Останься

Су Бон сидел на полу, прижавшись спиной к дивану, будто эта нелепая опора могла удержать его от распада. Руки беспомощно лежали на коленях, взгляд был прикован к собственным ладоням. Он разглядывал линии, как будто в них был зашифрован ответ на вопрос, как все дошло до этого пиздеца. А вокруг царил тот самый пиздец. Книги, одежда, парочка разбитых чашек, сломанные стулья и парочку разорванных игрушек. Из спальни донесся возмущенный голос, приглушенный стеной, но от этого не менее острый. Су Бон даже не пошевелился. Просто ждал. Дверь распахнулась с таким шумом, будто хотела сорваться с петель. Нам Гю зашел в комнату. Его глаза промчались по Су Бону, не зацепившись, будто тот был частью мебели. Частью этого бардака. Он открыл дверцу шкафа, начал что-то яростно искать на полке, плечи были напряжены до дрожи. Его дыхание было резким, прерывистым. Су Бон молча наблюдал за этой истерикой. — С меня хватит! — вдруг выдохнул Нам Гю, не оборачиваясь, его голос сорвался на хрип. — Я этого не заслуживаю. Я правда этого не заслуживаю! Он резко развернулся и замер посреди комнаты, среди всего этого беспорядка. И тогда его взгляд, злой, раненый, насквозь мокрый от слез, которые так и не пролились, наконец впился в Су Бона. Но Су Бон отвел глаза. Просто опустил ресницы, разглядывая пыль на собственном носке. Это было проще. Безопаснее. Нам Гю фыркнул — звук, полный презрения и боли. — Я заслуживаю кого-то, кому не похуй, — прошипел он, и слова повисли в воздухе, острые и неоспоримые. Он развернулся и вышел. Не хлопнул дверью, а просто прикрыл её, и эта тишина после его ухода была страшнее любого скандала. Су Бон продолжал сидеть, вжавшись в диван. А потом из спальни донеслись звуки. Не крики, а что-то материальное, злое. Глухой удар, будто что-то тяжёлое швырнули об стену. Хруст, похожий на ломающийся пластик. Сдавленное ругательство, и ещё один удар – на этот раз звонкий, металлический. Он ломал. Выпускал ту боль, которую только что швырнул Су Бону в лицо, на неодушевлённые предметы. Су Бон лишь тяжело вздохнул, подняв глаза к потолку. Потом его рука медленно, почти автоматически, потянулась к шее. К тонкой цепочке, на которой висел небольшой крестик. Он щёлкнул потайной застёжкой, и створки креста раскрылись в его ладони. Внутри, в крошечном тайнике, лежало несколько разноцветных таблеток. Те самые. Те, из-за которых его жизнь медленно, но верно пошла под откос ещё до Нам Гю. И те, из-за которых она катилась в жопу сейчас, когда казалось, что самое страшное позади. Они оба бросили. Давали друг другу обещания, скреплённые не клятвами, а дрожащими руками и бессонными ночами. «Завязка» была их общим хрупким миром, который они выстроили на руинах. И Су Бон взял, да и разнёс эту хрупкую постройку одним глупым, слабым решением. Когда Нам Гю нашёл пустой зип пакетик... Да, вот тогда и начался этот хаус. Этот самый беспорядок вокруг был лишь физическим отголоском того, что творилось внутри Нам Гю. Предательство. Чистой воды. Но сейчас Су Бону было на всё похуй. Абсолютно. Чувства словно вывернули наизнанку, а потом и вовсе отключили. Единственное, чего он хотел – это чтобы всё прекратилось. Звуки, боль в глазах Нам Гю, эта тягучая пустота в собственной груди. Просто лечь и отключиться. На день, на год, навечно. И тут, в проёме двери, возникла тень. Су Бон не сразу поднял взгляд. Но он почувствовал. На пороге стоял Нам Гю. Не тот истеричный, что сносил всё на своём пути пару минут назад, а кто-то сломленный, тихий. Он стоял, опёршись о косяк, и по его бледным, грязным от пыли и злости щекам, катились слезы. Молча. Без всхлипов. Они просто текли, оставляя блестящие дорожки. Всё-таки заплакал. Их взгляды встретились. Су Бон не видел в этих глазах ни злости, ни упрёка. Только усталое, бесконечное отчаяние. Нам Гю шумно выдохнул, вытер лицо рукавом растянутой кофты, смазав слёзы и грязь в одно пятно. Он смотрел прямо на Су Бон, точнее – на его руку, всё ещё сжимавшую крестик. — Ты до сих пор торчишь на своей хуйне? — спросил он тихо. Голос был хриплым, но в нём не было крика. Была какая-то смертельная усталость. Су Бон почувствовал, как его губы сами собой растянулись в нечто, что должно было быть успокаивающей улыбкой.  — Нет, — выдавил он, и это прозвучало фальшиво до тошноты. Нам Гю закрыл глаза. Слёзы потекли с новой силой, быстрее, обильнее, будто эта жалкая ложь стала последней каплей. Он не рыдал, его плечи не тряслись. Он просто стоял и плакал, бессильно опустив руки. — Не ври, — прошептал он, открывая глаза. Взгляд его был мокрым, острым и невероятно проницательным. — У тебя всё написано… на лице. Всё было написано на лице. И в повороте плеч. И в этой дикой, мёртвой тишине, что сковала Су Бона после слов Нам Гю. Он не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни звука в своё оправдание. Потому что оправдываться было нечем. Правда была такой же уродливой и неизбежной, как осколки их счастья на полу. А потом Нам Гю пошевелился. Медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, он опустил глаза в пол. И вместо того, чтобы развернуться и уйти навсегда — он сделал шаг вперёд. Не к выходу. К Су Бону. Су Бон почувствовал, как сердце упало куда-то в пятки, а в горле застрял ком недоумения. Он смотрел, как тот самый человек, которого он только что предал и оскорбил своим равнодушием, приближается к нему, не поднимая взгляда. Нам Гю дошёл до дивана и просто… опустился на пол рядом. Не напротив, а сбоку, почти плечом к плечу, как раньше, когда они смотрели фильмы. Он подтянул колени к груди, обхватив их руками, и уткнулся лбом в коленки. Маленький, сжавшийся комок боли прямо здесь, в эпицентре разрушенного им же мира. — Почему ты не уходишь? — выдохнул Су Бон, и его собственный голос прозвучал чужим, хрипло от нахлынувшей вдруг, дикой жалости к себе и к нему. Нам Гю не ответил. Просто сидел, спрятав лицо. Это молчание, эта тишина после бури, взорвала что-то в Су Боне. Не на Нам Гю. Никогда на него. А на себя. На ту слабую, подлую, разрушительную часть себя, которая привела их сюда, на этот холодный пол. — Я всё разрушил, — сказал он уже громче, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Сказал это в тишину комнаты, в согнутую спину Нам Гю. Самому себе. — Я знаю, — донёсся тихий, приглушённый голос из-за колен. Без упрёка. Просто как констатация. И от этого стало в тысячу раз больнее. — Я предал тебя, — выдавил Су Бон, и слова обожгли горло, как кислота. — Я знаю, — снова прошептал Нам Гю, и его плечи слегка дрогнули. Это спокойствие, эта готовность просто принять всё, сломало. — Тогда почему ты не уходишь?! — Он сорвался. Не в крик, а в отчаянный, злой вопль, обращённый в пустоту, в себя, в несправедливость мира, который позволял ему причинять такую боль тому, кто этого не заслуживал. И в следующее же мгновение он почувствовал тепло. Резкое, живое, настойчивое. Нам Гю оторвался от своих коленей и прижался к нему сбоку. Всё его тело – тонкое, трясущееся – обрушилось на Су Бона тяжестью всей своей боли. Су Бон почувствовал влагу его слез, промочивших футболку на плече, услышал сдавленные, глухие всхлипы, которые тот больше не мог сдерживать. И сквозь эти всхлипы, прямо в кожу его плеча, в самую душу, Нам Гю выдохнул: — Потому что я люблю тебя. Мир перевернулся. У Су Бона перехватило дыхание, глаза широко распахнулись от шока, который был сильнее любого удара. Он смотрел вниз, на черную, растрепанную макушку Нам Гю, прижавшуюся к нему, и в этой секунде до него наконец дошло. Он не просто сорвался. Он не просто принял дрянь. Он взял эту хрупкую, бесценную вещь — любовь человека, который видел его насквозь и всё равно оставался — и плюнул на неё. Он ударил по самому уязвимому месту того, кого больше всего боялся потерять. И этот человек, вместо того чтобы оттолкнуть, прижимался к нему и, захлёбываясь слезами, говорил о любви. Дрожащей рукой Су Бон медленно, боясь спугнуть, обнял Нам Гю за плечи, притянул его ещё ближе, ощутив, как тот весь напрягся, а потом обмяк, разрешив себя обнять. Су Бон прижал его к себе, к своему колотящемуся, виноватому сердцу, и опустил лицо в его волосы. Он слушал эти тихие, душащие рыдания, и каждый всхлип отзывался острой болью где-то глубоко внутри, выжигая остатки того холодного онемения. Он поцеловал его в макушку. Нежно, с бесконечным раскаянием. И наконец выдохнул то единственное слово, которое имело сейчас хоть какой-то смысл. Шёпот, в который он вложил всю свою сломанную душу: — Прости. Они сидели так, посреди руин их общей жизни — среди разбросанных вещей, осколков и тишины, которая теперь была не враждебной, а тяжёлой. Су Бон не отпускал его, а Нам Гю постепенно переставал плакать, его дыхание выравнивалось, становилось глубже, усталее. Он не вырывался. Просто был здесь. И в этой тишине Су Бон наконец разжал другую руку, которая до сих пор судорожно сжимала проклятый крестик. Он посмотрел на него — на эту маленькую, холодную причину всех их бед. Потом аккуратно, без сожаления, положил его на пол рядом, оттолкнув от себя лёгким щелчком пальца. Это был не грандиозный жест, не клятва. Просто тихое начало. Первый шаг назад — к тому, кто плакал у него на плече. К единственному человеку, ради которого эта чёртова борьба, наконец, обрела смысл. Ради которого хотелось не сбегать, а оставаться. И попробовать, как бы ни было страшно и стыдно, всё исправить.