109-ый

      На Рождество бабушка зовет Федю с мамкой в церковь. Федя сразу соглашается, потому что Андрей тоже должен быть на ночной службе. Он говорил училке зачем-то, а Федя просто услышал.       Федя даже не сильно ругается с мамкой, когда она приносит ему поглаженные брюки, но отказывается от белой торжественной рубашки. Феде нравится его футболка, между прочим, даже не с рынка! Бабушка несколько минут наблюдает за их пререканиями с дивана, потом перебивает.       — Отстань от ребенка. Будет холодно. Он в куртке будет. Куртка у него чистая?       Пока взрослые обсуждают, на каком автобусе и ко скольким ехать, Федя сбегает в коридор, чтобы сунуть в карман сигареты и спрятать уродскую шапку подальше с глаз. Он чувствует воодушевление от чего-то. И избыток эмоций выходит с приглушенным криком в рукав собственной куртки. Федя уходит в комнату читать.

***

             Сегодня холодный, ясный вечер. Перед церковью полно народу. В воздухе витает какой-то добрый дух праздника. Это сильно отличается от того, что Федя привык видеть в непраздничные дни. Он чувствует себя счастливым, бодрым и каким-то особенно юным. А еще замерзшим, хотя Федя никогда в этом не признается: на нем новые симпатичные ботинки вместо кринжовых старых и нет дебильной шапки.       В церкви Федя вдыхает полной грудью вкусный запах ладана. Он почти не обращает внимания на мать и бабушку, которые мешкаются недалеко от дверей с бабушкиными знакомыми. Федя не хочет в который раз слушать, какой он здоровый лоб, ну прям жених, поэтому забирает пару свечек и движется по стене, разглядывая людей. Взглядом ищет Андрея среди толпы. Это несложно, если знаешь, как искать. Если ищешь высокого и светлого.       Андрей обнаруживается недалеко от священника, с левой стороны у стены, с родителями. Его взгляд рассеянно скользит поверх голов. Андрей игнорирует Федю, когда он робко машет ему. Наверное, Андрей просто не видит Федю.       — Андрей тоже тут, — Федя возвращается к маме, и она поднимает голову.       — Где? — спрашивает, пытаясь отыскать глазами, и Федя тычет в передние ряды. Мама шикает на него, стукнув по руке. — Не вижу. Ну, ничего, потом поздороваемся.       — А можно мне вперед? — Мама поправляет платок и строго на Федю глядит. Он складывает руки вместе. Приводит запасной аргумент. — Я поближе хочу быть. Можно?       — Ступай, — вздыхает она. Федя улыбается, порывисто дергает маму за рукав зимнего пальто вместо слов благодарности. Она мягко треплет по плечу, торопливо просит не баловаться. Но Федя не дурачок. Федя просто хочет стоять с Андреем рука об руку.       Федя подступает к Андрею одновременно с началом службы. За спинами громко хлопает тяжелая дубовая дверь, и гул отзывается ёкнувшим сердцем.       Андрей выглядит печальным, но таким... одухотворенным. Из-за этого он кажется Феде в четыре раза красивее, чем обычно. В глазах Андрея отражается пламя свечи, и Федя смотрит в них, не моргая. Он поджигает свою свечу, склоняя фитиль к фитилю свечи Андрея. У Феди дрожит рука.       — Что? — шепчет Андрей одними губами. Они обветренные и бледные. Федя чувствует, как к его глазам подступают слезы, как бешено стучит его сердце, переполняясь чувствами. Они стоят в плотной душной толпе, пропахшей елеем и парафином. В двух шагах позади родители Андрея, и Федя ничего не может сказать ему. Совсем ничего, хотя слова рвутся с языка. И сдерживаться физически больно. Кажется, что молчание отсекает Федин язык по миллиметру. Во рту ощущается привкус кровь. Чтобы не сорваться, Федя закусывает щеки и трясет головой. Кудряшки бьют по лбу.       Икона Спасителя смотрит на них, и по ней стекает конденсат, как будто он плачет. Икона темная, ветхая, желтая, и в ее глянце тоже отображается свет свечи.       Феде так страшно и маетно, хотя сегодня самый светлый праздник в году для христиан. У Феди рушатся все его представления о любви, как будто из-под карточного домика выбили точку опоры. И все рассыпалось, разлетелись. У Феди к Андрею что-то яркое, новое. Совсем безысходное. Федя хочет обнять Андрея за плечи и целовать в сухие бледные губы. Гладить по волосам. Смотреть в глаза. Даже если Андрей Федю оттолкнет или ударит, Федя все равно хочет быть рядом.       Под утро, когда пение разбивается брызгами об изнанку купола, Федя надламывается. Он порывисто хватает Андрея за отворот куртки, подается к его уху, и почти вжимаясь губами в кожу, шепчет бешено, горячо, искреннее:       — Кажется, я люблю тебя.       И отстраняется, ощущая, как ему тяжело и невыносимо от своих чувств. У Андрея краснеют щеки, он резко отворачивается и опускает голову. Федя думает, что сказал какую-то ерунду, потому что Андрей кажется расстроенным. По его щеке тоже стекает слеза, как по иконе, и воск каплями обжигает Феде пальцы. Федя оставляет свечу в подставке под Богородицей с чувством стыда и горечи. Он думает, что поступил как грешник, который признается в грязной любви под сенью святого праздника.       Федя выходит на улицу, садится на холодные ступеньки храма и плачет. За дверью поют псалмы, сквозь окна видно дрожащее сияние свечек, а сердце Феди разбито на осколки, потому что оно породило такое большое и глубокое чувство, о котором Федя не подозревал. Оно отразилось от холодных голубых глаз Андрея прямо Феде в душу.       — Господи, ты что! — восклицает бабушка, обнаружив Федю за ступенями церкви с сигаретой. У Феди красное заплаканное лицо. А еще он замерз. Бабушка накидывает на Федю свою шерстяную шаль, которая пахнет ее духами, и Федя вжимается в ее плечо и обнимает. — Федор Дмитриевич, ну что ты?! Феденька, господи помилуй, да что ж с тобой делать? — спрашивает она, ласково поглаживая Федю по волосам, хотя он давно обогнал ее в росте.       На колокольне бьют в колокола.       — С Рождеством! — бабушка прижимается щекой к Фединой щеке, и он склоняется, замирая. Потом запрокидывает лицо к небу и слабо улыбается. Да. Ему легче, несмотря на то, что признание не принесло ни взаимности, ни ясности.

***

      Когда успокоившийся, уставший Федя ждет автобус с мамой и бабушкой, из ворот храма выходит Андрей с семьей. Он смотрит прямо на Федю, ветер треплет его челку, выбившуюся из-под шапки.       Из-за поворота выезжает автобус, и Андрей смотрит, как он приближается к остановке. И вдруг срывается от родителей через сугроб, оскальзываясь в кроссовках на льду. В спину ему кричит мать. Федя ошарашенно смотрит, как Андрей выскакивает перед ним: куртка на нем расстегнута, шарф безвольно стекет по шее. Федя сглатывает, Андрей смотрит прямо в глаза, прямо в душу. Натягивает шапку дальше на затылок. И молчит. Федя чувствует, как обращается соляным столбом.       Перед остановкой тормозит автобус.       — Федя, идем. Пусть Андрюша заходит к нам, — торопит Федина мама, приветливо кивая ему.       Андрей игнорирует ее, делает шаг вперед и сгребает Федю к себе. И Феде становится жарко. От Андрея пахнет дымом, почему-то вином и хлебом.       — Я тоже, — говорит он быстро, и холодным носом вжимается в шею. Воротник Фединой куртки прячет то, как целомудренно губы Андрея касаются бьющейся жилки. И это как будто прижать к коже горящую свечу.       Как будто собрать сердце по кусочкам обратно. Будто оно никогда не распадалось. Как будто луч Андреевских глаз не прошел насквозь, а преломился чем-то новым. Федя радостно улыбается и, сжав холодные пальцы Андрея, оставляет его на остановке. Всего лишь на время.