ll Fiore Spezzato

И с печалью запоздалой головой своей усталой

Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:

Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда,

Не прильнет уж никогда.

Эдгар Аллан По "Ворон"

Я больше не заплачу. Все выплакала слезы. Боль в сердце только сильней. Ты где-то в мире теней.

Нет больше нашей мелодии, Мелодии Адажио.

Нет, больше я не плачу. Мне все равно, что скажут Вновь слышу голос в ночи, То ворон, где-то кричит,

Но звуки нашей мелодии Долетят до нас, Адажио.

Разрываю небеса, своим криком и душа Болит и боль, тупая боль заглушает печаль Нечем плакать, как жаль, Пусть поплачет рояль.

Нет, больше я не плачу, Но там, за облаками Там ты и наша любовь Там, в мире вечных снов,

Там, в мире вечных дорог Там душа твоя, Там душа моя навсегда.

Вновь слышу голос в ночи.

Ворон, прошу замолчи!

И песня нашей любви

Не умирай, не умирай,

Никогда...Адажио....

Ариана "Адажио"

Фьора повернулась на звук шагов и застыла как завороженная. На лестнице стоял Карло. Ее дорогой Карло… Он неуверенно улыбнулся, спустился по ступеням и направился к ней. Она продолжала стоять на месте, не в силах пошевелиться, только рука, сжимавшая рукоять меча, слегка задрожала. Карло остановился шаге от нее и тоже замер. В нерешительности он покосился на своего отца. Глаза Джеппетто холодно блеснули. Или то был всего лишь блик света на стекле монокля? — Вот видишь, а ты мне не доверяла. Я исполнил то, что обещал. Я вернул нам Карло. Себе — сына, тебе — возлюбленного… Что же ты медлишь, сынок? — обратился он к Карло. — Ну же, смелее! Обними скорее свою избранницу! Обними свою ненаглядную Фьору! Все это время она продолжала любить только тебя. Осталась верна тебе даже после твоей смерти. Как по мне, такая лебединая верность, как ничто другое, достойна награды. Карло кивнул, шагнул вперед и заключил Фьору в объятия. Меч выпал из ее руки и звякнул о мощеный мраморной плиткой пол. Она тоже обняла его. Осторожно обвила руками шею, все еще не в силах поверить, что это не наваждение, не прекрасный, обольстительный дьявольский мираж, который тут же растает, как дым, и исчезнет, стоит только его коснуться. Но Карло никуда не исчез. Не призрак, и не наваждение… Живой… Снова живой… Он прижал ее к себе крепче и прильнул щекой к ее щеке. Снова ощутив тепло, то самое тепло, по которому она тосковала до боли, до безумия все это время, Фьора едва удержалась от того, чтобы разрыдаться. Сердце в ее груди казалось вот-вот готово было разорваться на части. Некоторое время они стояли вот так, обнявшись. Может минуту, может пять, может дольше. Фьора не знала. Время, как и все остальное в мире, как и сам этот мир, потеряло для нее всякое значение… А потом ее пронзила острая боль. Фьора чуть отпрянула и рухнула бы на колени, если бы руки Карло не продолжали мягко придерживать ее. Мягко, даже бережно… Абсурдно бережно для того, кто только что вонзил кинжал ей в спину. Почему? Как такое могло случиться? “Во всем виноват Джеппетто,” — тут же твердо ответила Фьора самой себе. Конечно, а кто же еще? Она знала, что ему нельзя было доверять. Но когда она увидела Карло, это перестало иметь значение. Пусть обман, пусть ловушка — плевать! С тех пор как она потеряла всех, кто ей был дорог, людей, которые стали для нее семьей, и осталась одна, ее жизнь все равно лишилась всякого смысла. Так что когда перед ней вспыхнула искра надежды, Фьора не нашла в себе сил ее затушить и предпочла рискнуть ради нее своей опустевшей бессмысленной жизнью. Рискнуть ради того, чтобы хотя бы на короткий миг вернуть себе то, что потеряла, то тепло, те чувства, то счастье… И закономерно за это поплатилась. Но Карло, ее Карло никогда по своей воле с ней так не поступил бы! Что этот подлый человек с ним сделал? "Вернул ей возлюбленного? Черта с два!" — запоздало осенило ее. Джепетто хотел вернуть Карло только себе. Он хотел полной власти над своим сыном, чтобы он принадлежал только ему. А она, Фьора Альбицци, была этому досадной помехой. Ей не было места в “семье” Джеппетто. Ему не нужен кто-то еще, кто был бы близок Карло и имел бы на него какое-либо влияние. Это было слишком опасно. Оставить такого человека для него значило рисковать однажды снова потерять Карло. Причин тому могло быть множество, начиная с того, что в случае разногласий его сына могли склонить на свою сторону и увести за собой, заканчивая тем, что Карло мог подвергнуть себя опасности, защищая того, кто ему дорог. Джеппетто не мог позволить себе такой риск. Особенно после всех трудов, которых ему стоило вернуть его. Фьора попыталась из последних сил подняться, выпрямиться и выкрикнуть в лицо Джеппетто яростное проклятие, но лишь закашлялась, захлебываясь кровью, и обессиленно сползла вниз, на пол, цепляясь руками за рукава рубашки Карло. Последним, что она услышала, был голос Джепетто: — Прощай, Фьора. ll fiore spezzato… Бедная сломанная девочка…

***

Фьора проснулась в холодном поту. Ее сердце бешено колотилось. Она потянулась к стоявшим на прикроватной тумбочке графину с водой и стакану. Руки плохо слушались. Наполнив стакан до краев и чуть не поставив графин мимо тумбочки, она начала пить жадными глотками. Каждый глоток холодом отдавался между бровей, помогая немного прояснить разум. Бред. Это просто бред ее подсознания. Ее потаенные желания и страхи, принявшие форму кошмара. Все потому что в глубине души она так и не смогла смириться, хотя, казалось, давно уже было пора… Да еще тот юноша-марионетка, которого она недавно видела мельком издали на улицах Крата и который показался ей удивительно похожим на Карло… Да, так оно и есть — просто показался, иначе и быть не могло. В любом случае Фьора запретила себе его искать, чтобы разглядеть поближе и удостовериться наверняка, а больше они пока что не пересекались. Нет, Карло никогда не вернется. Леа и Ромео тоже… Мертвые никогда не возвращаются. Если только какой-нибудь алхимик, одержимый идеей вечной жизни, не найдет способ воскрешать умерших. А если и найдет, то все равно единственное, что у него получится — это очередной монстр, в этом никаких сомнений быть не могло. Фьора усмехнулась. У этой братии всегда так, уж она-то достаточно насмотрелась. Горло сдавил спазм, и она, чтобы легче было вздохнуть, одернула висевшее на шее импровизированное ожерелье — три медальона на серебряной цепочке. С ним она никогда не расставалась и не снимала даже ночью. Оно стало для нее чем-то вроде оберега, хранившим в себе тепло тех, кому когда-то принадлежали медальоны, и дарующим ощущение их незримого присутствия, которое помогало ей не сойти с ума от одиночества. Три медальона, подаренные на выпускной. Один ее собственный, два других принадлежали один ее другу, а второй тому, кто стал для нее больше чем другом. Их было трое. Всегда трое. Вместе с самого детства. Втроем играли вместе, учились в одном классе, вместе закончили обучение… А потом втроем стали учениками легендарного сталкера. Ромео, Карло и Фьора… Теперь осталась только она одна — Фьора. И их наставницы тоже больше нет… Почему так вышло? Почему осталась именно она? Хоть она и старалась изо всех сил держаться наравне со всеми, все равно она была самой слабой из них, поэтому по логике вещей, если кому-то из них и суждено было погибнуть, то первой должна была стать она. Но нет, из их семьи она единственная осталась в живых. Так нелогично и несправедливо... Хватит, ей пора наконец взять себя в руки, выйти из этого замороженного, похожего на кататонию состояния не жизни и не смерти, а так, существования, и начать уже жить дальше. Либо найти достойную смерть, как и остальные члены ее семьи. Как там было у Шекспира? “Поплакать в меру — знак большой любви, а плач без меры — признак тупоумья”? Обидно, конечно, впрочем она никогда и не была особо высокого мнения о себе в этом отношении. Фьора встала с кровати, села за письменный стол, повернула ключ в замке выдвижного ящика, достала письмо и снова его перечитала: Дорогая Фьора, если ты сейчас читаешь это письмо, то это означает, что тебе все же удалось вскрыть защитный механизм и выбраться из нашего тайного убежища раньше установленного мной срока. И ты потащилась нас искать, несмотря на то, что я строго-настрого запретила это делать! Ведь Арлекино прямо сказал, что после Ромео обязательно придет за тобой! Как человека тебя просила, а ты… Что ж, у тебя всегда была техническая жилка, тебя даже приглашали подмастерьем в Союз Мастерских, и в наших приключениях твой талант тоже пригождался время от времени. Конечно, это не то же самое, что на постоянной основе совершенствовать мастерство, ежедневно возясь со всевозможными механизмами. Но я рада, что ты, тем не менее, не растеряла свои навыки. Ты молодец, поздравляю. А теперь, где бы ты сейчас ни находилась, немедленно, сию же минуту брысь оттуда и укройся в безопасном месте, упрямая ты девчонка! Не смей мстить за нас, слышишь! Не смей гробить себя. Я, Карло, Ромео… Хватит уже смертей! Наших — более чем достаточно. Не смей и ты умирать, Фьора! Живи! Ты должна жить. Ты должна попытаться нас пережить и, желательно, надолго. Ты должна прожить долгую и счастливую жизнь за нас за всех. Живи! Это то, чего хочу я, и будь уверена, Ромео и Карло хотели бы для тебя того же. Чтобы ты жила. Так что можешь считать это нашей совместной последней волей, и я очень надеюсь, что ты ее исполнишь. Ты всегда была сильной девочкой, намного сильнее, чем сама себя считала. Просто тебе очень сильно не доставало уверенности в себе. Я всегда гордилась тобой, хотя никогда об этом не говорила. И зря. Но я говорю тебе об этом сейчас, — лучше поздно, чем никогда. Теперь ты об этом знаешь, так что постарайся и впредь меня не разочаровывать. Твоя наставница, Леа Флоренс Монад.