Постарайся быть счастливым

      У Глеба уже второй год одна и та же мантра: скоро станет легче, надо просто подождать.       Нечестно, что легче ему так и не становится.       У него в памяти до сих пор выжжены сладкие воспоминания в романтическом золоте — о том, как они с Матвеем встречались украдкой, как хранили от всех непристойную тайну и сколько наслаждения находили в горячем уединении. Они долго держались, больше года. И продержались бы ещё дольше, если бы не проклятый спорт со своими коррективами. У Матвея через раз шли прокаты, Матвея штормило, в группе он как будто уезжал на третьи роли по сравнению с самим Глебом и с Женей — и в итоге принял решение менять штаб.       Из-за этого и поругались. Глебу казалось, что это решение уже само по себе их разлучает. Он спорил до хрипоты, доказывая, что они станут реже видеться и из-за этого остывать друг к другу, начнут видеть друг в друге не товарищей по штабу, а соперников по сборной, и пиши пропало.       Матвей, в отношениях обычно мягкий, почти покладистый и отзывчивый, в тот раз упёрся намертво. И никак с доводами Глеба не соглашался, и всё качал льняной головой так, что с какого-то момента уже оторвать ему эту голову хотелось, и тёмные глаза стали жёсткими, смотрели упрямо и прохладно.       — Что мы делаем рядом друг с другом, Глеб? Если так боимся, что нас убьёт даже малейшее расстояние? — горячо спросил он в конце концов. И этот вопрос был как удар молнии, из-за которого всё рассыпалось в пепел, всё перестало быть.       Матвей ушёл в другой штаб, как и планировал. Ушёл и из жизни Глеба: не писал, не звонил, не подходил на редких общих соревнованиях. Из сердца только не ушёл — но его винить за это было нельзя, здесь Глеб ругать мог только самого себя. За то, что забыть не получалось. За то, что сам инициировал расставание и сам же не разлюбил.       Глупо, что ему из-за окончившегося романа было так плохо — но было. Глеб слушал, с каким восторгом о Матвее отзывался Артур, и задыхался от ревности, выжигающей грудь изнутри. И в воспалённом воображении плясали мучительные картины того, как Матвей уже с Артуром смеётся и счастливо сверкает жгучими глазами, уже к Артуру доверчиво льнёт с нежными объятиями, его руки касается украдкой в мимолётных столкновениях на катке. Для этого не было никаких оснований, кроме нескольких фраз Артура, которые с равным успехом могли быть и просто дружескими, но разбушевавшуюся ревность было уже не успокоить.       Глеб сам себя грыз и мучил тем, что Матвей без него двинулся дальше, и сам тоже пытался куда-то двигаться в надежде, что так получится быстрее. Он несколько месяцев пытался построить что-то с Настей, и временами верил, что из этого действительно получится что-то, похожее на идиллию. Но гораздо чаще всё продолжал думать про Матвея, по-прежнему успокоиться не мог, и тихо признавался сам себе, что в прокатах слишком многое осталось от Матвея, больше, чем можно было себе позволить после такого разрыва, что он сам себе всё травил эту рану в душе, не в силах остановиться.       С Настей он в итоге тоже расстался, понимая, что это всё какое-то вымученное, не вполне искреннее и вообще до тошноты смахивает на враньё. Расстаться с девушкой Глеб постарался как можно мягче — в конце концов, она была не виновата в том, каких ужасных тараканов он вырастил у себя в голове — и, кажется, ему это даже удалось без больших обид и ссор.       И вот, после всего этого к олимпийскому сезону — пусть главный приз в виде Олимпиады в нём уже и не светил, но всё равно, это не было поводом вообще на сезон забивать — Глеб подошёл начисто внутренне разбитым.       Как назло, его только продолжает доламывать, как будто без этого он пытается распасться на недостаточно мелкие осколки. На прокатах городской сборной у него пульс шкалит так, что на любой кардиограмме улетел бы за границы графика. Во время коротких ещё терпимо, а вот на произвольных… Матвей вылетает на лёд в уже готовом костюме. При полном обмундировании, и это не фигура речи. Ему идёт настолько, что у Глеба взмокают виски, а во рту всё пересыхает. Это неприлично, это же пожар просто. И хочется обнять стройное тело, знакомое до последнего изгиба, прижать к себе где-нибудь в углу потемнее, ласкать и целовать взахлёб — как можно было когда-то, а теперь больше нельзя, и виноват в этом в первую очередь сам Глеб. Много чего хочется, а можно только топтаться за бортиком и давиться жаром. Матвей не подпускает даже на расстояние вытянутой руки. И, кажется, специально максимально жмётся к Артуру, держится вплотную к нему так часто, как только может.       Из-за всего этого у Глеба предсказуемо не ладится с прокатом. Он свою произвольную ковыряет кое-как, лишь бы дожить до конца, и предсказуемо за бортиком получает от тренеров десяток вопросов, а следом и закономерную головомойку, когда выясняется, что ни на один из вопросов у него нет внятного ответа.       Хорошо, что это пока не соревнования.       Чёрт, как на соревнованиях-то в этом сезоне жить.       С прокатов Матвей так и ускользает под надёжным прикрытием Артура, ни шанса не даёт к нему подойти, ни единым взглядом с Глебом не обменивается. А Глеб… он зубами скрипит, задыхаясь от ревности, и в раздевалке сбивает кулаки о стенку, вызывая вопросы у встревоженно подскочившего Женьки, и в целом не знает, обо что ловчее приложиться головой, чтобы идиотскую влюблённость из неё наконец выбило.       Теперь-то ему уже кристально ясно, что тогда он рассуждал, исходя из в корне неверной, даже где-то оскорбительной предпосылки. Ничего бы между ними с Матвеем не остыло, надо было только не забывать время от времени раздувать это пламя. Вот же, сам Глеб пылает до сих пор. У него по-прежнему бабочки в животе, только теперь они больше похожи на пираний, выгрызают всё нутро изнутри.       А после городских контрольных прокатов Глеба терзает хуже прежнего, раздирает надвое. Он одновременно и жаждет быть поближе к Матвею, и хочет на одних соревнованиях с ним не оказываться. Потому что ясное же дело, чем кончится. Позорищем.       Впрочем, пока эта чаша его успешно минует.       Общий этап им с Матвеем дают всего один, и там Глеб невероятными усилиями воли и не только заставляет себя не отвлекаться. У него к концу двух дней всё предплечье заплывает синяками — так яростно он себя нащипывает в свободные минуты, требуя от самого себя не пялиться, не коситься, не фантазировать. Метод несколько радикальный, но действенный. Помогает ещё и то, что на произвольной Матвей откровенно не в ногах. Он умеренно запарывает прокат, размазывает впечатление и тем самым оставляет Глебу шанс не захлебнуться, выплыть из затягивающего водоворота.       Впрочем, вечером Глеб всё равно оказывается под дверью номера Матвея. Слоняется взад-вперёд, временами замирает перед дверью с поднятой рукой. Невысказанные чувства горят в груди невыносимо, но Глеб не знает, с чего начать, как к Матвею подступиться, чтобы поговорить об этом с учётом всех некрасивых вводных. Потом он и вовсе трусливо сбегает, когда в коридоре появляется Артур — и вот, снова на личном фронте у Глеба одно только звенящее ничего.       Ничего, твердит он самому себе, стараясь вывернуть это слово, вытравить из него оттенок унылой обречённости, ничего страшного. Дальше встреча только на нацчемпе. Это не настолько тяжело, как рисовалось, вот сейчас же было не так уж и плохо.       Но всё равно временами накатывает душная безысходность, и хочется выть.       В какой-то момент Глеба этой безысходностью срывает, и он начинает бестолково трепыхаться в попытках повернуть всё вспять. Суётся к Матвею в соцсетях — но там он кругом заблокирован. Пытается позвонить — но, похоже, Матвей сунул его в чёрный список. Глеб даже рискует заявиться к нему домой, два вечера проводит у подъезда Матвея, а в один из вечеров даже и мокнет под дождём, как в старой песне. И всё безрезультатно. То ли Матвей ночует где-то в другом месте — например, у того же Артура, слишком уж настойчиво они друг другу липнут в последнее время, не дошло ли там до греха, чего доброго, — то ли просто съехал. Первая мысль в очередной раз стискивает грудь жгучей ревностью, другая просто отзывается глухой безнадёгой. Матвей не появляется. Караулить его у катка, где он, очевидно, прикроется Артуром, едва завидев Глеба, как делает всегда, и того бессмысленнее.       Как будто намёк от вселенной, что трепыхаться уже поздно, очевиден до максимального. И, пока Глеб в очередной раз уговаривает себя смириться и хоть как-нибудь уже двинуться дальше, на него уже надвигается нацчепм. Беспощадный, как поезд, под который Глеб попадает, рискуя разлететься на ошмётки.       После коротких их с Матвеем втыкают в одну разминку, сразу друг за другом.       Глеб, который в первый день чувствовал себя плюс-минус спокойно, зная, как сильно они с Матвеем разнесены по порядковым номерам, не то чтобы готов оказаться со своей горячечной мечтой нос к носу. Ладно, плечом к плечу, но от этого не легче. У Глеба есть две ночи и целый день, чтобы подготовиться к тесной встрече. Он старательно твердит самому себе, что это всё его не волнует, что он на этот чемпионат заявился, чтобы выбивать себе место в сборной и рваться к пьедесталу, а не чтобы амуры крутить. А потом, в день произвольных, перед последней разминкой все слова оказываются шорохом. Потому что Матвей стоит совсем близко, почти задевая плечом, и делает вид, что вообще не смотрит на Глеба, хоть и косится иногда. И сам Глеб косит на него точно так же, и в висках бурлит кровь, почти выкипая от жара.       Ох, как же плохо.       На разминке Глеб первым же делом шлёпается с двух прыжков подряд, и это его немного остужает. Приводит в норму — по меньшей мере, настолько, чтобы он мог наконец сосредоточиться на предстоящем прокате, а не на своих сердечных страданиях.       Прокат кое-как получается приличным — вместо риттбергера Глеб цепляет к каскаду какую-то чушь, за что потом приходится оправдываться за бортиком, но в остальном всё хорошо. Он перебирается в зону тройки лидеров и там ждёт проката Матвея. С лёгким замиранием сердца — Глеб неиллюзорно опасается, что тем прокатом его размажет и выпотрошит.       Ох, он даже не представляет себе, как сильно.       Глеб проваливается в Матвея с пугающей скоростью и ничего не может с этим поделать. Очень быстро мир сужается до невыносимо стройной, изящной фигуры на льду — в тёмно-синем, Матвею идёт синий, и комбинация всего вместе выходит совершенно убийственная, более ядовитая, чем цианистый калий. У Глеба во рту сухо, как в пустыне. Он всё тщетно пытается сглотнуть пересохшим горлом, прикипев глазами к стройному силуэту, и мнёт ладонями сиденье под собой так, что пальцам больно. В голове с каждой секундой настойчивее пульсирует мысль о том, что он, кажется, ещё никогда не хотел Матвея так остро и жадно, как сейчас, в эти мгновения, когда он до мучительного прекрасен.       Но это жаркое марево вмиг развеивается, когда затянутая в синее фигура вдруг осыпается на лёд в конце произвольной. Не по-художественному — по-настоящему, по-больному.       Глеб вскакивает в тревоге. Ему хочется сделать что-то для Матвея — но что? Он бы прыгнул на лёд, если бы это помогло — но разве поможет? Глеб растерянно мечется, пока заплаканный, разбитый Матвей выбирается со льда, прячет слёзы в плече у тренера, ждёт оценок в кике и светит мокрыми разводами на щеках. Оценки чудесные; в совокупности с баллами за короткую их хватает, чтобы подвинуть Глеба в таблице, уверенно зацепиться за высокие места.       Всё ведь отлично, так почему у Матвея такие лицо и такие глаза, словно он тяжело, если не смертельно, ранен? У Глеба сердце не на месте. Он пожирает Матвея глазами, насколько может, всё вглядывается в него, ждёт, когда на светлом лице наконец начнёт таять непонятная боль — а она всё не проходит, и от этого с каждой минутой лишь тревожнее.       На лёд тем временем выходит Андрей, и Матвей освобождает кик, перебирается в сторону диванчиков для тройки лидеров. В сторону Глеба.       А Глеб вдруг понимает, что понятия не имеет, как себя держать.       Они с Матвеем ведь расстались. Нехорошо, некрасиво разбежались, и едва ли с тех пор обменялись хотя бы десятком предложений. Так стоит ли сейчас лезть к Матвею? Нужна ли ему от Глеба жалость, примет ли он её? Или только скривится и оттолкнёт, или вообще проигнорирует? Даже представлять себе больно.       И всё-таки Глеб не может не попробовать. Он призывно раскрывает объятия приближающемуся Матвею, готовый согреть, утешить, успокоить и защитить. На всё готов, лишь бы в обмен на осколок былого тепла.       На миг Матвей замирает, скользит по Глебу потерянным взглядом, словно не понимает, кто и зачем перед ним. А потом, покачнувшись, вдруг бросается навстречу.       Он утыкается в Глеба с размаху, вцепляется пальцами в плечи так, что что-то хрустит — то ли его перчатки, то ли олимпийка Глеба. Прячет лицо в изгибе шеи. Всхлипывает, снова срываясь на эмоциональный, разбитый плач. Глеб чувствует шеей, как щека Матвея, и без того влажная, становится совсем мокрой.       — Ну что ты, — шепчет он и прижимает Матвея к себе, беспорядочно гладит по светлому затылку. — Что ты! Ты же молодец, да после тебя лужи на льду, потому что ты его расплавил, ну посмотри же! — Он рискует ткнуться губами в нежный висок, несмотря на то, что их в любой момент могут поймать камерами, и чувствует, как в груди дрожит и сотрясается сердце. Чёрт, он скучал по этому. Скучал настолько, что сейчас готов рисковать чем угодно, лишь бы Матвей остался, лишь бы продолжал обнимать. Лишь бы снова доверял рукам, как раньше.       Матвей шмыгает носом, размазывает по его шее горячие-горячие слёзы.       — У тебя руки тёплые, — бормочет он в ответ невпопад. Голос странно погасший, почти лишённый привычных ярких интонаций. Звучит настолько неправильно, что Глеба едва не бросает в дрожь. Не должен Матвей быть таким; не сейчас же, когда у него всё хорошо, когда он выдал лучший прокат сезона, если не карьеры, и точно уже закончит нацчемп в пятёрке сильнейших. Глеб и раньше знал, что Матвей из них двоих более тонко настроенный, но только сейчас его оглушает осознанием того, насколько.       Он всё-таки вынужден вскоре передать Матвея с рук на руки Марку, потому что объятия затягиваются неприлично и подозрительно. Марк щебечет поздравления вперемешку с утешениями, помогает Матвею угнездиться на сидении, выделенном для временного второго места — и постепенно Матвей оттаивает. Но не до конца ещё. Глеб время от времени косится на него и видит, что глаза по-прежнему тусклые, словно слегка запавшие, что щёки влажные, что улыбка вялая, словно губы плохо слушаются.       Это не норма. И Глебу неспокойно.       Их трио сохраняется неизменным ещё на протяжении двух прокатов. Потом Женя со своей произвольной предсказуемо врывается на вершину турнирной таблицы, и Глебу в первой тройке становится нечего делать. Поэтому Матвея он временно теряет из виду — впрочем, сразу понимая, что ненадолго. Там остался один только Петин прокат, а это уже практически ни о чём. Глеб даёт короткое интервью, отвечая на вопросы журналистов торопливо и сжато — и остаётся в коридоре караулить Матвея. Им ведь сейчас всё равно, вероятнее всего, будут давать ценные указания по поводу показательных, так что нельзя сказать, что он зря отирается в коридоре.       Матвея пытают вопросами гораздо дольше. И опять Глебу болезненно режет глаза то, какой он всё ещё погасший, уставший даже не физически, а внутренне, весь вымотанный и выжатый досуха. Остро хочется что-то… Глеб пока сам для себя не находит определения, что именно, но уже чувствует, как внутри него зреет и пока не находит выхода порыв.       — Мотя! — окликает он, как только журналисты переключаются на тройку призёров.       Матвей оборачивается. В первый миг в его глазах мелькает тепло; потом оно стремительно улетучивается, сменяясь на удивление. Так, словно он рассчитывал увидеть кого-то другого. Не Глеба. Кому-то, кому и предназначалась эта так и не расцветшая краткая вспышка тепла.       Глебу снова ломит грудь от ревности, которую он с трудом давит в себе.       — Ты в порядке? — спрашивает он, подходя ближе. — Какой-то ты совсем… пожёванный, что ли. Помощь нужна?       Матвей с силой проводит ладонями по лицу, словно пытается с себя это лицо содрать вместе со следами слёз.       — Нет. Нет, ничего не надо, — отказывается он. — Просто устал. Это пройдёт, — и он пытается обогнуть Глеба, просочиться мимо, чтобы исчезнуть в раздевалке.       Глеб ловит его за локоть.       — Если тебе что-нибудь нужно, — горячо говорит он, не уверенный, впрочем, что Матвей сейчас его слышит, — если я могу хоть чем-то тебе помочь — я рядом. Просто знай это, ладно?       Матвей заторможенно кивает и всё-таки ускользает.       Глеб быстро находит повод пойти за ним. После того, как из нового чемпиона заканчивают добывать разнообразные интервью, всем прошедшим на показательные начинают раздавать целевые указания. Матвей даже для того, чтобы прослушать этот инструктаж, не показывается из раздевалки, и Глеб вызывается передать ему.       Там ничего внезапного или сложного — что они, в показательных раньше не участвовали? — но тем не менее, это повод, вот что главное.       Матвей в раздевалке уже вовсю собирается. Очевидно, ни о каком продолжении вечера он не соображает. И опять держится рядом с Артуром — ничего, сегодня Глеб знает, как отодрать их друг от друга.       — Ты рано убегаешь, — сообщает он заторможенно шнурующемуся Матвею. — Нам ещё показательные катать. Меня к тебе послали с инструкциями.       Матвей откидывается спиной на дверцу шкафчика и несдержанно, неожиданно громко стонет.       — Блядский ты Боже, я и забыл, — тяжело выдыхает он. Всё вместе звучит так, будто усталость в нём бешеная. Будто он с удовольствием забудет о показательных ещё раз.       Увы, но Глеб не может ему этого позволить. Хотя в глубине души и хотел бы — пойти у Матвея на поводу, дать ему передышку, сделать вид, что не донёс напоминание про показательные. Но тогда Матвей явно вцепится в свой рюкзак и сбежит, и снова станет недосягаемым. Глеб эгоистично не готов его отпустить.       — Надо где-то костюмы нарыть теперь. Не знаю, как ты — а я хоть и надеялся на лучшее, но всё-таки всерьёз не готовился к такому раскладу, — делится Глеб в попытке завязать разговор. — Ну, а ты? Тебе помощь нужна?       — Сейчас, — бормочет Матвей и страдальчески жмурится.       Ещё какое-то время он сидит на скамейке бледной тенью себя самого. Но через несколько минут приходит в себя, начинает шевелиться в направлении показательных. И от помощи отнекивается, отказывает не только Глебу, но и Артуру — что ж, пусть лучше прогоняет обоих, чем одного только Глеба. В этом ещё видится какой-то шанс.       Глеб временно отступает, рассудив, что им обоим сейчас не до задушевных разговоров. Сперва надо разбираться с насущной проблемой, которая, кажется, застаёт их врасплох примерно одинаково. Глебу со своей, впрочем, расхлебаться в итоге удаётся. Он отбывает свой показательный и остаётся коротать время за бортиком — ждать конца вечера и возможности всё же поговорить с Матвеем.       По Матвею было понятно только, что он с костюмом и реквизитом тоже на скорую руку кое-как разобрался. И теперь Глеб ждёт его номера с особенным нетерпением, наконец-то разрешает себе не держаться в стальных тисках строгих рамок, а безоглядно падать.       Ох, лучше бы не разрешал.       Он понятия не имеет, где Матвей откопал этот невозможный, вызывающий чёрный бадлон. Блядский совершенно. В свете софитов оказывается, что сквозь обтянувшую Матвея тонкую ткань видно всё вообще. Все рёбра можно рассмотреть, и не только рёбра. Это пожар и катастрофа. Глеб размазывает жаркую влагу по разом взмокшим вискам, но не может оторвать от Матвея глаз, пожирает взглядом каждый изгиб тела, который удаётся уловить — это много, чёртов костюм всё выставляет напоказ, словно назло.       До конца показательного Глеб, может, и доживает, но ощущает себя совершенно спёкшимся изнутри. И, лавируя среди собравшихся за бортиком ребят, прорывается к Матвею, спешит ухватить его за запястье, чтобы утащить в сторону.       — Что ты устроил? — спрашивает он — пытается упрекнуть, а голос сам собой хлещет обожанием, которое не получается скрыть. — Кого ты катаешь, суккуба? Давно в твоём демоническом показательном появились элементы стриптиза?       Матвей смотрит вопросительно, с искренним непониманием.       — О чём ты?       — О костюме твоём. Тебя через него видно. Сильно.       — Быть не может. Обычная кофта, что там видно?       — Ты себе даже не представляешь, — с нажимом говорит Глеб. — Да ты весь как светишься через неё. Вот здесь всё напоказ, — он осторожно касается Матвея кончиками пальцев, ведёт вверх по телу вдоль рёбер, каждое ребро перебирает, каждое поцеловал бы, если бы мог себе это позволить. — И тут, между прочим, тоже, — его пальцы смещаются к Матвею на грудь, обводят твёрдую горошину соска, безошибочно находя её под тёмной тканью.       Матвей смотрит расширившимися глазами и стремительно заливается краской. В полутьме катка кажется, что у него в эти мгновения даже радужки глаз нет — одни только сплошные зрачки.       — О, ну тогда лучше скорее переодеться. Чтобы не искушать никого лишний раз, — бормочет Матвей. По его смазанным интонациям не разобрать, намекает он на что-то или просто так слова легли. Глеб испугается, а потому предпочитает видеть намёк. Следом за пытающимся ускользнуть Матвеем он уходит с катка в раздевалку, шагает по пятам как на привязи.       И в раздевалке завороженно следит за тем, как Матвей стягивает бадлон, как сползает тёмная ткань, обнажая светлую спину и плечи.       Боже, ну почему сейчас даже это кажется таким невыносимо горячим. Потому, что Глеб уже который месяц кряду беспробудно сохнет по Матвею? Потому, что эти плечи грезятся ему по ночам, а иногда и днём при открытых глазах?       — Мотя, — не выдержав, окликает Глеб пересохшим ртом.       — Молчи-молчи-молчи, — мотает головой Матвей. Бросив бадлон на скамейку, он копается в спортивной сумке — видимо, в поисках какой-нибудь футболки. И вот-вот найдёт её и наденет, и спрячется за одеждой как за бронёй. Нужно что-то делать сейчас.       Он попросил молчать, но не просил держать руки при себе. Глеб торопливо шагает ближе, подходит к Матвею сзади — и кладёт ладони на круглые плечи, привлекает к себе в бережном полуобъятии.       На несколько мгновений их соединяет тёплая тишина. Матвей не пытается податься навстречу или обнять в ответ — но и не вырывается, продолжает стоять всё так же, легонько касается обнажённой спиной груди Глеба. И Глеб держится за него как за утерянное когда-то сокровище, которое вдруг снова оказалось в руках — это же практически не преувеличение, это примерно так и есть на самом деле.       Он не понимает, сколько времени успевает пройти перед тем, как Матвей снова начинает шевелиться и понемногу выкручивается из рук. Но кажется, что очень-очень мало.       — Глеб, мне надо переодеться и идти, — нежно напоминает Матвей. Глеб пытается ещё уцепиться за ускользающее мгновение, прижаться теснее — но из этого ничего не выходит. И вдруг оказывается, что Матвея невозможно удержать, словно кота, не желающего оставаться в руках. Он ловко выворачивается, говорит всё настойчивее: — Нам идти надо. Мы ещё показательные не до конца отбыли, там общий номер впереди, помнишь? Он на нас надвигается. Неумолимо. Можно сказать, уже практически у нас на носу.       Глеб, само собой, не помнит. Ни о чём подобном помнить в эти мгновения не хочет. Он готов хоть до завтрашнего утра застрять в этой раздевалке, чтобы слушать, как Матвей легко щебечет, похожий на чудную птицу, выпуливает десяток слов там, где с лихвой хватило бы трёх, и голос у него тёплый-тёплый, ласкающе текучий.       Но это всё только в мечтах. А в реальности остаётся лишь согласиться, слегка уныло проследить за тем, как Матвей прячется под футболкой, и выползать обратно на каток.       Глебу кажется, что этот вечер, во время которого их с Матвеем то и дело отсекает друг от друга, несмотря на все попытки Глеба сблизиться, тянется бесконечно. И мучительно. И Глеб всё боится, что в этой торжественной круговерти он Матвея вот-вот потеряет, и всё кончится. Поэтому Глеб почти что гипнотизирует взглядом белую футболку, в которой Матвей заканчивает показательные, чтобы только из виду не упустить. И в раздевалке торопливо выбирается из костюма, втискивается в обычную одежду. И Матвея успевает перехватить как раз тогда, когда тот с оставшимися ещё на лице тёмными разводами от грима показывается из туалета.       — Я на машине. Давай подвезу, — настойчиво предлагает Глеб.       Матвей блёкло качает головой: — Спасибо. Я сам.       — Да брось. Будешь на ночь глядя с сумками ковылять по метро? Мне несложно, честно.       Ещё пару мгновений Матвей с сомнением косит на него исподлобья; потом всё же кивает.       В машине он устраивается на переднем сиденье так знакомо и уютно, что у Глеба сердце начинает покалывать. И адрес называет незнакомый, не тот, по которому Глеб таскался в надежде на случайную встречу.       — Ты переехал? — уточняет Глеб.       — Да. Нашёл вариант поудобнее.       Поудобнее, потому что ничем не напоминает о нас?       Этого Глеб вслух не говорит. Всю дорогу он старается сделать так, чтобы Матвею было с ним комфортно: болтает на отвлечённые темы, много, хоть порой и неуклюже шутит. И немного хочет выть, когда они добираются до нужного адреса и приходится остановить машину. Глебу кажется, что он за этот вечер не достиг ничего, ни одним шансом не воспользовался — а Матвей тем временем уже благодарит и берётся за ручку двери.       Сейчас он выйдет из машины, и всё закончится. И снова между ними не будет ничего, кроме тяжёлого молчания. Глеб не готов этого допустить. Он цепко хватает Матвея за запястье, не позволяя уйти.       — Постой, — горячо просит он, — постой, останься, побудь со мной ещё.       Матвей отвечает растерянным взглядом. Глеб дёргает его к себе, сам рывком наклоняется навстречу, ловит губами испачканные гримом, ускользающе тонкие губы.       Вновь целовать Матвея спустя столько времени — до оглушительного сладко. Глеб с трудом удерживается от того, чтобы сбиться на сопливый счастливый скулёж. Он цепко удерживает Матвея за шею, жадно вылизывает горячий рот, сокрушительно знакомый на вкус, расцеловывает снова и снова. И чувствует осторожный ответ — вот что главное, вот отчего крыша едет вернее всего.       — Прости меня, — рвано выдыхает Глеб, кое-как выталкивает слова между торопливыми поцелуями. — Прости. Я виноват, знаю. Я сам проебал нас. Тебя проебал. Но дай мне ещё шанс, прошу. Один, всего один. Я не подведу. Клянусь. Ты не пожалеешь, обещаю.       Он не слышит ничего и близко похожего на ответ, а потому удваивает горячий напор. Распутывает застёжки на куртке Матвея, распахивает её и приспускает с плеч, чтобы не мешалась. Высоко задирает футболку, а сам ускользает вниз — трогать. Гладить. Целовать. Смакует знакомый, желанный вкус кожи, цепко сжимает в руках тёплые бока — и тонет. Искренне хочет тонуть так долго, как только Матвей ему позволит.       — Ах ты чёрт! — стонет Матвей и обхватывает Глеба за голову. В первые мгновения его ладони лишь бестолково мечутся. Потом он собирается: хватает Глеба за волосы, настойчиво тянет, заставляя прерваться. И строго говорит: — Прекрати.       Поначалу это звучит так, что сердце обрывается. Глеб напряжённо вглядывается в лицо Матвея, боясь увидеть на нём отвращение. Но нет, ничего подобного ни в лице, ни хотя бы в глазах Матвея не угадывается. А следующая фраза и вовсе всё меняет, приносит с собой облегчение.       — Лучше помоги вещи поднять, — просит Матвей. И голос в эти мгновения теплеет, и по губам проскальзывает тень ласковой улыбки. Глеб думает, что за этой улыбкой и на край света бы пошёл.       — Конечно! — соглашается он. Торопливо поправляет на Матвее одежду, пока не успел сделать лишнего и что-нибудь испортить, и выскакивает из машины, едва запахнув собственную куртку, готовый таскать сколько угодно сумок.       Снова он пытается подступиться к Матвею уже в лифте: подходит вплотную, почти что наваливается, настойчиво тянется к лицу. Матвей отворачивает голову, но в остальном — не спорит. Позволяет осыпать поцелуями и щёку, и висок, и тёплый изгиб челюсти. Глеб воспринимает это как отложенное разрешение: сейчас слишком набрасываться не стоит, но при должной, а главное, осторожной настойчивости есть шанс получить всё, о чём мечтается, всё, чем горит грудь изнутри. Поэтому он не давит дальше, дисциплинированно отлипает от Матвея, как только открываются двери лифта, тащит сумку к двери квартиры. В сумке нет абсолютно ничего неподъёмного; Глеб уверен, что это просто предлог.             — Ну вот и готово, — говорит он, перешагнув порог квартиры и опуская сумку в коридоре у стены. И оборачивается — попытаться понять, что дальше, на что ему рассчитывать.       Матвей молча закрывает дверь за ними обоими. И у Глеба в мозгу взрывается жаркой вспышкой: можно. Он набрасывается на Матвея ещё более голодно, чем внизу, прижимает к себе так крепко, что пальцы ломит, целует в губы напористо и жадно, пока не начинает ныть корень языка.       — Я так скучал по тебе! Не знал, куда себя деть без тебя, места себе найти не мог, — горячо признаётся он. Снова выпутывает Матвея из куртки, спускается поцелуями на светлую шею. Матвей в ответ… обнимает. И эти объятия сейчас кажутся дороже всего на свете.       — Ты хоть разуйся, дурень, — мягко смеётся Матвей. Глеб протестующе мычит, не желая прерываться ни на миг. Но всё-таки уступает: кое-как разувается, дёргает за шнурки так, что едва не рвёт их. И, едва отбросив ботинки к порогу, снова тянется к Матвею. Сперва привлекает к себе, обхватив за пояс, потом, теряя остатки стыда, ведёт ладонями ниже.       — У тебя есть что-нибудь? — уточняет он. И как можно красноречивее сжимает в ладонях крепкие ягодицы прямо сквозь спортивные штаны.       Матвей охает. И сам накрепко вцепляется в Глеба в ответ.       — «Что-нибудь» у меня есть, — соглашается он. — В ванной. Пойдём.       Глеб даже не понимает, кто из них кого тянет по коридору настойчивее. В ванную они друг друга практически заталкивают, и их футболки летят на пол ещё у порога. И, пока Матвей шарит по полке над стиральной машинкой, Глеб стягивает с него штаны и бельё, любовно гладит обнажённые бёдра и ягодицы.       — Ты чудесный. Я даже не знаю, где мне больше хочется тебя целовать, — говорит он с нежностью.       Матвей передаёт ему упаковку презервативов и флакон.       — Ты знаешь, как этим пользоваться, — ласково замечает он.       Глеб разворачивает его спиной к себе и кладёт грудью на стиральную машинку. Тянет за бедро, заставляя закинуть колено на белый корпус, раскрыться сильнее. И двумя пальцами, скользкими от смазки, толкается внутрь горячего тела, медленно раздвигает напряжённые мышцы.       — Расслабься, хороший мой, расслабься, — нашёптывает он настойчиво и ласково. — Я не сделаю больно, ты же знаешь. Ты же помнишь? — Сам он помнит прекрасно: жар и трепет отданного тела, короткие торопливые толчки, в такт которым грохотало в висках, удовольствие, которым под конец перехлёстывало и сдавливало так, что становилось нечем дышать. И сейчас эти воспоминания оживают особенно ярко, отзываются пульсирующим возбуждением — впервые за долгое время Глеб настолько близок к тому, чтобы повторить.       — Да-а, — стонуще соглашается Матвей. Сам подаётся навстречу пальцам, сильнее оттопыривая задницу, чуть бестолково бормочет: — Всегда помнил, всегда. До конца забыть не смог. Не вышло.       Его признание прожигает до самого сердца. Глеб порывисто наклоняется к Матвею, чтобы коснуться губами его горячей спины, добавить этим мгновениям нежности и тепла.       — Я тоже, тоже! — взахлёб признаётся Глеб, метит поцелуями острые лопатки, и его возбуждение уже почти звенит от этих будоражащих взаимных признаний. — Помню, всё помню. Как можно тебя забыть? Ты же прекрасен. Ох, Мотя! — Ладонью свободной руки он обхватывает Матвея за горло, мягко тянет на себя, заставляя выгнуться, и сам клонится ближе. Льнёт поцелуями к плечу, к шее, к пылающей щеке. И настойчивее кружит пальцами внутри горячего тела, оглаживает и растягивает гладкие стенки.       Матвей давится коротким вскриком, когда Глеб добавляет третий палец.       — Всё в порядке? — встревоженно уточняет Глеб. Ему кажется, что он ещё помнит, как вести себя, чтобы сделать Матвею приятно, — но вдруг это только кажется?       — Да. Всё нормально.       — Уверен?       — Да. Продолжай.       И Глеб продолжает. В каждый звук, который издаёт Матвей, вслушивается с трепетом, готовый в любой момент остановиться, сбавить напор. Но пока он не слышит ничего, похожего на отзвук боли. Всё, что долетает до его слуха, похоже лишь на сдерживаемое возбуждение, на с трудом подавляемый жар. А значит, у самого Глеба — ни единого повода сдерживаться.       Беспокойно ёрзать Матвей начинает лишь тогда, когда Глеб вынимает из него пальцы и вместо этого берёт за бёдра, намереваясь удобнее пристроиться сзади.       — Постой, постой, подожди, — просит он неожиданно и из рук выворачивается. — Давай не здесь? Пойдём в комнату?       Глеб не очень понимает, откуда вдруг взялась эта просьба и что перестало устраивать в том месте, которое есть сейчас. Но и повода отказывать не видит.       — Конечно. Конечно, — соглашается он. Тянет Матвея за локти, помогает ему подняться. И на миг привлекает к себе в поцелуе перед тем, как всё-таки выйти из ванной вместе.       Боже, как же ему этого, оказывается, не хватало.       В комнате Матвей торопливо сдёргивает с застеленной кровати покрывало, и Глеб роняет его, обнажённого, на одеяло, и сам торопится оказаться рядом. Чудесный, славный, прекрасный Мотя; всё рисуется, что вот сейчас, стоит только слиться с ним воедино, и всё станет по-прежнему, как было раньше, и снова они соединятся, чтобы уже не разлучаться. Глеба тянет влечением как на аркане; он торопливо разводит в стороны светлые бёдра и жмётся к Матвею теснее, нависает над ним, торопится пронзить его, погрузиться в него.       Ох, это даже горячее, чем он помнит.       — Чёрт, Мотя, ты пожар, — несдержанно вырывается у Глеба. Он наклоняется, чтобы поцеловать, — и Матвей в который уже раз за сегодня отворачивает голову, закрывает лицо рукой, сдавленно стонет. Глеб смешивается, не зная, как это понимать — никогда такого раньше не было, никогда Матвей в близости не пытался заслониться от него, — и неуверенно спрашивает: — Что-то не так?       — Всё так, — свистяще выдыхает Матвей. Он воздух для новых слов заглатывает с усилием и одной рукой по-прежнему прикрывает лицо — а другая ложится Глебу на поясницу, надавливает и тянет ближе, красноречиво до крайности.       Глеб отпечатывает тёплые поцелуи на его щеке, на плече, на выгнутой шее. И с наслаждением вбивается в знакомое горячее тело короткими, почти мелкими толчками — он ещё помнит, что Матвею больше нравится так, что в таком ритме он быстро начинает скулить и плавиться, и сжимается так, что удовольствие с ним становится прожигающе острым.       Что ж, похоже, за прошедшие месяцы ничего не изменилось. И Матвею по-прежнему нравится именно так — он быстро сбивается на тонкий скулёж, свободной рукой хаотично цепляется за Глеба, скользит пальцами, нигде не умея задержаться. И рука, которой он пытается прикрыться, вскоре становится мягкой, почти что стекает на подушку, как расплавленный свечной воск. И Глеб наконец-то может взглянуть на лицо Матвея без помех. Мягко потянуть за подбородок, заставляя повернуться обратно. Прижаться к тонким губам с поцелуем — и сильнее навалиться сверху, утопая в этом поцелуе, и вбиваться внутрь торопливее, почти что втираться в чувствительную точку. Матвей под ним стонуще всхлипывает, подмахивает бёдрами, подставляясь сильнее. И с каждым движением с ним всё жарче, и удовольствие такое, что ноги понемногу отнимаются.       Глеб кончает, содрогаясь от наслаждения, и распластывается по Матвею окончательно, блаженно мычит ему в шею. Хорошо. Как же с ним хорошо, да как можно было по своей воле от этого отказаться.       Матвей обнимает его невесомо, кладёт ладони на спину легко, в чём-то даже пугливо. И вдруг издаёт неясный звук, высокий и тонкий, похожий на растерянное «ох».       — Надо же. Как будто и не расставались, — шепчет он прежде, чем Глеб успевает дёрнуться и начать выяснять, в чём дело.       Как-то странно у него это звучит. Надтреснуто. Даже… горько, что ли.       Глеб проталкивает одну руку Матвею под спину и крепче жмёт его к себе, пытается теснотой объятий выжечь эту горечь.       — Я так по тебе скучал, — настойчиво признаётся он, влажно целует Матвея в шею и в плечо, пока кожа под губами не становится совсем скользкой. — Люблю тебя, Моть. Всё ещё люблю.       Всё тот же неясный звук вздрагивает у Матвея в горле снова.       — Правда? — спрашивает он уязвимо. И головой мотает, и щека у него начинает становиться мокрой: — Я не верю. Сперва чемпионат, потом ты… Не верю.       — Но я здесь, — горячо возражает Глеб. — И я всё ещё схожу по тебе с ума, неужели ты не заметил?       В голосе Матвея тёплой тенью проступает улыбка, когда он соглашается: — Заметил.       Глеб отстраняется от него только для того, чтобы свободнее перекатиться на бок и снова притянуть к себе, удобнее. Обнимает накрепко, мажет губами по щеке, пытаясь стереть мокрые дорожки. И спрашивает, замирая: — Позволишь остаться?       Пару мгновений Матвей молчит. А потом изворачивается в руках — для того, чтобы обнять Глеба за шею.       — Да, — говорит он. — Да, оставайся.       Никто из них не произносит слов «до утра». Глеб — умышленно, Матвей… чёрт его знает, что у него на уме, но его согласие выглядит как право на надежду.       За ночь Глеб толком не смыкает глаз, боясь, что жаркое чудо в любой момент растает. Он всё льнёт к Матвею со спины, бережно обнимает, порой ласкающе впутывается пальцами в жёсткие волосы на лобке — и дышит через раз, всё опасается спугнуть драгоценные мгновения.       Утром ему кажется, что Матвей выглядит и ведёт себя холоднее. Жёстче. В том, как он желает Глебу доброго утра, есть что-то отстранённое и даже металлическое. Глеб напрягается. Похоже, он на ровном месте потерял все завоёванные было вчера позиции, и придётся начинать сначала.       Что ж, ладно. Он не уйдёт отсюда, не попробовав.       — Омлет будешь? — спрашивает Матвей буднично и равнодушно.       — Буду, — решительно кивает Глеб. И изо всех сил лезет проявлять участие: — Давай с чем-нибудь помогу.       — О, тогда натри сыр. И зелени нам накроши.       Глеб послушно берётся за продукты.       — Слушай. По поводу вчерашнего… — начинает он издалека, шваркая куском сыра по тёрке.       — О, не переживай, — отзывается Матвей как-то слишком быстро, с преувеличенной беззаботностью. — Я всё понимаю. Меня вчера под влиянием момента размазало, ты начал меня жалеть, из-за этого тебя тоже потащило, и… кончилось тем, чем кончилось. Это ничего не значит и мы ничего друг другу не должны. Будь спокоен.       Плохо. Матвей, кажется, всё произошедшее считает дурной вспышкой из прошлого и мимолётной ошибкой.       — Это много значит для меня, — с нажимом возражает Глеб. — Я действительно имел в виду всё то, что наговорил тебе вчера. Это для меня всерьёз.       Матвей тут же отгораживается от него прохладной, механической улыбкой.       — Не-не-не, подожди, этого не может быть, — качает он головой. — Не ты ли сам мне сказал, что в разных штабах мы друг друга начнём бесить как соперники? Что отношения на расстоянии, даже на таком небольшом — это нерабочая херня, и…       — Сказал, — вынужденно признаёт Глеб. — Потому что я, очевидно, урод, мудак и кретин, и сам развалил то, что разваливаться вообще-то не собиралось. И очень много раз пожалел о каждом слове, которое тогда вылетело из моего рта. Да я себя самого за это ещё не придушил только потому, что придушенным я уже точно никогда тебя не верну. А так — могу верить, что есть шансы. Не думай, что я давлю на жалость — но я правда не знаю, куда деться без тебя, ты мне мерещишься, даже когда для этого повода нет, и… ай! — Он всё это время продолжает ожесточённо натирать сыр, и не замечает, когда тот кончается, и проезжается пальцами по тёрке.       Матвей бросается к нему.       — Да что ж ты делаешь, дурак! Сильно порезался? Ну, покажи, что у тебя там? — взволнованно частит он. И хватает Глеба за запястье, рассматривает пострадавшие пальцы.       Здоровой рукой Глеб крепко обхватывает его за пояс и прижимает к себе.       — Я не говорю, что ты должен мне что бы то ни было только из-за того, что вчера позволил мне трахнуть тебя. Конечно, ты свободен в своём выборе. Хочешь послать меня на хуй — так я пойду, и даже, думаю, дойду, — тепло говорит он, глядя Матвею в глаза. — Просто знай: если ты когда-нибудь решишь, что позволить мне вернуться в твою жизнь будет неплохой идеей — я буду торчать за твоим порогом и надеяться, что ты когда-нибудь меня позовёшь. Потому что я тебя не разлюбил и вряд ли в обозримом будущем разлюблю. Вот и всё.       Матвей то краснеет неровными пятнами, слушая Глеба, то пугающе бледнеет. Под конец у него и вовсе начинают бегать глаза.       — Ты правда хочешь остаться? — спрашивает он тихо-тихо.       — Я об этом мечтаю, — честно говорит Глеб.       Матвей закусывает губу. И не сразу, но всё-таки поднимает на Глеба взгляд.       — Знаешь, мне очень тебя не хватает, — шепчет он. И прижимается весь, всем телом, прячет лицо у Глеба на плече.       Дальше Глеб осыпает его беспорядочными поцелуями и клянётся, что ни за что не подведёт ещё раз. Матвей в его руках ощущается расслабленно тающим, капитулирующим. И из объятий он вырывается с воплями только тогда, когда от сковороды начинает доноситься запах гари.       — Всё из-за тебя! Отвлёк меня! Сам теперь будешь горелую половину есть! — шутливо возмущается он.       Глеб позволяет себе ещё на мгновение прильнуть к нему со спины и зарыться кончиком носа в светлые волосы.       — Буду, — соглашается он. — С тобой — всё, что угодно.       Совместными усилиями им удаётся кое-как спасти омлет и привести в более-менее приличный вид. Матвей заклеивает Глебу ранки пластырем, они заваривают чай, и когда устраиваются за крохотным кухонном столом с тарелками и кружками, Глеб ощущает искреннее блаженство.       — Надеюсь, я не влез ни во что важное со своими откровениями и не испортил тебе ничего, — говорит он и касается руки Матвея, беззастенчиво пользуется тем, что у него снова есть право трогать. — Например, с Артуром. Вы ведь, кажется, очень близки?       — Мы близко дружим, — легко отзывается Матвей. Он чуть смущается, но продолжает: — Вообще, в какой-то момент мы с ним и правда пытались что-то построить. С полгода примерно. Но я всё время оглядывался на тебя и корчился в тоске, так что ничего не вышло. Да ты понимаешь, наверное — или у тебя с Настей разыгрался другой сценарий?       — Да нет. В целом, такой же, — признаёт Глеб. Он горячо сжимает руку Матвея и заявляет: — Я тебя больше не отпущу. Ни за что на свете.       — О, какая угроза, — смешливо фыркает Матвей. — Жаль тебя расстраивать, но нам вот-вот разъезжаться по разным шоу, ты не забыл? Так что ничего у тебя не выйдет.       Ох, чёрт бы побрал эти шоу.       — Заграбастаю тебя себе, как только вернёмся с шоу. И буду любить, пока не запросишь пощады, — настаивает Глеб. — Я по тебе дико соскучился. Теперь надышаться не могу.       Матвей смеётся и сплетает их пальцы.       — Дыши сколько хочешь, — нежно разрешает он. — Я здесь.