Special Grade

У Кугисаки Нобары тонкие запястья. Хрупкие по женски, птичьи совсем. Нобара устало трет их, рассматривает росчерки крохотных морщин. Она смотрит на мужчину перед собой. И будто не узнаёт. Ни привычных синих глаз, ни колючих вороньих волос. Это всë из другой истории. И Нобары там нет. — Так и будем молчать? Фушигуро неопределённо пожимает плечами. Хмурится. И это совсем немного успокаивает Кугисаки, на мгновение возвращая в школьные годы. Там было лето, и было их трое. — Просто… Нобара понимает, что слов у Мэгуми слишком много. И лишь малую часть, совсем крохотную, он готов сказать. Потому что сама такая. — Говори уже прямо, Фушигуро. Не хочу состариться тут. Мэгуми кивает, переводит цепкий взгляд на фотографию в углу комнаты. Нобаре не нужно поворачивать голову, чтобы понимать, кто на ней. Она сама делала фотографию. Сама выбирала рамку и сама роняла горькие слезы на стекло. — Еë зовут Хару, верно? — Нобара не отвечает. Он ведь и так всë прекрасно знает. — Я пришёл за ней, Кугисаки. Хару должна поступить в Токийский колледж. Нобара усмехается. Мажет тонкой ладонью по щеке. Ничего она не должна, дурак. Никому из вас. — Нет. — шепчет она. Крутит на пальце старое кольцо. Тонкое совсем, простое. Такое же когда-то было и у Юджи. А может есть до сих пор. — За последние три года уровень еë проклятой энергии вырос вдвое. Это опасно. Хару нужно научиться контролировать свою силу, хочешь ты этого или нет. Нобара качает головой. У неë нет слов, чтобы объяснить, какого это — чувствовать себя беспомощной. Перед временем, перед судьбой и перед ним тоже. — Она не будет жить также как мы. Фушигуро тяжело вздыхает, отводит нечитаемый взгляд куда-то в сторону. Смотрит на фотографии, что роятся на полках квартиры. На них много Хару. Где-то мелькает Юджи, где-то Нобара. Наверное, понимает Мэгуми, он скучает. По юности, в которой улыбок было гораздо больше, чем сейчас. По ним. По себе, в конце концов. — Ты не можешь защищать еë вечно. Юджи хотел, чтобы она была в безопасности. Но безопасность это не изоляция от магического мира. — Хару учится в обычной школе, Фушигуро, общается с друзьями, ходит в клуб по интересам. Это еë жизнь. Не твоя. Не Юджи. Не магического мира. — Если она не придет в колледж, проклятия сами найдут еë рано или поздно. Нобара знает, она не глупая, понимает что к чему. Но сейчас, смотря на холодное лицо Мэгуми, Нобара с тяжестью на сердце вспоминает маленькую Хару. Крошечную, беззащитную, крепко цепляющуюся за материнскую руку. И Юджи, который всегда держал вторую. — Пусть приходят. — Нобара поднимает уставшие глаза, усмехается горько и печально. Повязка на глазу неприятно давит. — Я не отдам еë никому. Ни проклятиям, ни магам, ни тебе. — Это глупо, Кугисаки. — Может и так. — пожимает плечами. — Знаешь, когда Юджи ушел, Хару не было и года. Мне приходилось одной справляться со всем. Стирка, уборка, кормёжки, пеленки, миссии, нудные сказки изо дня в день, от которых меня тошнило по вечерам. И пока Юджи справлялся со своими «проблемами» и занимался поиском себя, я пыталась играть за двоих в жизни Хару. Глупо ли это? — Нобара злится от мыслей о прошлом. Невольно трет торчащие косточки на запястьях. Это немного успокаивает. — И сейчас ты пытаешься отобрать еë у меня. Нечестно, Фушигуро. Мегуми не спешит отвечать. Он понимает подругу, сам видел, как тяжело ей было тогда. — Не неси ерунду. Никто не пытается отобрать у тебя собственного ребенка. Это вопрос безопасности. Еë безопасности. При том, потенциал Хару играет не последнюю роль. — Думаешь, отпустить еë в место, куда в любое время могут нагрянуть твари вроде Махито или Сукуны, это безопасно? — Их давно нет. — Зато опасность есть. Помнишь, сколько было Май Зенин, когда она умерла? А Нанами? Мехамару? Я не хочу видеть смерть Хару. Иначе всë было зря. — тихо, почти шепотом заканчивает Нобара. Фушигуро обещать ничего не может. Это не в его силах. — Нам было столько же. Но мы остались живы. Так почему ты считаешь, что Хару будет слабее нас с тобой? У неë есть потенциал, учитель Годжо это видел. И хотел, чтобы она стала кем-то большим. И хочешь ты этого или нет, но я не собираюсь оставлять еë одну со всем этим…миром. Фушигуро почти задыхается под конец речи, но внутри, глубоко в грудине, чуствует крохотное облегчение. Юджи бы его поддержал, он уверен, но его здесь нет, значит, придется бороться за двоих. Мегуми не дает Нобаре ответить, ему это не нужно. Для себя он всë решил, но теперь нужно убедить единственного человека. Хару. Фушигуро почти дергает дверную ручку, когда по комнате разносится голос Нобары. Тихий, едва узнаваемый. — Позаботься о ней, Фушигуро. Пожалуйста. Мегуми кивает, оборачивается назад, чтобы ещё раз посмотреть на старую подругу. Он слабо улыбается еë разбитому сердцу. — Обязательно. И уходит, исчезая в полосе солнечного света.

***

У Нанаэ грубые руки, морщинистые, совсем неприятные. Такими не приласкать. Нанаэ и не пыталась, честно говоря. Ни с собственной дочерью, ни с внучкой. Для этого у девчонки была мать. Мягкая, безвольная, словно желе, но всë же мать. Нанаэ смотрит на знакомое лицо. Должно быть родное. Похожее на лицо еë дочери. Но это не так. Еë дочь звали Цуми. И была она маленькой, хрупкой, неспособной совсем. Такими не гордятся, Нанаэ пробовала. — Макото. Нанаэ произносит это тихо, себе под нос. Скрипучим голосом так, словно пробует его на вкус в первый раз. Неприятно. Макото стоит к ней спиной, собирает вещи в дорожную сумку, тихо и почти бесшумно. Светлые длинные волосы, собранные в высокий хвост, напоминают Нанаэ роскошные локоны дочери. Цуми любила их расчесывать по сто раз на дню. И похожи они были на золото, не то что солома Макото. — Всë же решила уехать. — Сама знаешь. Мне здесь не место. — девчонка пожимает плечами, мол это же очевидно. Нанаэ не спорит. Не из-за нежелания, нет. Лишь из-за горькой правды. — И где же оно? «Твоё» место? — Не знаю. Но явно не в этом затхлом храме. Нанаэ глухо смеется. Родители всегда учили еë уважать традиции и оберегать храм. Она же в свою очередь пыталась привить эти цели и своей дочери, которая безропотно это принимала. Макото же другая, не похожая ни на кого из их рода. Чернильное пятно на идеально белом полотне. И Нанаэ это раздражает до хруста костей. — Там, в твоем, так называемом, месте, быстро поймут, что ты — никто. Ни единый мускул на лице Макото не дергается. Она лишь устало вздыхает, еле незаметно. И Нанаэ ярко ощущает, ни глазами, ни шестым чувством, а дряхлым сердцем, как горько сейчас внучке. Горько и, самое главное, обидно. Только Нанаэ это совсем не трогает, даже самую малость. — Мама была бы рада за меня. — Тебе не стоит говорить о ней и даже вспоминать. Ты сотворила ужасное. Сделала из моей дочери жуткую тварь, от которой у меня мурашки по коже. — женщина уводит взгляд в сторону, там, где за окном цветёт весна. Там, где она когда-то таскала на хрупких руках свою дочь. Совсем ещё крохотную. В том времени она и осталась. Живая и теплая, как май. — Надо было убить еë тогда. Так было бы правильно. Макото кивает. Так, для вида, лишь бы не продолжать этот разговор. Мать она почти не помнит. Всë стерлось давным-давно, выветрилось с запахом крови из того дня, когда еë не стало. Макото не против, так проще. Кошмары почти не мучают. — Жаль, что ты не похожа на неë, хотя бы немного. Она была доброй. И слабой, хочется сказать Нанаэ. Злость так и хлещет. Цуми была мягкой и безвольной, не магом по природе, лишь по рождению. И слабой. Ужасно слабой, неспособной защитить хоть кого-то, даже себя. Нанаэ это не исправить. И не забыть то, что случилось с Цуми. С той крохой с белокурыми кудряшками и вечно жалостливым взглядом. Но Нанаэ и не хочет вовсе. Это урок. Ей и Макото. Доброта не привилегия. — Будешь, как она, также и подохнешь. Макото в ответ лишь мычит. На языке так и вертятся грубые слова, может даже ругательства. Но произносить их в последний день не хочется. Хотя бы в память о матери. — Бесишь. — цокает Макото. — Я сильнее матери. — она поварачивается к бабушке, смотрит неотрывно, по волчьи. — Сильнее тебя. Всех вас вместе взятых. — Макото снимает шнурок с пояса, машет перед своим лицом, разглядывает будто первый раз. Переводит насмешливый взгляд на лицо Нанаэ. Она в ужасе. И это приятно до дрожи. — Когда я закончу обучение, то приду сюда. И разрушу всë здесь. Каждый камешек в этом храме. И я…искренне надеюсь, что в этот самый момент ты будешь внутри него. Макото усмехается реакции бабушки. Забавно. Ей страшно. До ужаса страшно. И Макото от этого испывает чистейшее удовольствие. Она перевязывает пояс шнурком, затягивает потуже, чтоб наверняка. Инцидентов в дороге ей точно не нужно. Макото перекидывает сумку через плечо, подходит к Нанаэ. Протягивает ладонь к седым волосам. Надо же, она так быстро постарела после смерти дочери. Макото и не заметила. Забавно. — Я скоро вернусь и разнесу это место в щепки. Не скучай. Макото улыбается напоследок, проводит по гладким волосам, как когда-то делала мама. Целует теплую макушку. И уходит.