пять минут: зайти, забрать, если надо — сжечь всё к чертям и вернуться домой к своему дорогому виски. Он и представить не мог, что этот вечер станет началом его личного конца. Закрытый клуб, где проходил аукцион, выглядел максимально пафосно — всё в золоте, бархате и фальшивых улыбках. Чонгук шел сквозь толпу как ледокол, даже не глядя на людей, которые инстинктивно расступались перед ним, чувствуя исходящий от него холод. Он уже почти дошел до заветного кейса, когда его внимание привлек парень, лениво опирающийся на барную стойку. Тот выглядел слишком расслабленно для места, где решались судьбы миллионов. На нем была помятая шелковая рубашка, волосы в беспорядке, а в светлых, даже очень, зеленых глазах читалась такая запредельная скука, будто он не на элитной тусовке, а на очереди за хлебом. Но когда их взгляды пересеклись, Чонгук на секунду сбился с шага. В тот момент он еще не знал имени мужчины, но его внутренний демон внезапно вздыбился, почуяв не ладное. От этого незнакомца пахло не как от обычного человека — от него веяло озоном, старой кожей и чем-то таким древним, от чего по позвоночнику Чонгука пробежал невольный холодок. — Знаешь, — подал голос парень, когда Чонгук поравнялся с ним, — эта железка, за которой ты пришел, не стоит того, чтобы ради неё так сильно хмурить лоб. Морщины появятся, серафим. Чонгук замер. Одно слово — и мир вокруг будто схлопнулся в одну точку. Он медленно повернулся, и его взгляд, тяжелый и липкий от ярости, впился в незнакомца. Чон сократил дистанцию так, что между ними не осталось даже воздуха — только чистое статическое электричество. Он ожидал увидеть страх, ожидал, что этот наглец попятится, но парень лишь шире ухмыльнулся, нагло разглядывая губы Чонгука. — Ты хоть понимаешь, что я могу сделать с тобой прямо здесь? — голос Чона опустился до едва слышного, вибрирующего шепота. — Один щелчок — и от тебя останется только мокрое место на этом гребаном полу. Проваливай, пока я еще позволяю тебе стоять на ногах. Мужчина даже не моргнул. Он лениво скользнул взглядом по шее Чонгука, задерживаясь на пульсирующей вене, а затем снова посмотрел в глаза — дерзко и слишком интимно. Серафим на секунду сбился с ритма, его собственная магия внутри вздыбилась, почуяв хищника, который был на вершине пищевой цепочки задолго до создания небес. — Слишком много шума, Оникс, — парень наклонился к самому его лицу, обдавая запахом дорогого алкоголя и чего-то опасно-древнего. — Попробуй хоть раз не угрожать, а сделать. Или ты только на словах такой опасный? Чонгук усмехнулся, и в этой ухмылке было столько яда, что хватило бы отравить весь Сеул. Он вцепился пальцами в край барной стойки, едва не кроша мрамор, и прошипел прямо в губы незнакомца: — Ты об этом еще пожалеешь. Я найду тебя в любой дыре, и тогда ты будешь умолять меня заткнуться. В глазах незнакомца промелькнуло что-то пугающее, какая-то искра, которая на мгновение заставила Чонгука почувствовать себя безоружным. Этот парень не просто не боялся смерти — он ею наслаждался. В ту секунду между ними проскочил разряд такой силы, что в баре лопнуло несколько бокалов. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло — странный, неуместный импульс, который он тут же подавил яростью. Этот парень бесил его самим фактом своего существования, своей непринужденностью и тем, как легко он нарушил его внутренний покой. Дальнейшее произошло слишком быстро. Незнакомец, ловко орудуя какой-то магической дрянью, о которой Чонгук даже не слышал, в два счета перехватил артефакт прямо из-под защиты охранных заклинаний. Чон рванулся за ним, готовый призвать свои крылья и разнести этот клуб в щепки, но зеленоглазый оказался быстрее. Он запрыгнул на подоконник открытого окна на пятидесятом этаже, на мгновение замер, глядя на Чонгука с какой-то странной, почти жалостливой насмешкой.  «Увидимся ещё, Оникс», — бросил он, прежде чем камнем рухнуть вниз. Когда Чонгук подбежал к краю, там уже никого не было — только пустой ночной воздух Сеула. Демон спрыгнул с окна в пустой переулок. Он стоял неподвижно, впившись взглядом в то место, где секунду назад растворился этот... человек? Нет, Чонгук готов был поставить свою бессмертную душу на то, что «человеческого» в этом существе было столько же, сколько в самом Аду — святости. Воздух всё еще вибрировал от его присутствия, пропитанный запахом озона и какой-то горькой, пыльной тьмы, которая буквально въедалась в слизистую. «Оникс». Это слово не просто прозвучало — оно вошло под кожу, как тонкая игла, пустив по венам холод. Чонгука трясло от ярости, но это была не та привычная злость, которую можно выплеснуть в драке. Это было что-то новое, липкое и раздражающее, как песок в идеально отлаженном механизме. Кто этот тип? В Аду каждый второй мнит себя королем, но никто, абсолютно никто не обладал такой плотной, почти осязаемой аурой.  Она не просто давила — она обволакивала, парализуя волю на каком-то биологическом уровне. Чонгук сжал челюсти так, что в ушах зазвенело. Его, высшего серафима, который одним взглядом заставлял легионы падать ниц, назвали побрякушкой. Камнем. Красивым, твердым, но безжизненным. Он ударил плечом в кирпичную стену, просто чтобы почувствовать хоть какую-то физическую боль, способную перебить этот странный жар, разливающийся по телу. Пальцы непроизвольно сжались, и когти на мгновение вспороли ткань дорогих брюк. Его бесило, что он не может выкинуть из головы этот взгляд — тяжелый, насмешливый, смотрящий на него не как на угрозу, а как на забавную деталь интерьера. — Тварь, — выдохнул он, и голос его прозвучал непривычно хрипло. В голове всплыли обрывки старых легенд, которые он всегда считал бредом для впечатлительных демонят. Безымянный. Изгнанник. Ошибка. Но образ мужчины в помятой рубашке никак не вязался с эпическим монстром из преданий. И всё же... эта сила. Она была настолько подавляющей, что Чонгук до сих пор чувствовал, как его собственные крылья за спиной, спрятанные в другом измерении под шрамами, мелко подрагивают, словно от озноба. Его магия внутри бурлила, требуя немедленной разрядки. Он чувствовал, что если прямо сейчас не окажется в Аду, где можно просто выжечь пару кварталов в воспитательных целях, он взорвется прямо здесь, посреди этого сопливого человеческого города. Но пространство вокруг словно загустело. Переход, который обычно занимал доли секунды, давался с трудом — реальность сопротивлялась, будто ее кто-то завязал узлом. Когда серафим наконец вырвал кусок пространства, создавая воронку портала, та выглядела кривой и рваной. В лицо ударил не привычный запах серы и дома, а ледяной ветер, принесший с собой запах пепла и далекий, едва слышный гул, от которого волосы на затылке встали дыбом. Это был звук рушащегося фундамента. Чонгук шагнул в темноту перехода, чувствуя, как его охватывает дикое, первобытное предчувствие: то, что случилось в Сеуле, было не случайной стычкой. Это была детонация. И когда он выйдет с другой стороны, от его прежней жизни, возможно, не останется даже того самого ониксового крошева.

***

Ад всегда был местом, где тишина считалась дурным знаком. Здесь либо всё горело, либо всё гремело, но сейчас, когда Чонгук шел по широким террасам, нависающим над бездной, тишина была почти осязаемой. Она обволакивала его шесть крыльев, заставляя перья неприятно зудеть. Чонгук ненавидел это чувство неизвестности. В мире людей он привык, что он — хищник, а здесь, дома, он и вовсе был законом. Но сегодня всё ощущалось иначе. Воздух был выхолощенным, а магия, обычно послушно текущая по его венам, словно загустела, превращаясь в тяжелую ртуть. Он зашел в офицерский отсек, где обычно собиралась элита — демоны, которые прошли с ним не один десяток войн. Там было накурено так, что видимость сводилась к паре метров, но даже сквозь этот сизый дым Чонгук почувствовал общее настроение: растерянность. Это бесило его больше всего. Он привык видеть в этих парнях цепных псов, готовых перегрызть глотку любому, а не кучку нервно курящих теней. — Что, — Чонгук бросил это одно слово, и оно упало в центр зала, как ледяная глыба, — у всех внезапно выросли нимбы? Почему я вижу кислые мины вместо отчетов о патрулировании? Один из высших офицеров, Намджун, медленно поднял на него взгляд. Он сидел, развалившись в кресле из темной кожи, и вертел в руках массивный стакан с чем-то, что пахло жженой полынью. — Чон, расслабься. Или хотя бы сделай вид. Мы уже трижды прочесали внешние рубежи. Никаких прорывов, никаких чужих сигнатур. Но ты сам чувствуешь, что творится с фоном. Система «Левиафан» выдает ошибку за ошибкой. Демоны в нижних ярусах говорят, что видели тени там, где их быть не может. Магия искрит, порталы открываются не туда... Это не нападение, Чонгук. Это как будто Ад вдруг решил сменить кожу. Чонгук подошел к барной стойке, налил себе чистого виски и залпом выпил, даже не поморщившись. Жар алкоголя на секунду перебил ту странную прохладу, которая поселилась внутри после встречи в Сеуле. — Сменить кожу? Что за бред. Кто-то просто нашел лазейку в наших щитах и теперь играет на нервах. Я не верю в сказки о самопроизвольных изменениях Ада. Кто-то хочет, чтобы мы запаниковали. И, судя по вашим лицам, у него это чертовски хорошо получается. — Ты не понимаешь, — подал голос другой демон из угла, его голос дрожал. — В архивах... там что-то происходит. Старшие говорят, что печати на свитках о «том самом времени» начали дымиться. Тебе не кажется странным, что дядя закрылся в своих покоях и никого не пускает? Он даже тебя не вызвал, Чонгук. Тебя, своего любимчика. Чонгук сжал стакан так, что на толстом стекле появилась трещина. Упоминание дяди ударило по больному месту. Владыка всегда был для него опорой, но сегодня его отсутствие ощущалось как предательство. Чонгук привык быть в центре событий, а сейчас он чувствовал себя так, будто его оставили в прихожей, пока в главной комнате решается его судьба. — Дядя просто ждет, пока вы перестанете вести себя как перепуганные дети, — холодно бросил он, хотя внутри у него всё сжималось от недоброго предчувствия. — Завтра я лично пойду в тронный зал. И если там кто-то сидит, обещаю, я вынесу его оттуда по частям. А пока — соберитесь. Мне не нужны солдаты, которые боятся собственной тени. Он вышел из отсека, не дожидаясь ответа. Ему нужно было побыть одному. Он поднялся в свои покои, на самый верхний уровень, где окна выходили на пылающие бездны. Чонгук снял одежду и шире расправил все шесть крыльев, давая им свободу. Они были огромными, угольно-черными, переливающимися в свете адских огней. Он смотрел на свои руки и думал о том, что он — совершенство. Самый сильный, самый быстрый, самый властный. Но где-то глубоко в сознании всё равно всплывал образ того мужчины. Его ухмылка и то, как легко он ушел. Чонгук подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение. Он пытался найти в себе хоть какой-то изъян, хоть какую-то причину, по которой он мог так позорно «поплыть» от чужой силы.  «Оникс».  Это слово снова всплыло в голове, заставляя кровь закипать.

***

Чонгук так и не смог сомкнуть глаз. В его апартаментах, которые обычно были пропитаны комфортным, сухим жаром Преисподней, стало как-то странно... душно. Но это была не та приятная жара от огненных рек внизу, а тяжелая, липкая духота, от которой одежда неприятно липла к телу, а магия внутри него начинала капризничать. Он стоял на балконе, стянув с себя рубашку, и его шесть крыльев были расправлены на всю ширину, лениво подергиваясь от переизбытка энергии. Он смотрел на горизонт Ада и видел, что привычное багровое свечение сменилось каким-то странным, фиолетово-черным маревом. Это бесило. Бесило, что всё вокруг меняется, а он до сих пор не понимает, почему. Он подошел к зеркалу и раздраженно откинул волосы назад. В голове до сих пор крутилось это «Оникс». Кто, блин, вообще дает такие прозвища высшим серафимам? Чонгук рассматривал свое отражение, коснувшись пальцами шеи, где всё еще ощущался тот самый фантомный холод от присутствия незнакомца. Его тело вело себя как предатель: стоило только вспомнить ту встречу, как по коже пробегали мурашки, а внизу живота начинало неприятно тянуть. Он привык, что все в Аду хотят его или боятся, но чтобы он сам так реагировал на кого-то? Это было за гранью. Чонгук с силой ударил по раковине, оставляя в дорогом камне вмятину. Ему нужно было выпустить пар, а вместо этого он был вынужден сидеть в четырех стенах, пока его дядя строил из себя загадочного отшельника. Утром он не стал ждать приглашения. Чонгук натянул черную шелковую рубашку, оставив пару верхних пуговиц расстегнутыми — дышать в цитадели становилось всё труднее из-за густого магического фона. Он шел по коридорам, и его бесило, как гвардейцы инстинктивно вжимались в стены, едва завидев его. Они не отдавали честь, они просто замирали, словно в каком-то трансе. Чонгук не выдержал и схватил одного из них за воротник, встряхнув так, что у того зубы клацнули. — Я один тут живой или как? — прорычал он. — Что вы все как пришибленные? Демон только моргнул, глядя на него пустыми глазами, и прошептал что-то невнятное про «время пришло». Чонгук брезгливо оттолкнул его и направился прямиком к тронному залу. Чем ближе он подходил, тем сильнее воздух искрил статическим электричеством. Массивные двери, инкрустированные костями, теперь казались какими-то... чужими. От них исходила такая мощь, что у Чонгука на мгновение заложило уши. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять бешеный ритм сердца, и толкнул створки. Он ожидал увидеть всё что угодно: мятеж, дядю в гневе, даже пустоту. Но Чонгук замер на самом пороге, и в этот момент мир вокруг него словно схлопнулся до размеров этого зала. В лицо ударил нестерпимый жар — не тот привычный, от адского пламени, а какой-то электрический, сухой, от которого кожа мгновенно покрылась испариной, а во рту пересохло. Он смотрел на возвышение, и его мозг отказывался обрабатывать картинку. Это была та самая тварь, тот же наглый разворот плеч и та же сводящая с ума ухмылка, но теперь от него исходила такая мощь, что Чонгуку захотелось просто закрыть глаза, чтобы не ослепнуть. Но по-настоящему его накрыло, когда он увидел крылья. Это не было похоже ни на что, что Чон видел за сотни лет своей жизни. Слева из спины мужчины росло нечто монументальное: огромное костяное крыло, обтянутое иссиня-черной кожей, которая переливалась глубоким ультрамарином, как бензиновое пятно в темноте. Оно выглядело древним и смертоносным. Но правая сторона... там не было плоти. Там пульсировало живое воплощение хаоса. Клубы густой, искрящейся магии сплетались в форму крыла, постоянно меняя очертания; фиолетовые разряды с треском прошивали этот магический дым, выбрасывая в воздух искры, которые тут же гасли, не долетая до пола. Чонгук почувствовал, как внутри у него всё перевернулось. Его собственные шесть крыльев, его гордость и символ статуса, вдруг начали мелко и позорно подрагивать. Это было физическое, почти интимное ощущение: его суть серафима буквально стонала под давлением этой инородной, запредельной силы. Внизу живота вспыхнул такой резкий и острый импульс, что Чонгук непроизвольно сжал пальцы в кулаки, впиваясь когтями в ладони до боли. Он стоял, не в силах отвести взгляд от этой искрящейся тьмы на троне, и чувствовал, как по спине между лопаток скатывается капля пота. Это было слишком красиво и слишком неправильно. Дядя, который всё это время стоял внизу, словно превратившись в тень самого себя, медленно повернул голову к племяннику. В его взгляде не было ни капли власти, только какая-то глухая покорность, от которой Чонгуку стало тошно. — Чонгук, — голос Владыки прозвучал глухо, надтреснуто, разрезая густой воздух зала. — Оставь свою гордость за дверью. Знакомься, это Тэхён. Тот самый Безымянный.  Тэхен на троне лениво наклонил голову набок, и его магическое крыло внезапно увеличилось в объеме, выбросив в сторону Чонгука длинный жгут черного дыма. Тот замер, глядя прямо в глаза Тэхену, и в этом обмене взглядами было больше вызова и запретного притяжения, чем во всем их столкновении в Сеуле. Чонгук понимал, что его идеальная «ониксовая» жизнь закончилась ровно в ту секунду, когда он переступил этот порог, и теперь его ждет не просто война, а полное разрушение всего, что он в себе так берег. Тэхен молчал, и эта тишина в зале была тяжелее, чем грохот обрушивающихся скал. Он продолжал изучать Чонгука, медленно скользя взглядом по его фигуре, от идеально начищенных ботинок до плотно сжатых челюстей и горящих яростью бордовых глаз. Магическое крыло Тэхена, состоящее из искр и черного дыма, внезапно качнулось, и по залу прошел низкочастотный гул, от которого у Чонгука завибрировали кости. Это было похоже на инфразвук, вызывающий первобытный ужас, но для Чона этот звук отозвался совсем иначе — он ударил прямо в пах, заставляя внутренности скрутиться в тугой, пульсирующий узел. Он чувствовал, как его собственная магия серафима, обычно холодная и расчетливая, теперь буквально закипает под кожей, конфликтуя с тем давлением, которое Тэхен разливал по залу, словно густой, сладкий яд. — Ну что ты замер на пороге, Оникс? — голос Тэхена прозвучал низко, с вкрадчивой хрипотцой, которая заполнила всё пространство, вибрируя прямо в ушах Чонгука. — В Сеуле ты был куда разговорчивее. Даже пытался пугать меня своими перьями. А здесь... здесь ты выглядишь так, будто боишься даже вздохнуть лишний раз, чтобы не рассыпаться. Неужели в твоем безупречном мире не нашлось места для кого-то вроде меня? Тэхен медленно поднялся с трона, и это движение было настолько грациозным и хищным, что Чонгук невольно подался назад на полсантиметра, тут же возненавидев себя за эту минутную слабость. Тэхен спускался по ступеням, и его огромное синее крыло волочилось за ним, словно шлейф королевской мантии, а магическое правое крыло выбрасывало в воздух целые снопы черных искр, которые шипели, соприкасаясь с полом. Температура в зале подскочила до предела; Чонгук чувствовал, как рубашка начинает липнуть к спине, а воздух становится настолько густым, что его приходилось буквально заталкивать в легкие. Его шесть крыльев за спиной затрепетали, пытаясь раскрыться в защитном жесте, но Тэхен лишь щелкнул пальцами, и невидимый пресс силы прижал их обратно, заставляя Чонгука глухо зарычать от боли и унижения. — Перестань брыкаться, — Тэхен остановился в шаге от него, и Чонгук почувствовал его запах — невыносимую, дурманящую смесь озона, дорогого табака и какой-то древней, подвальной тьмы, от которой кружилась голова. — Твой дядя уже всё понял. Твой Ад уже всё понял. Единственный, кто до сих пор пытается играть в героя — это ты. Тебе не кажется, что твоя ониксовая броня дает слишком много трещин для одного вечера? Я чувствую, как твое сердце колотится о ребра. Этот момент стал финальным ударом по защите Чонгука, той самой точкой, где его выдержка окончательно капитулировала. Тэхен сократил дистанцию до какого-то непозволительного, интимного минимума, и когда он заговорил, его губы почти касались мочки уха Чонгука. Голос стал тише, превратившись в рокочущий шепот, который прошил всё тело серафима насквозь, от затылка до самых кончиков подрагивающих крыльев. — Я чувствую, как ты течешь под моим взглядом, Серафим, — выдохнул Тэхен, и это признание обожгло кожу Чонгука ледяным пламенем. — Твое тело честнее твоего языка. Чонгука словно ударило током. Он вспыхнул мгновенно, до самых кончиков ушей, и почувствовал, как щеки предательски разгораются густым, болезненным румянцем, который невозможно было скрыть. Это было за гранью всего допустимого: здесь, в главном зале, на глазах у свергнутого дяди и невидимых теней прошлого, этот монстр вскрывал его самые постыдные реакции, как консервную банку. Чонгук резко, почти испуганно дернул головой и перевел взгляд на дядю, ища в нем хоть каплю поддержки или хотя бы осуждения, но тот стоял неподвижно, глядя в пол, и эта тишина делала момент еще более невыносимо интимным. Ему стало, блять, так неловко, что на секунду захотелось провалиться в самый глубокий круг Бездны. Это было не просто унижение — это было обнажение его сути, когда всё его величие серафима свелось к дрожащим коленям и липкому жару, который теперь ощущался как клеймо. Он стоял, задыхаясь от близости Тэхена, чувствуя кожей электрические разряды от его магического крыла, и понимал, что этот шепот у самого уха только что разрушил в нем гораздо больше, чем любое физическое насилие. Чонгук смотрел ему прямо в глаза, утопая в этой бескрайней черной пустоте, и его трясло. Это была смесь ярости, которую хотелось выплеснуть кровавым дождем, и дикого, запретного возбуждения, которое превращало его мышцы в вату. Он видел, как искры с магического крыла Тэхена оседают на его собственных плечах, обжигая ткань рубашки, и это прикосновение чувствовалось острее, чем если бы Тэхен ударил его ножом. Чонгук хотел что-то ответить, хотел выплюнуть какое-то оскорбление, но вместо этого он лишь прерывисто выдохнул, чувствуя, как Тэхен протягивает руку и кончиками пальцев, едва касаясь, проводит по его скуле. Это прикосновение было ледяным и одновременно обжигающим, и в ту же секунду по залу прошла новая волна магического импульса, заставив Чонгука окончательно потерять опору под ногами. Чонгук попытался сглотнуть, но горло словно зацементировало. Он чувствовал, как Тэхен не убирает руку от его лица, а его пальцы, холодные и властные, теперь чуть сильнее надавили на челюсть, заставляя Чонгука смотреть прямо перед собой — на то, что противоречило всем законам Ада. Тэхен не был просто демоном. Его глаза, ярко-светящиеся, пронзительно-зеленые, смотрели на Чонгука с какой-то нечеловеческой чистотой, которая пугала больше любого мрака. Весь зал превратился в одну сплошную зону напряжения. Чонгук до боли сжал челюсти, пытаясь вернуть себе хотя бы крупицу того ледяного спокойствия, которое всегда было его визитной карточкой. Его щеки всё еще горели после того шепота у уха, а пульс в сонной артерии бился так неистово, что Тэхен наверняка чувствовал это кожей. — Ты... просто ошибка системы, — голос Чонгука прозвучал хрипло, надломленно, но он заставил себя вытолкнуть эти слова. Он попытался сделать вдох, но запах Тэхена — смесь озона и чего-то эфирного, небесного — заполнил его легкие, выбивая почву из-под ног. — Думаешь, если ты нацепил на себя эти куски тьмы и сел на чужой трон, я сразу упаду на колени? Ты в моем доме, Безымянный. И твои фокусы с давлением... они не сделают тебя Богом. Ты всего лишь изгнанник, который решил поиграть в возвращение короля. Тэхен на мгновение замер, и в его зеленых глазах мелькнула опасная искра. Он медленно развернулся, подставляя Чонгуку свою спину. Там, где у любого серафима должны были быть идеальные перья, зиял уродливый, рваный шрам — след от сожженного золотого крыла. Когда-то он был наследником самого Всевышнего, плодом запретной связи, который после смерти отца не смог удержать в себе первородный свет. Его магия, не знающая границ, выжгла жизнь из собственной матери, и небеса, не прощая такой силы, буквально вырвали из него божественную часть. Тэхен обернулся обратно, и его левое крыло, огромное, переливающееся глубокой синевой, хищно качнулось, а правое — то самое, магическое — внезапно вспыхнуло золотыми искрами вперемешку с черным дымом. Это была та самая «ошибка», за которую его вышвырнули: он был слишком велик для обоих миров. — Изгнанник? — Тэхен усмехнулся, и эта усмешка была похожа на лезвие бритвы. Он снова сократил дистанцию, почти касаясь своим лбом лба Чонгука. — Меня вышвырнули, потому что небеса испугались того, что я могу создать. Они сожгли мое золото, надеясь, что я сдохну в канаве. Но посмотри на меня, Оникс. Я не просто выжил — я приручил ту пустоту, которой меня пытались отравить. Ты называешь это «фокусами», но я чувствую, как твоя кровь закипает от этого света, который всё еще живет внутри меня. Ты ненавидишь меня за то, что я не вписываюсь в твою аккуратную иерархию, но при этом ты хочешь коснуться этих шрамов больше, чем чего-либо в жизни. Тэхен медленно отпустил его челюсть, но его магическое крыло, теперь переливающееся опасным золотом, обхватило талию Чонгука, притягивая его ближе. Чон замер, чувствуя, как по ногам пробежала новая волна слабости. Тэхен был идеальным гибридом хаоса и света, и это сочетание буквально выжигало Чонгуку мозг. Его шесть черных крыльев за спиной непроизвольно раскрылись, пытаясь то ли защититься, то ли подчиниться этой запредельной силе. Чон смотрел в эти зеленые глаза и понимал: перед ним не просто демон. Перед ним божество, которое познало дно бездны, и теперь это божество решило, что Чонгук станет его первой настоящей добычей. Тэхен не просто стоял рядом — он подавлял самим фактом своего существования, вытесняя из легких Чонгука весь воздух и заменяя его густым, искрящимся электричеством. Его магическое крыло, которое теперь пульсировало не только черным дымом, но и опасным, расплавленным золотом, медленно скользнуло по бедрам Чонгука, заставляя того вздрогнуть всем телом. Это касание не было похоже на физическое: оно прошивало насквозь, до самых нервных окончаний, вызывая внизу живота такую острую, тягучую потребность, что Чонгуку стоило нечеловеческих усилий не выдать свою слабость тихим стоном. Он чувствовал, как его «ониксовая» твердость, его хваленая гордость высшего демона, плавится под этим взглядом зеленых, светящихся глаз, в которых отражалась вся боль и вся ярость павшего полубога. — Ты ведь чувствуешь это, не так ли? — Тэхен заговорил совсем тихо, и его голос, низкий и бархатистый, вибрировал прямо в грудной клетке Чонгука. Он протянул руку, но на этот раз не сжал челюсть, а медленно, почти ласково прочертил линию костяшками пальцев от виска Чона вниз к шее, задерживаясь на пульсирующей жилке.  — Этот свет, который они пытались вырвать из меня... он всё еще здесь. И он узнает тебя, Оникс. Твоя тьма так отчаянно тянется к моему золоту, что ты готов задохнуться, лишь бы я не отпускал тебя. Ты ненавидишь меня за то, что я напоминаю тебе о твоем несовершенстве, но твои крылья... посмотри на них. Они признали меня раньше, чем ты успел открыть рот. Чонгук рвано выдохнул, чувствуя, как его шесть крыльев за спиной окончательно сдались. Они больше не пытались атаковать — они мелко дрожали, поддаваясь магическому резонансу, который Тэхен создавал одним своим присутствием. Ему было, блять, так жарко, что шелковая рубашка казалась раскаленным металлом. Он хотел оттолкнуть Тэхена, хотел выплюнуть слова о том, что он никогда не подчинится гибриду, которого отринули небеса, но всё, что он смог — это вцепиться пальцами в плечи Тэхена, сминая дорогую ткань камзола. Его щеки горели, а в глазах стоял туман от этой невыносимой, болезненной интимности, которая разворачивалась прямо на глазах у молчаливого, раздавленного дяди. Чонгук чувствовал себя вскрытым, обнаженным, лишенным всех своих доспехов перед существом, которое было одновременно его погибелью и его высшим желанием. Тэхен внезапно подался вперед, сокращая те несчастные миллиметры, что их разделяли, и прижался губами к самому уху Чонгука, обжигая кожу горячим дыханием. Его золотое искрящееся крыло обернулось вокруг них обоих, создавая кокон из живой магии, отрезая их от всего остального мира. — Твой дядя не смог выдержать моей силы, Оникс, — прошептал Тэхен, и в его голосе проскользнула опасная, темная нежность. — А теперь я хочу посмотреть, насколько хватит тебя. Насколько сильно ты сможешь прогнуться, прежде чем твоя идеальная поверхность разлетится вдребезги под моим весом. Ты ведь хочешь этого. Ты хочешь, чтобы я показал тебе, что такое настоящая власть, не ограниченная твоими жалкими правилами. Чонгук зажмурился, чувствуя, как по телу прошла финальная судорога сопротивления, сменяющаяся полным, одурманивающим подчинением. Он больше не видел дядю, не видел зал — был только этот запах озона, это невыносимое золото перед глазами и холодные пальцы Тэхена, которые теперь уверенно скользнули по его затылку, заставляя Чонгука запрокинуть голову. Это было падение, самое глубокое и самое вкусное в его жизни, и он понимал, что из этой бездны он уже не захочет возвращаться. Тэхен почувствовал, как Чонгук под его руками окончательно превращается в натянутую струну, готовую лопнуть от одного лишнего прикосновения. Он видел, как зрачки серафима расширились, затапливая радужку, и как тот судорожно вцепился в его плечи, пытаясь удержать равновесие в мире, который только что перевернулся. Присутствие дяди, стоявшего всего в нескольких метрах, добавляло этому моменту какой-то извращенной, острой пикантности, но Тэхену было мало этого зрителя. Ему хотелось, чтобы Оникс принадлежал ему без остатка, без свидетелей, в месте, где его хваленая гордость не сможет спрятаться за этикетом или статусом. Тэхен бросил один короткий, насмешливый взгляд на Владыку Ада, который так и не посмел поднять головы, и в следующую секунду пространство в зале взорвалось золотыми искрами и черным дымом. Реальность вывернулась наизнанку.  Чонгук не успел даже вскрикнуть — его просто выдернуло из холодного камня тронного зала и швырнуло в густую, обволакивающую тишину. Когда зрение вернулось, он понял, что они в личных покоях Тэхена — в месте, которое пахло так же, как он сам: грозой, старым деревом и запретной магией. Здесь было невыносимо жарко, свет был приглушенным, а стены, казалось, пульсировали в такт дыханию хозяина. Тэхен не отпустил его; напротив, едва они материализовались, он впечатал Чонгука спиной в массивную дверь, лишая его всякого пространства для маневра. Шесть черных крыльев Чона беспомощно запутались в магическом шлейфе Тэхена, создавая тесный, интимный кокон, из которого не было выхода. — Здесь нам никто не помешает, — прошептал Тэхен, и его голос теперь звучал еще более хрипло и властно. Он прижался всем телом к Чонгуку, заставляя того почувствовать твердость своих мышц сквозь тонкий шелк рубашек. Его магическое крыло, переливающееся золотыми разрядами, медленно скользнуло между бедрами Чонгука, заставляя серафима издать короткий, рваный выдох, который он так долго сдерживал. — Посмотри на меня, Чонгук. Ты ведь так этого хотел. Чтобы я забрал тебя из того зала, чтобы я перестал играть в слова и наконец показал тебе, каков на вкус изгнанник, которого ты так презираешь. Чонгук чувствовал, как его сознание плавится. Вся эта интимность, эта внезапная смена декораций и тяжелый вес Тэхена сверху вышибали из него остатки разума. Он смотрел в эти светящиеся зеленые глаза и видел в них не только силу, но и отражение своего собственного желания, которое теперь горело в нем ярче любого адского пламени. Его щеки пылали, а губы непроизвольно разомкнулись, ловя раскаленный воздух. Когда пальцы Тэхена уверенно легли на пуговицы его рубашки, медленно расстегивая их одну за другой, Чонгук лишь сильнее запрокинул голову, предательски подставляя шею под эти обжигающие прикосновения. Ему было стыдно за себя, но сущность просила. Это было больше не про власть или трон — это была чистая, нефильтрованная одержимость, где каждая искра золотого крыла Тэхена оставляла на коже Чонгука несмываемый след. Тэхен наклонился, прижимаясь губами к пульсирующей жилке на шее серафима, и Чонгук почувствовал, как по позвоночнику прошла судорога чистого экстаза. Это было так «вкусно», так правильно и так неправильно одновременно, что у него подкашивались ноги. Его магия, его природа серафима больше не сопротивлялась — она впитывала каждую частицу присутствия Тэхена, признавая, что этот падший гибрид — единственное божество, которому он готов служить. Тэхен остановился на мгновение, глядя прямо в глаза затуманенному Чонгуку, одним резким движением срывая остатки рубашки с плеч Чонгука, обнажая его рельефное, подкаченное тело, которое сейчас выглядело как ожившее произведение искусства под светом магических всполохов. Воздух в спальне стал настолько густым и влажным, что казалось, его можно пить. Чонгуковы крылья бессильно волочились по полу, а пальцы судорожно впивались в предплечья Тэхена. Он чувствовал, как внутри него всё буквально плавится — древняя природа серафима, созданная для чистоты, сейчас извращалась, превращаясь в нечто темное и жаждущее. Когда Тэхен одним движением избавил их обоих от лишней одежды, по комнате пронесся тяжелый, сладковатый аромат. Чонгук вспыхнул до корней волос, чувствуя, как по его бедрам уже вовсю стекают первые капли густой, прозрачной смазки. Его особенность, его постыдный секрет, о котором в Аду ходили лишь шепоты, сейчас был выставлен напоказ. Серафимы его ранга были созданы как идеальные сосуды для энергии, и в моменты пикового возбуждения их тела начинали буквально «протекать», подготавливаясь к приему силы. Чонгук чувствовал, как влага собирается не только на кончике его возбужденного члена, но и там, сзади, пачкая пол и бедра, делая каждое его движение скользким и постыдным. Тэхен замер на мгновение, глядя вниз, на то, как блестит кожа Чонгука, и на его губах заиграла по-настоящему дьявольская ухмылка. Он опустился на одно колено, прижимаясь лицом к паху дрожащего серафима, вдыхая этот аромат возбуждения. Его пальцы коснулись внутренней стороны бедра Чона, собирая капли влаги. — Я слышал, что серафимы текут от любого пола, — прошептал Тэхен, и его голос, вибрирующий у самого паха Чонгука, заставил того промычать смущенно, — но я не думал, что настолько много. Ты буквально захлебываешься в собственном желании, Чонгук-и. Тэхен поднялся, подхватывая Чонгука под бедра и с легкостью закидывая его на огромную кровать с черными простынями, будто Чонгук пушинка. Демон оказался на спине, широко разбросав свои шесть крыльев, которые теперь выглядели как черная дыра на фоне золотого свечения, исходящего от Тэхена. Гибрид навис сверху, раздвигая колени серафима своими, и Чонгук почувствовал, как горячая головка члена Тэхена упирается в его мокрый, пульсирующий вход. Это было так «вкусно», так невыносимо правильно, что Чонгук сам подался вперед, насаживаясь на первые пару сантиметров, и его глаза закатились от резкого прилива удовольствия. — Блять, Тэхён… — это сорвалось с губ Чонгука против его воли. Он ненавидел себя за эту уязвимость, но Тэхен не дал ему договорить, ворвавшись в него одним мощным, сокрушительным толчком на всю длину без подготовки. Чонгук вскрикнул, его крылья судорожно хлопнули, выбивая из простыней искры, а из глаз брызнули слезы. Это было не просто физическое проникновение — Тэхен вошел в него своей магией, своим светом и своей тьмой одновременно. Внутри Чонгука всё горело, его стенки судорожно обхватили чужую плоть, а смазка, которой было так много, хлюпала при каждом движении, делая процесс невыносимо интимным. Тэхен начал двигаться — грубо, по-хозяйски, вбивая Чонгука в матрас, заставляя его тело содрогаться от каждого удара. — Смотри на меня, — приказал Тэхен, переплетая свои пальцы с пальцами Чонгука и вжимая его руки в подушки. — Смотри, как ты крошишься. Ты течешь для меня, ты кричишь для меня, и через минуту ты будешь умолять, чтобы я никогда не выходил. Чонгук смотрел в эти сияющие зеленые глаза, задыхаясь от восторга и боли, чувствуя, как золотое крыло Тэхена накрывает их обоих, отрезая от реальности. Он тонул в этом ритме, в этой влаге, в этом невыносимом жаре, понимая, что теперь он официально принадлежит этому монстру — телом, душой и каждой каплей того, что из него продолжало вытекать под натиском Безымянного. Гибрид вбивался в него с какой-то первобытной яростью, каждым толчком выбивая из Чонгука остатки самообладания. Член Тэхена, раскаленный и огромный, внутри ощущался как стержень из чистого огня, который раз за разом входил по самый корень, заставляя стенки Чонгука судорожно сжиматься, пытаясь удержать, поглотить эту мощь. В комнате стоял тяжелый, сводящий с ума звук: влажные шлепки тел и хлюпанье смазки, которой становилось всё больше. Чонгук буквально захлебывался в собственном возбуждении, чувствуя, как влага стекает по бедрам, пачкая простыни, и это было настолько постыдно и сладко, что у него темнело в глазах. Но даже когда его тело выгибалось дугой, а пальцы до крови впивались в спину Тэхена, Чонгук не собирался просто скулить. Он резко вскинул голову, ловя губами горячий воздух, и вцепился зубами в плечо Тэхена, оставляя глубокий укус. — Это... это всё, на что способен падший бог? — прохрипел Чонгук, и в его голосе, несмотря на рваное дыхание, всё еще слышался яд. Он сжал внутренние мышцы так сильно, что Тэхен невольно замер на секунду, рыкнув от неожиданного давления. — Ты так долго копил свою злобу в изгнании, чтобы просто трахнуть меня, как обычный демон? Давай, Тэхен... покажи мне ту силу, от которой дрожали небеса, или ты боишься, что твое золото окончательно потухнет, если ты выложишься на полную? Тэхен хищно прищурился, и его зеленые глаза вспыхнули недобрым, изумрудным светом. Он перехватил запястья Чонгука одной рукой, вжимая их в изголовье кровати так, что кости затрещали. В ту же секунду его магическое, золотое крыло дернулось, и по залу прошел разряд. Чонгук вскрикнул, когда почувствовал, как тонкие жгуты чистой энергии, похожие на живые золотые нити, начали просачиваться сквозь его кожу прямо в кровь. Это не была физическая стимуляция — Тэхен ласкал его изнутри, проходясь магическими импульсами по самым чувствительным узлам его сути серафима. Золотая пыль осела на сосках Чонгука, заставляя их затвердеть до боли, а внизу, там, где они были слиты воедино, магия Тэхена начала пульсировать в такт его толчкам, создавая внутри Чонгука настоящий электрический шторм. — Ты хочешь большего, Оникс? — Тэхен снова начал двигаться, но теперь его темп стал медленным, издевательски глубоким. Он входил так медленно, что Чонгук успевал прочувствовать каждый бугорок, каждое расширение его плоти, а затем Тэхен так же медленно выходил, почти покидая мокрый, горячий зев, прежде чем снова обрушиться внутрь всем весом. — Ты просишь моей силы, не понимая, что она сожжет тебя изнутри. Ты ведь уже на грани. Твои крылья светятся от моей энергии, ты впитываешь меня каждой порой. — Чонгук басисто мычит, головка входит очень глубоко. — Смотри, как ты дрожишь. Ты ведь даже не серафим сейчас... ты просто жадная, мокрая дыра, которая готова захлебнуться моим золотом. Чонгук рвано выдохнул, его шесть черных крыльев судорожно забились по кровати, сминая шелк и ломаясь в самых неестественных позах от наслаждения. Магия Тэхена внутри него дошла до предела, вызывая такие мощные сокращения, что Чон начал кончать, даже не касаясь своего члена — просто от того, как Тэхен вбивал свое превосходство в его нутро. Прозрачная струя сорвалась с его возбужденного члена, пачкая его собственный живот и грудь Гибрида, а задний проход судорожно запульсировал, обхватывая Тэхена в финальном, отчаянном спазме. Чонгук запрокинул голову, из его горла вырвался хриплый, надломленный крик, в котором смешались триумф и полное, окончательное поражение. Он действительно подстелился под это Божество, и в этот момент он ненавидел себя так же сильно, как хотел, чтобы Тэхен никогда не прекращал это безумие. Тэхен не просто трахал его — он выжигал саму память о том, что Чонгук когда-то считал себя главным в этом Аду. Каждый толчок был как удар током, глубокий, до самой пиковой точки, до самого нутра, где магия серафима уже давно превратилась в жидкий огонь. Чонгук чувствовал, как внутри него всё хлюпает, как горячий член гибрида раз за разом растягивает его, заставляя стенки судорожно цепляться за этот единственный источник силы. Ему было чертовски жарко, пот смешивался со смазкой, которая вытекала из него огромным количеством, и этот запах — озон, секс и что-то небесное — бил в голову покруче любого наркотика. Чон задыхался, впиваясь ногтями в крепкие плечи Божества сверху, и когда их взгляды встретились, он не выдержал. — Твоя магия... такая же грязная, как и ты сам, — прошипел Чонгук, едва справляясь с дрожью в голосе, когда очередная волна удовольствия прошила позвоночник. Он рвано ухмыльнулся, хотя в глазах стояли слезы от кайфа. — Весь такой сияющий, а входишь в меня так, будто хочешь разорвать. Неужели на небесах не учили нежности, или ты только и умеешь, что брать то, что тебе не принадлежит? Тэхен замер на секунду, его зеленые глаза потемнели, становясь почти черными, и он резко, до упора вбился в Чонгука, заставляя того выгнуть спину дугой и закричать в подушку. Гибрид наклонился ниже, кусая его за плечо, прямо над тем местом, где начинались черные крылья. — Тебе не нужна нежность, Чонгук, — его голос сорвался на рык. — Тебе нужно, чтобы кто-то наконец выбил из тебя эту спесь. И судя по тому, как ты сейчас сжимаешь меня внутри, тебе чертовски нравится эта «грязь». Ты весь мой. От кончиков своих черных перьев до этой влаги, которой ты заливаешь мне бедра. В этот момент воздух в комнате словно натянулся до предела. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то лопнуло. Его сущность серафима, долго сдерживаемая и подавляемая, больше не могла прятаться. Когда Тэхен, издав глухой, горловой звук, начал кончать внутрь него, выплескивая вместе с семенем потоки своей золотой и темной магии, Серафима просто разорвало. Он кончил следом, но это не был обычный разряд. Из его тела ударила ослепительная черная энергия, смешиваясь с золотыми молниями Тэхена. Их крылья — шесть угольно-черных и два огромных, сине-золотых — одновременно распахнулись на всю ширину комнаты, а затем резко обернулись вокруг них, смыкаясь в плотный, непроницаемый кокон. Внутри этого кокона из черных перьев время окончательно сдохло. Было слышно только их тяжелое, рваное дыхание и тихий треск разрядов магии, которая лениво текла по их коже, сшивая их ауры в одну. Чонгук лежал под тяжестью гибрида, чувствуя, как его нутро пульсирует, принимая в себя горячее золото, и как его собственная магия наконец успокаивается, признав своего хозяина. Он медленно открыл глаза, глядя на Тэхена сквозь пелену пота. Его голос стал тише, лишившись былой дерзости, но в нем всё еще остался тот самый яд, который теперь больше походил на признание. Гибрид нависал над ним, его мышцы на руках перекатывались от напряжения, а в глазах полыхало что-то первобытное. Когда он снова качнулся вперед, входя до самого предела, Чонгук почувствовал, как его член пульсирует внутри, заполняя его до краев не только плотью, но и этой гребаной божественной энергией. Сверхстимуляция была такой дикой, что Чонгук против воли проскулил, дергано выгинаясь в пояснице. Он несколько раз слабо похлопал ладонью по широкой спине Тэхена, пытаясь найти опору или заставить его притормозить. — Стой... подожди, — выдохнул он, и его пальцы непроизвольно впились в плечи Гибрида. — Слишком... я… — Серафим жмурится. — Тэхен, притормози, мать твою... Тэхен послушно остановился, тяжело дыша ему в шею, но когда он слегка отстранился, чтобы заглянуть в лицо своего Оникса, его взгляд упал на основание крыльев серафима. Он замер, и его зрачки расширились до предела. Там, где черные перья срастались с позвоночником, прямо из-под бледной кожи начали пробиваться тонкие, пульсирующие золотые полоски. Они походили на живые корни, которые медленно оплетали лопатки Чонгука, прорастая внутрь его сущности. Магия Тэхена не просто принялась — она пустила ростки, перекраивая серафима под нужды нового, еще не рожденного бога. Это зрелище выбило из Тэхена остатки самообладания. Чонгук, который всегда был воплощением ледяной власти, диктатором, держащим Ад в ежовых рукавицах, сейчас лежал под ним — полностью разрушенный, раздавленный этой божественной силой. Его безупречный статус рассыпался в пыль в этой постели. Теперь он не был верховным серафимом; он был территорией, которую Гибрид пометил своим золотом, захватил и заставил прорасти новой жизнью. — Посмотри на себя, — прошептал Тэхен, его голос вибрировал от какой-то болезненной нежности. Он провел кончиками пальцев по этим золотым «корням» на спине Чонгука, и того снова прошило мощным разрядом. — Ты же создан, чтобы править, Оникс. Ты должен был стоять на вершине, а в итоге... ты принимаешь меня так, будто всегда был создан только для этого. Чтобы стать колыбелью для моей силы. Чонгук снова всхлипнул, закидывая голову назад, когда Тэхен начал медленно, почти тягуче двигаться внутри, втираясь в самые чувствительные точки. Эта внезапная мягкость была в сто раз опаснее его ярости. Тэхен не просто брал его тело — он выпивал его душу, заменяя её своей. Тэхен ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было издевки — только глубокое, почти фанатичное обожание. — Блядь... ненавижу тебя, — выдохнул Чонгук, и его рука, вопреки здравому смыслу, сама собой поднялась, чтобы впиться в волосы Тэхена, силой притягивая его лицо к себе. — Ты ведь не просто за троном вернулся, да? Ты пришел, чтобы вывернуть меня наизнанку. Чтобы от меня вообще ничего не осталось. Тэхен не ответил словами. Он просто прижался своим лбом к его, тяжело дыша, и в этом жесте, в этом тесном коконе из перьев и магии, было больше интимности, чем во всем, что они делали до этого. Кокон из перьев медленно опадал, обнажая их сплетенные, влажные тела, но магия в воздухе все еще искрила, не желая успокаиваться. В комнате стояла та самая вязкая, тяжелая тишина, которая бывает только после ядерного взрыва — когда все слова уже сказаны телами, а на языке остается лишь вкус соли и чужой силы. Чонгук лежал на спине, раскинув свои шесть крыльев по измятым черным простыням; они выглядели общипанными, лишенными привычного лоска, и это было самым наглядным доказательством его капитуляции. Он чувствовал себя выпотрошенным, вскрытым, и то, как внутри него все еще пульсировало чужое, обжигающее золото Тэхена, заставляло его прикусывать губу, чтобы не издать еще один позорный звук. Тэхен не спешил выходить. Он остался лежать сверху, вжимая Чонгука в матрас всем своим весом — тяжелым, по-хозяйски беспардонным. Одно его крыло, всё еще подергивающееся от остаточных разрядов, накрыло их, отсекая остальной Ад, который сейчас мог хоть в щепки разлететься. Тэхен приподнялся на локтях, жадно рассматривая раскрасневшееся, почти неузнаваемое лицо серафима. В его глазах больше не было того стерильного холода, только густая, темная одержимость. Он медленно провел большим пальцем по нижней губе Чонгука — искусанной, влажной и распухшей от их поцелуев. — Ты выглядишь так, будто я тебя уничтожил, — хрипло выдохнул Тэхен, и этот звук завибрировал прямо в груди у Чонгука. Он склонился ниже, почти зарываясь носом в его шею, вдыхая запах пота, секса и той самой перебитой магии, которая теперь пахла только ими обоими. — Но давай честно: ты наконец-то получил то, чего тебе не хватало столетиями. Чонгук рвано выдохнул, и его пальцы, запутавшиеся в темных волосах гибрида, вместо того чтобы оттолкнуть, невольно сжались, притягивая его лицо еще ближе. Его колотило. Кожа горела в каждом месте, где они соприкасались, а между бедер всё еще было липко и невыносимо горячо. Его тело, эта выверенная годами машина власти, предало его самым позорным образом, продолжая пульсировать и требовать продолжения этой пытки. — Заткнись... — выдохнул Чонгук, и в его голосе не осталось ни капли былой спеси, только голая, выпотрошенная правда. — Я всё еще хочу вскрыть тебе глотку за то, что ты со мной сотворил. Он замолчал на секунду, глядя в эти светящиеся глаза, в которых сейчас тонуло всё его величие. — Но, блядь, не уходи сейчас. Тэхен лишь низко, утробно рассмеялся, и от этого звука Чонгук окончательно поплыл. Гибрид скользнул ладонью вниз, накрывая его поджарый живот, который всё еще мелко дрожал от перевозбуждения. Тэхен не собирался давать ему передышку. Он снова качнулся вперед, втираясь максимально плотно, заставляя Чонгука выгнуться и сдавленно всхлипнуть ему в плечо.

***

Утро в Аду обычно ощущалось как раскаленная духовка, но сегодня Чонгуку казалось, что его просто засунули в микроволновку на максималки. Гибрид полулежал рядом, бесцеремонно зажав крыло Чонгука между бедер и медленно, с каким-то садистским удовольствием пропуская перья сквозь пальцы. Каждое касание отдавалось в паху Чона резким, тягучим импульсом. Серафим попытался дернуться, чтобы убрать крыло, но по позвоночнику тут же ударило такой острой, горячей волной, что он сдавленно шикнул, вжимаясь лицом в подушку. — Отпусти, — хрипнул Чонгук, пытаясь вырваться, но тело предательски обмякло. Спина ныла, а там, где Тэхен вчера оставил метки, кожа пульсировала в такт его магии. Тэхен вместо ответа резко притянул его к себе за затылок, вжимаясь губами в висок. Он не церемонился: схватил Чонгука за челюсть, заставляя смотреть на него. — Ты вчера так громко умолял не уходить, а теперь снова включаешь зубастого? — Гибрид усмехнулся прямо в его приоткрытый рот, обдавая запахом озона и горького шоколада. — Посмотри на себя. Ты пропитан мной насквозь. Ты даже дышишь так, как я хочу. Чонгук хотел огрызнуться, но Тэхен нагло просунул колено между его бедер, надавливая на самый эпицентр ноющей боли. Чон судорожно выдохнул, вцепившись пальцами в темные простыни, сминая. Все его серафимское величие сейчас валялось где-то под кроватью вместе с разорванной одеждой. — Пошел ты... — выдохнул он, хотя его пальцы сами собой начали гладить шрамы на спине Тэхена. — Ты просто... ты всё испортил. — Я всё исправил, — Тэхен перехватил его руку и прижал его ладонь к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Твой дядя, твои псы-офицеры... это всё пыль. Теперь есть только это. Ты чувствуешь, как твоя сила тянется к моей? Тебе не страшно, Чонгук. Тебе мало. Тэхен не дал ему ответить — он просто смял его губы в поцелуе, который больше походил на клеймо. Чонгук почувствовал, как в живот снова ударила горячая волна, вышибая последние мысли о протесте. Тэхен не собирался вести переговоры. Он просто перевернул Чонгука на живот, вжимая его лицом в подушки и накрывая сверху своим тяжелым, горячим телом. — Забудь всё, что было в Сеуле, — прошептал Тэхен, кусая его за плечо. — Теперь я твой Ад. И тебе это чертовски нравится. Чонгук только всхлипнул, когда чужие пальцы снова нашли самое чувствительное место. Он ненавидел свою слабость, но то, как Тэхен заполнял собой всё его пространство, было самым жгучим кайфом, который он когда-либо пробовал.