И это тоже пройдёт

С тех пор, как Роберт устроился в СДС, он почти перестал бывать дома. А смысл? Эти голые стены и тотальная пустота не создавали так уж много уюта. Прав был Ройд — «пристанище маньяка», вот что представляла из себя теперь его квартира. В то же время одним из плюсов их филиала было невероятное количество бонусов, которое шло пакетом при трудоустройстве. Маленькая кухня с кофемашиной, микроволновкой и вендинговым автоматом. Комнаты отдыха. Тренажёрный зал, в конце концов. Парадоксальным образом всего за пару дней Роберт обжил офис больше, чем собственное жилище за несколько лет. Даже у Бекона уже была здесь своя подстилка. Осталось зубную щётку притащить — и всё, домой можно, в общем-то, не возвращаться. «Фрик, живущий на работе» — не намного, но всё-таки лучше, чем «маньяк из пустой квартиры». Даже душ он принимал чаще здесь, чем у себя в ванной — удобно было освежиться сразу же после утренней тренировки в зале. В такую рань филиал практически пустовал, так что, зайдя в раздевалку, Роберт не удивился, обнаружив её абсолютно пустой. Правда, со стороны общих душевых слышался шум воды, но это ничего. В конце концов, шторки в кабинках надёжно охраняли как его, так и чужое личное пространство. Одного он не учёл — что среди его коллег есть по меньшей мере один кадр, для которого «личное пространство» и «человеческий стыд» — понятия весьма расплывчатые и не слишком доступные. Так что когда Роберт зашёл в душевую, обмотавшись полотенцем, то практически врезался взглядом в фигуру, неподвижной глыбой застывшую в ближайшей открытой кабинке. Оторопело замер от неожиданности — а затем усилием воли заставил себя поднять голову, чтобы смотреть Феномачо строго в глаза. И как можно меньше сосредотачиваться на том, что попало в поле его зрения при беглом осмотре. «Половая система не совместима с человеческой», ага. Теперь он нисколько не винил Блонди Блейзер за то, что та оказалась недостаточно смелой, чтобы уйти в отношениях с этим пришельцем дальше невинных поцелуев в щёчку. Стоило бы поскорее шмыгнуть в соседнюю кабинку и зашториться от всего увиденного, однако Роберта уже заметили. Феномачо с трудом сфокусировал на нём взгляд, словно бы с неохотой выныривая из меланхоличных мыслей обратно в реальность. Намокшие бакенбарды свисали ещё более уныло, чем обычно, да и со всей этой стекающей по его лицу водой он производил впечатление живого воплощения хандры. — Роберт Робертсон, — произнёс он машинально, как будто всё ещё осмысливая чужое присутствие, — доброе утро. — И тебе, — отозвался тот. — Ты бы прикрылся хоть… Что ты здесь вообще делаешь? Я не видел тебя ни в тренажёрке, ни в фойе. — Я предаюсь освежающей и расслабляющей процедуре принятия душа, — продекламировал он голосом, которым уместнее было бы зачитывать завещание на похоронах. — По крайней мере, так мне её описал юный уборщик, когда я задал ему вопрос относительно человеческих ритуалов для возвращения душевного равновесия. Однако я стою здесь уже приблизительно час и не чувствую обещанного расслабления, — он повёл широкими плечами. — Только сырость. Похоже, ваши ритуалы мне всё-таки не подходят. — Так, погоди, ты здесь уже целый час? — Роберт представил, с каким удивлением бухгалтерия будет глядеть под конец месяца на счета за обслуживание здания, в частности за расход воды. — И… уборщик? Водобой, что ли? Где ты только успел пересечься с ним… — Он, как и я, часто бывает в архиве. Вчера я решил, что он, подобно тебе, может дать мне совет, проясняющий тонкости человеческого поведения. Юноша имеет особенности при вербальном выражении мыслей, с которыми я раньше не сталкивался, однако я уверен, что понял его объяснения верно. Роберт фыркнул. Весьма обтекаемая формулировка для «от волнения пацан путается в словах, когда разговаривает с кумиром». — Слушай, если это всё равно не помогает, то завязывай, — покачал он головой. — Тебе ещё на смену сегодня выходить, не забывай. — Да, я помню, — отозвался Феномачо. — Мне бы не хотелось подводить тебя и команду, Роберт. Особенно тебя, после того шанса, который ты так щедро даровал мне, — он задумчиво склонил голову, избегая смотреть диспетчеру в глаза. Вместо этого его взор пополз куда-то ниже чужого подбородка. Шестым чувством ощущая, что ситуация принимает странноватый оборот, Роберт ответил ему лишь неразборчивым «угу», чтобы затем скрыться в одной из кабинок, решительно отгородившись шторкой от дальнейшего разговора. Было ли это похоже на бегство? Возможно. Однако и дальше оставаться с пришельцем один на один практически без одежды и продолжать светскую беседу было выше его сил. Ещё немного, и странноватым мог стать не только Феномачо — он всегда таким был… но и сам Роберт. На подкорке копошились мельком выхваченные подробности инопланетной анатомии, будто случайно попавшийся на глаза двадцать пятый кадр, о котором теперь невозможно забыть, как ни старайся. Включив душ, Роберт растёр лицо, словно бы желая избавиться от прилипчивых мыслей и образов. Вместе с этим шум воды снаружи стих, и ему на смену пришёл звук шлёпающих по мокрому кафелю босых ног. Однако вместо того, чтобы удалиться и пропасть, он наоборот — приблизился и выжидающе затих. Потребовалось ещё одно волевое усилие, чтобы не обернуться. Сделать вид, что ему показалось из-за непрестанно льющейся воды. — Роберт, — послышалось из-за шторки. И это уже никак нельзя было списать на белый шум. — Что? — короткое слово отскочило от стенок кабинки. Остаток «какогочертатебеещёнадо» Роберт терпеливо опустил, потому что, во-первых, грубить существу, которое способно одним щелбаном отправить его на околоземную орбиту, не слишком-то разумно, а во-вторых, грубить Феномачо в том состоянии, в котором его оставила Блонди Блейзер — всё равно что пинать щенка сенбернара. — Поскольку ты некоторое время будешь находиться здесь без одежды, могу ли я произвести более тщательный осмотр твоей наружности? От такой прямоты Роберт едва не подавился слишком уж резким вдохом. Кашлянув, схватился за грудь и ощутил, как чаще забилось сердце. От возмущения? Или неловкости? В любом случае, просьба была весьма… за гранью добра и зла. — А тебе обязательно «производить осмотр» конкретно моей «наружности»? Мужик, я могу дать тебе анатомический атлас, если тебе так уж интересно. — Да, конкретно твоей. Я не уверен, что стандартизированное изображение человека будет иметь те же особенности, которые я наблюдал лишь у тебя и ни у кого больше. — И… что это за особенности? — Отметины на твоей коже. Они остались после срастания повреждённых покровов, верно? Роберт медленно выдохнул. Всего-то лишь. А он-то уже успел испугаться, что Феномечо интересует… примерно то же, что захватило внимание самого Роберта минутой ранее. Он и забыл, насколько этот гигант безобиден и по большому счёту невинен — чем только Блонди Блейзер занималась с ним, спрашивается, пока они ещё числились «в отношениях». — Мои шрамы? Помедлив, он высунул голову из-за шторки. Игнорируя Феномачо, который застыл в шаге от него, пристально оглядел душевую — в ней всё ещё не было никого постороннего. Никого, кто посчитал бы происходящее странным. Кроме самого Роберта, конечно, однако он уже, кажется, сдался робкому любопытству пришельца. — Ладно, гляди, — он одёрнул шторку и развернулся к собеседнику спиной. Чтобы не видеть чужого сосредоточенного лица, с которым Феномачо принялся внимательно изучать карту его шрамов. И чтобы не искушать себя возможностью и самому подглядеть куда не стоило. Чёрт, да он сам куда больший извращенец, чем этот простодушный парень с другой планеты. — Их довольно… внушительное количество, — спустя пару минут с уважением протянул Феномачо. Роберт оценил неожиданную деликатность при подборе слов. Ему случалось слышать и более оскорбительные вариации на тему «эк тебя жизнью побило». — Что поделать, если мы, люди, от природы такие хрупкие, — хмыкнул он без особого воодушевления. Похоже, для пришельца его шрамы и правда были такой же диковинкой, как для него самого — всё, что находилось у того ниже пояса. Вряд ли хоть что-то на Земле было способно по-настоящему навредить этому парню, не говоря уже о том, чтобы оставить след на его непробиваемой инопланетной коже. — Я бы не назвал это хрупкостью, — вдруг возразил Феномачо. — Хрупкое ломается окончательно, без шанса на восстановление. А эти отметины, — Роберт ощутил лёгкое, почти невесомое прикосновение чужих пальцев к мокрой спине, как раз в том месте, где после проигрыша Пологу появился последний и самый обширный шрам, — свидетельствуют о том, что тебя пытались сломать, но не преуспели. Это прочность, Роберт. И учитывая, сколько раз это происходило, это просто… — помедлив, он выдохнул с неподдельным восхищением: — феноменальная прочность. Пальцы исчезли, однако фантом их прикосновений остался на коже даже после того, как горячая вода должна была смыть любые следы. — Мне никогда не было доступно полное понимание физической боли, — признался Феномачо в том, о чём Роберт уже успел догадаться. — Я мыслил в категориях нанесённого ущерба, его я могу оценить визуально. Однако в последнее время, кажется, я начал понимать, что люди имеют в виду, когда говорят «Мне больно». И поскольку столь частые повреждения покровов связаны с болью, твоя способность жить с ней поражает меня ещё сильнее. — Ой, да брось, — Роберт всё-таки обернулся. Глаза Феномачо были переполнены печалью, несмотря на комплименты, которыми он тут разбрасывался. — Шрамы не болят после того, как заживают. Если бы мне пришлось постоянно справляться со всей этой адской болью, я… не знаю, сошёл бы с ума. — Рад это слышать, — кивнул тот, хотя ничего в его тоне не указывало на эту «радость». — Всё-таки люди устроены куда сложнее и эффективнее, чем я полагал ранее. К сожалению, с учётом различий между нашими видами, это не приносит мне должного успокоения, — поджав губы, он помедлил, прежде чем добавить: — Мне больно, и я понятия не имею, закончится ли это когда-нибудь. Или же в конце концов я тоже «сойду с ума». Что-то в груди Роберта дрогнуло от столь искреннего, пронзительного признания. Феномачо и до этого говорил о том, как тяжело ему после расставания с Блонди Блейзер — чёрт, да всё в нём кричало об этом, — но сейчас, с обвислыми бакенбардами, с которых капала вода, с понурыми плечами, с душой буквально нараспашку он был уязвимее, чем когда-либо — открытая, кровоточащая рана, на которую никто не собирался накладывать швы. — Послушай, — Роберт развернулся к нему окончательно и, сделав полшага, вышел из-под потока воды. Сразу же по телу пробежала дрожь от прохлады, однако он не придал этому значения — как и тому, что их положение всё ещё достаточно пикантно. Разговор переходил на совершенно иной уровень интимности, чтобы думать о пошлостях. — Ты далеко не один, кто сталкивается с чем-то подобным. Мы тоже постоянно что-то… теряем. Первую любовь. Связь со старыми друзьями. Карьеру. Родственников, пусть даже и не самых любимых. Смысл этой чёртовой жизни. — И от этого тоже остаются шрамы, — Роберт приложил ладонь к своей груди, — там, внутри. Вообще, конечно, скорее в голове… но голова болит от совсем других забот. А от утраты болит всё-таки сердце. Ноющая пустота на месте чего-то значимого. Знакомо? Феномачо кивнул, но как-то растерянно, словно ему было трудно уловить эту метафору. Поддавшись порыву, Роберт протянул к нему руку, и его ладонь легла на то место, где у нормальных людей должно прощупываться сердцебиение. Под пальцами он уловил гулкую, сбивчивую пульсацию — выходит, изнутри они всё-таки похожи куда сильнее, чем можно было предполагать. — Проходит время, и эти шрамы тоже перестают болеть, — пообещал Роберт. — Иногда сами по себе. Иногда требуется вмешательство специалиста, как со сложным переломом. Иногда эту боль можно купировать, закопавшись с головой в работу или прикрывшись новыми отношениями. Иногда её можно… разделить с кем-нибудь, и тогда она не будет кусать тебя так сильно. Вот бы он сам следовал собственным советам, психолог диванный. Почти минуту они простояли молча. Только шум воды, разбивающейся о кафель, и пульс разбитого, потерянного в собственных чувствах существа, который под тёплой ладонью Роберта становился всё более размеренным. — Спасибо, — наконец произнёс Феномачо с едва слышным всхлипом — впрочем, это легко было списать на работу душа. Он накрыл ладонь Роберта своей и сжал — куда бережнее, чем раньше. Похоже, он не только познал боль, но и потихоньку учился контролировать проявления собственной признательности. А затем он подался ближе, произнося с надеждой в голосе: — Я бы хотел… — Нет-нет-нет, мы не будем «заниматься любовью» в общественной душевой! — моментально считывая его намерения, Роберт тут же отстранился и поспешно дёрнул за шторку, так что едва не сорвал её с колец. В их текущем положении объятия, которые для Феномачо и были «активным выражением любви» — это уже слишком. Впрочем, уж очень живо он мог себе представить его разочарование от отказа, и потому скрепя сердце всё же попросил: — Дай мне домыться и хоть немного обсохнуть, ладно? А потом я весь твой. — Хорошо. Я буду ждать, — а затем снова чуть тише: — Спасибо. Судя по последовавшим шлёпающим шагам, ждать он будет всё-таки в раздевалке, а не прямо за шторкой. С облегчением выдохнув, Роберт зарылся пальцами в волосы и принялся с усилием массировать кожу головы. То, как легко Феномачо одним своим скорбным присутствием вытаскивал из глубин его души всё то, что он успешно глушил годами… почти пугало. «Почти» — потому что, как ни странно, от этих разговоров ему самому становилось чуточку лучше. Может, потому что легко забыть о собственных шрамах, стараясь утешить кого-то ещё. А может, потому что эта любительская терапия была в каком-то смысле взаимной, даже если сам Роберт пока что не делился с ним никакими подробностями. Переживание общего состояния помогало куда лучше, чем красочные описания всех невзгод, которые обрушивались на него с подросткового возраста. Главное теперь не думать о том, что он фактически лапал подчинённого за грудь в душе. Господи, однажды отдел кадров точно спустит на него всех собак.