За гранью обратно техники

21.12.2017г Невыносимо белым, словно кто-то стёр все цвета мира одним неосторожным движением. Пространство вокруг не имело ни границ, ни теней: гладкая, безупречная пустота, от которой резало глаза. Если бы она не знала, что спит, боль была бы настоящей. Воздух казался густым, почти материальным. В нём не было ни звука. Ни дыхания. Ни биения сердца. Только слепящая тишина, давящая сильнее любого шума. Кристальная белизна проникала под кожу, заставляя чувствовать себя лишней деталью в этой идеальной, выверенной реальности. Она пристально смотрела вперёд, не двигаясь, не шевеля ни единой мышцей, зная, что будет дальше. Она стояла и видела ту реку, что вытекала словно из ниоткуда и не исчезала вдали. Просто существовала как факт. Вода в ней была такой же белой, отражая саму пустоту. Медленное, гипнотизирующее движение могло бы очаровать, успокоить. Но кое-что заставляло стыть кровь в жилах: цветы. Грёбаные паучьи лилии, как по всем канонам. И на том берегу каждый раз был кто-то близкий сердцу или просто хороший знакомый, но в этот раз — это была мама… — Это переходит уже все границы, — единственное, что и вышло, как отшутиться. Слишком живая для мёртвой. Слишком спокойная для сна. Такая, какой она её запомнила в последний раз. Белизна не стирала её черты, наоборот, подчёркивая их с пугающей точностью. Очень хотелось отозваться на её зов. На её мелодичный голос. Мать улыбалась и звала её по имени. Голос был мягким и родным, но от этого он и был особенно опасным. Токи знала одно точно: что бы это ни было, оно не то, за что себя выдаёт. Двигаться нельзя. Осознание пришло само когда-то, ещё до прочтения всевозможных легенд и рассказов. Стоило сделать шаг, попытаться приблизиться к реке — и всё повторялось. «Сколько я уже здесь нахожусь?» Казалось, будто вечность. Но белый мир терпеливо ждал её ошибки. Благо, ещё ни разу он не одерживал верх, ей даже знать не хотелось, что бы произошло, случись такое. А она тем временем ждала, когда сознание вырвется наружу и сон наконец-то отступит. Мама замолчала. А затем начала петь. Это была старая, до боли в костях знакомая песня — та, что мать напевала в детстве, когда ей было больно или страшно. Голос мягко разливался над рекой, нарушая тихую идиллию, и в этот момент внутри неё что-то болезненно сжалось. Боль была настоящей, она вернулась резко, без предупреждения. Грудь сжало, дыхание сбилось, и белый свет начал пульсировать, будто трескался, как фарфоровая кукла. Любые звуки стали меркнуть. Она поняла, что наконец просыпается. Токи открыла глаза. — Никогда не думала, что буду рада тебе, о «великая спасительница — головная боль». Сегодня она вспомнила, что такое «проснуться в холодном поту». Белые пряди волос прилипали ко лбу. Как бы ни хотелось язвить и отшучиваться, предательская капля слезы вырисовала дорожку на бледном лице. Но всё же Токи удивилась таким позывам тела — она давно запретила себе плакать. В их мире магического общества показывать слабость нельзя. Или умрёшь. А если умер — значит, недостоин. Она невольно улыбнулась таким мрачным мыслям, вспоминая одного белобрысого балбеса. Ему, конечно, знать о том, что она невольно его вспоминает, не обязательно. — Интересно, он сам верит в правдивость такой мысли? Токи какое-то время ещё тупо смотрела в потолок, на котором то и дело играли лучики раннего солнца, пробивавшиеся через щель в тёмных шторах, создавая иллюзию водной глади, пока за окном потихоньку начинала кипеть жизнь. Жаль, не желание сподвигло начать этот замечательный день, «полный новых открытий», а острая головная боль, будто гвозди в виски забивают. Пришлось встать. Из-за участившихся случаев мигрени таблетки были везде: у кровати, на кухне, во всех сумках и даже после одного случая — в ванной и коридоре. Убирать она их не стала, из соображений «как раз на запас». Как давно она видит эти сны? Лет с девяти. Именно тогда она запомнила первый инцидент в ярких красках. После нескольких бессонных ночей и детских страхов пришли первые головные боли. Тогда они были редкостью. Постоянным другом, захаживающим «на чай», мигрени стали относительно недавно. — Что говорят? — грубо и сухо спросил тогда отец. — Пубертат, — ответила Токи снисходительно, ей не хотелось здесь находиться. Отцу, конечно же, такой тон не понравился. Но кого бы это волновало. — Я могу идти? — Да. Тогда это был первый диалог об этом — и последний. Зачем-то вспомнился он сейчас. Холодный, ровный, словно человек, для которого чувства были лишним шумом. Для него существовала только сила и власть. И Токи для него стала лишь поводом. Их клан давно потерял вышел из великой тройки. Хотя статус и влияние клана - это никак не пошатнуло. Её рождение лишь добавилось рычаги давления, которыми он искусно пользуется. Так думает она — да и не только она. Он всегда презентовал её как фарфоровую куклу. Она была для него обязанностью, но не дочерью — чего не скажешь о маме. Ребёнок, рождённый с родовой техникой за последние пару веков. Феномен. От этой мысли стало тошно. Она резко села, потом сразу поднялась — слишком быстро. В глазах потемнело. — Ай, да к чёрту эту херню… — сжимая руку у глаз, только и вырвалось само по себе. Так и началось чьё-то утро не с кофе.

***

Душ смыл всё утреннее напряжение. Дышать стало легко. Голова практически не болела. На кресле мирно спал Ями. Не нужно использовать технику, чтобы понять, что котик скоро проснётся — уж больно неспокойный сон снится пушистику. Токи заранее поменяла водичку в миске и насыпала влажный корм. В техникуме сегодня не было пар. Но и выходным он считаться не мог. Стоял декабрь месяц, холод отбил любое желание двигаться. Но снег за окном был слишком красивым, чтобы оставаться внутри. Всё в это время года казалось сказочным. В особенности техникум. Он словно сам стирал присутствие людей: дорожки заметены большим слоем снега, крыши корпусов побелели, острые линии смягчились, и даже старые стены казались тише обычного. Кто-то из ребят потихоньку, не торопясь, уже начинал украшать техникум. Она шла медленно. Воздух щипал щёки, но не смог затмить лёгкое восхищение, которое пробуждал в ней каждый заснеженный уголок. Неосознанно, практически на автомате, она пришла в сад и замерла. Ранее он был пёстрым, полным жизни и цвета. Теперь же всё стояло в зимней тишине. Замёрзшая речка, словно застывшее стекло, под которым мирно спали карпы. Она чувствовала эту атмосферу, чувствовала его жизненную энергию. Чувства превращали зимнюю неподвижность в живую, почти магическую ткань мира: мир замер, но жизнь не исчезла. Белая прядка волос, выбившаяся из-под капюшона, прилипла к щеке, немного влажная от холода. Воздух вокруг стал плотнее — чужая энергия разрезала тишину сада. Она ощущалась давлением, мгновенным и мощным. Жизненная сила сада словно откликнулась. Она не шелохнулась, не напряглась и не повернулась. Эта энергия была слишком родной и знакомой, чтобы реагировать на неё как на угрозу. — Доброе утро, — раздалось за спиной бодро и слишком весело. — А я уж думал, сад решил завести собственного призрака: ты буквально слилась с местом. Я чуть не прошёл мимо. — Не почувствовал чужого присутствия? Сдаёшь обороты, сильнейший, — с лёгкой улыбкой, без привычного сарказма сказала Токи. — Это вообще-то обидно, — наигранно ответил Годжо. — Прости, не хотела портить тебе репутацию. — Ладно, прощаю. Кста-а-ати… как у тебя с миссиями? — Только встретились, а ты уже пытаешься испортить такое дивное утро, — шутливо поморщилась она, но, действительно сразу поменявшись в лице, продолжила: — Ты же уже знаешь… Кто тебе сказал? Она посмотрела на него пристально. Годжо на мгновение напрягся — это было почти незаметно. Улыбка осталась на месте, привычно лёгкая, будто ничего важного не происходило. Он явно не хотел, чтобы разговор уходил в напряжение. Его между ними в последнее время и так достаточно. — Ну? — нервно бросила она, не дождавшись ответа. — Эй, полегче, — он поднял руки в примирительном жесте. — Может, прогуляемся? Она хотела бы что-то возразить, но не успела. В ушах резко зазвенело, пространство будто сложилось само в себя, голову слегка повело, к горлу подкатило неприятное ощущение. Она стиснула зубы, удержавшись, не дав себе даже пошатнуться. Когда мир вернулся на место, они стояли на крыше. Перед ними раскрылся весь Токио. Здания тянулись до самого горизонта, а небо над городом было чистым и высоким, будто специально оставленным для таких разговоров. — Ты всегда так предупреждаешь, или это особый жест заботы? — сухо ответила она, переводя дыхание. — Ну извини, — протянул словно кот с ухмылкой Годжо. — Зато романтично. Признай. — Если меня сейчас стошнит — романтика будет испорчена. — Договорились, тогда постараемся без этого, — хмыкнул он и опёрся на перила. — Так… где мы остановились? Она скрестила руки. — Там, где ты перестаёшь меня докучать. — Нет, — сказал как отрезал, получилось слишком резко. — Я просто хотел разбавить обстановку, чтобы ты снова не начала нервничать раньше времени. — Поздно. Так кто? Годжо вздохнул — впервые за весь разговор по-настоящему. — Неважно. Важно то, что ты решила молчать. Многие знали, — сказал он без привычной лёгкости. — Уже давно. Просто все молчали. Будто договорились. А я ведь догадывался. Но все вокруг ходили и делали вид, будто ничего не происходит. — Тебя это злит? — Немного, — честно ответил он. Она отвела взгляд, и несколько секунд они просто смотрели на город. — Понятно, — тихо сказала Токи. Ей нечего было ответить, уходить от разговора было некуда, хотя от Годжо при большом желании даже улететь не получится. От этого становилось только тошно. — Просто это всё равно ничего не изменит. Он повернулся к ней. — Сколько? Она не сразу ответила. Потом пожала плечами, будто речь шла о чём-то обыденном. — Года два… Может, три, если повезёт, — перекачиваясь с ноги на ногу, ответила так, будто о погоде говорит. Он не улыбнулся, а лишь смотрел вперёд, будто Токио мог дать ответы, которых не было ни у кого. Повисла пауза. Потом он выдохнул — и, как будто решившись, сказал просто, без попытки скрыть то, что стояло за словами: — Тогда подари это время мне. Она резко повернулась к нему. — Что?.. — вырвалось почти смешком у неё. — Ты же сейчас не серьёзно? — Более чем серьёзно, — ответил Годжо спокойно. — Ты бредишь, — она покачала головой, делая шаг назад. — Это не смешно, Сатору. — Я и не шучу. Она нервно усмехнулась, но в глазах уже не было иронии. — Ты не понимаешь, о чём говоришь… Я не хочу, чтобы потом тебе пришлось… Я лишь лишний груз. Обуза. — А я не хочу, чтобы ты решала за меня, — спокойно ответил он. — Думаешь, мне сейчас легко? Я тоже не до конца понимаю, что чувствую. И это, поверь, пиздецки раздражает. — Ты сильная, я знаю, — продолжил он. — Всегда такая. Всё контролируешь, всё решаешь сама. Но хоть раз… просто не отталкивай сразу. — Ничего не обещаю. — А я и не прошу обещаний, — ответил он. — Только время. — Ты пожалеешь. — Мне уже не по себе, — он чуть усмехнулся, но в глазах не было привычной лёгкости. — Я уже однажды не оказался рядом, когда был нужен. Второй раз просто не могу. Так что хуже вряд ли станет. Она отвернулась, чувствуя, как внутри что-то сжалось — опасно, очень опасно. От таких откровений держать всё в себе не получилось. — Ты же понимаешь, что это не история с красивым концом? — Я никогда не любил гарантии, — пожал он плечами. — Особенно в нашей работе. Токи тихо усмехнулась. — Ты неисправим. На этой крыше, над оживлённым Токио, они думали, что всё так и закончится. Мирно. Что всё самое трудное позади. Они не знали, что ждёт их через год. — Кстати, Токи. С днём рождения.