До следующей встречи, Ингрид

— Иди к папе, — позвал танцующий клоун свою дочурку, распахивая руки. И Ингрид Керш, позабыв обо всем на свете, бросилась к отцу. На её душе долгожданное, пьянящее облегчение. Она нашла его. — Я знала, знала, что ты вернёшься ко мне, папа! — Её глаза, искрились безудержной радостью. Она прильнула к нему, вдыхая родной запах, ощущая тепло и силу его тела, совсем как в её детстве. — О, папа, я люблю тебя! Уткнулась лицом в родную шею, женщина просто захлебывалась счастьем. После стольких лет... они снова вместе. Это просто нереально! Но она не может не заметить, что в нем произошли изменения. Что пришлось ему пережить? Что же так преобразило его? Казалось, он помолодел... Щеки округлились, стали по-детски пухлые, ресницы длиннее, а глаза... О Боже, его глаза! Небесно голубой цвет сменился на пугающий, неестественно желтый. Голос стал ниже, грубее, хотя нельзя сказать что он у него был мягким, но в этом были нотки ледяного холода, но это все еще он, ее папа. Он все так же строен и высок, со слегка сгорбленной от тяжелых лет осанкой, руки и ноги ощущались длиннее обычного, совсем как в её воспоминаниях. Позволив женщине прильнуть к нему и обняв в ответ, Это глубоко вдохнул её запах, собираясь полакомиться её плотью. «Какая же она глупая, сама отдалась, даже охотиться не пришлось.» — Однако её запах был резко отталкивающим. Он не чувствует от нее страх, это что-то другое, то, от чего его тошнит — любовь... — Ты большая умница, знаешь как порадовать папу, — процедил он, едва сдерживая рвотный рефлекс, хваля за тех кого она приводила к нему. — А теперь я отправляюсь спать. — Его воротит, и он отстранитяется от неё, желая поскорее отвязаться. — Нет! — Вскрикнула она. Момент эйфории, словно мыльный пузырь, лопнул, сменившись леденящим ужасом грядущего расставания. — Не волнуйся, я вернусь, —безапелляционно отодвинул он её от себя, но аккуратно, словно боясь повредить её хрупкий кожаный сосуд. Ведь о такой преданной помощнице можно только мечтать. Нужно просто дать ей то, чего она жаждет, надежду на следующую встречу. — Я всегда возвращаюсь. Освободившись, он повернулся, чтобы уйти, но ее руки вцепились в его плечо и с силой дёрнули в обратном направлении, насильно разворачивая. Её дерзость заставила клоуна мгновенно передумать и пожалеть о своем решении отпустить ее. Ярость вспыхнула в нем, словно спичка. — «Как она смеет?!» Оно замерло, полуобернувшись, уперавшись её воле и прикидывая, как именно расправиться с назойливой помощницей: впиться зубами в лесно расписанное личико, сломать шею или поистязать морально. А в это время ее пальцы впились в его плечи, притягивая к себе. — Не покидай меня, — через дрожащие уста вопила ее душа. — Я люблю тебя, всегда любила... Я твоя Перевинкал, — напомнила она отцу о любви всей его жизни, ведь он сам ей передал сценическое имя матери, значит, они для него равноценны… значит, он должен любить её как мать, она будет хорошей ей заменой, во всем. И он не имеет права противиться происходящему, только не сейчас. Она извернулась и соединила их губы в горячем поцелуе, беря на себя инициативу, то посасывая нижнюю губу, то облизывая верхнюю, задевая острые, выступающие резцы, не замечая чужой крови на своих губах и её противного, металлического привкуса во рту. Опьяненная радостью, Ингрид отметила, что поцелуй был каким-то странным, ощущения были словно она целует не человека, а может быть это из-за того, что она наконец целует своего обожаемого отца. В любом случае она предпочла не замечать это и потому отмахивалась, словно от плохого сна, опуская руки на окровавленный воротник, потянулась ими назад, к застежке, чтобы сорвать костюм, обнажить его и приступить к самому сладкому. Она так ему благодарна, теперь она свободна и может делать все, что захочет. Он не просто убил ее мужа, он защитил её, освободил от тирана, который глумился, издевался, избивал ее до полусмерти. Пеннивайз стоял, словно громом пораженный, испытывая странное для себя чувство замешательства. Что это? Что происходит? Эти странные прикосновения к его оболочке, объятия, ее дыхание, что обжигало кожу на шее, эти горячие губы, накрывшие его. Оно чувствовало охвативший её трепет и возбуждение, её страсть к нему. Подобное обожание, подобное поведение рождали в нем незнакомые до сели чувства, новые реакции. Это было что-то новое, неизведанное. Оно было заразительным… Это видело подобное поведение у людей, эти глупые, не имеющие смысла телодвижения, взаимные нежности, поцелуи, половые сношения с целью получения удовольствия и деторождения. Бесспорно, она хочет совокупиться с ним. Но вот незадача, его это совершенно не интересует, у него нет нужды в размножаться, ему не нужно потомство, ему не нужны соперники на его территории. Дерри — только его пастбище, а Оно, их великодушный пастух. Неужели она настолько ослеплена своими воспоминаниями, что не видит, что перед ней не отец, а нечто большее? Ужаснее?! Гость из другой реальности. Он их Бог! И он один такой тут, так было, есть и будет... И он не опустится до их уровня, чтобы начать получать непонятное ему низменное удовольствия подобным путем. Ему противна сама мысль о каком-то взаимодействии с родом человеческим, кроме как видеть их в роли своей пищи. Их страх – это нечто прекрасное, столько спектров вкусов, это единственная их ценность, оно не идёт ни в какое сравнение с животным. Хотя и говорят, что даже заяц бросается на волка, стоит его загнать в угол, но это все безвкусно. — Что ты удумала, тыковка моя? — прошипело Это, дождавшись когда она освободит его уста, вспомнив прозвище, которым её звал родитель и из последних сил сдерживая своего внутреннего зверя. — О, папа, — не найдя застежки на воротнике, она опустила руки к рубашке. Она знала, где-то за красными бумбончиками должны были быть пуговки, но не добившись результатов в его раздевании, она принялась за себя, при этом продолжая льнуть к нему, как кошка к валерьянке. — Я люблю тебя… Твоя девочка уже выросла... — она содрагалась всем телом в угаре интимной нужды, её рука прикасалась и гладила его лицо, а вторая упиралась в его торс с намеринием опуститься ниже. Его вид, его дела так её возбудили, что через костюм можно было заметить затвердевшие соски на уже давно потерявших упругость грудях, в нижнем белье так же стало влажно, она хочет чтобы её отце овладел ею, чтобы его горячий толстый член был в ней и подарил настоящий экстаз. Прямо тут,на месте ужасающей расправы, которая учинена по её наводке, возле всё ещё истекающего кровью трупа её мужа. Она уже не девочка, она уже женщина, пережившая многое: глумленте, унижение, изнасилование. Но папа, её горячо любимый папа, никогда не поступит так с ней. Ведь это самый родной её человек. Он не причинит боли, не обидит, будет нежен. А даже если и нет, если ему нравится погрубее, ей будет приятно: поцелуи или укусы, ласковое прикосновение или грубое избиение, нежное проникновение или жеское вторжение, она всё примет с благоговением от Роберта Грея. О боже, она тает, думая о нем, как масло на расколенной сковородке, ещё с детской поры, она восхищалась им. Но тогда это была любовь к родителю, которая с его потерей переросла во что-то большее: симпатию, любовь, одержимость. Только воспоминания об отце и надежды на его возвращение придавали ей силы жить. Она ждала его долгие двадцать семь и двадцать семь лет и больше не отпустит. Ну уж нет, с него хватит! Оно и так слишком долго терпело и многое ей позволяло. Схватив женщину за горло, оно отстранило ее от себя на расстояние вытянутой руки, продолжая крепко удерживать. Она схватилась за его руку и замерла, боясь пошевелиться и спугнуть долгожданное внимание отца. Ее сердце усиленно билось, стараясь вырваться, а в глазах ни следа страха, лишь обожание. Она готова вытерпеть все, лишь бы он был рядом. Губы дрогнули. — «Папа». Ее плоть будет с гадким послевкусием, которое испортит вкус другой пищи.Лучше просто убить...Или... По истине ужасающая мысль пришла в голову Пеннивайзу. Ее поведение и противостояние, Оно восприняло как вызов. Заглянув внутрь её сознания, существо убедилось, что не ошиблось, это именно она, дочь того, чью внешность Оно позаимствовало, и сейчас Оно вновь видит, то время, ее страхи и потаенные желания, что помогли выстроить в голове стратегию дальнейшей манипуляции. Ведь во всех взрослых сидит их травмированный ребёнок в ожидании его. И сейчас Пенивайз придёт к нему и вы вернёт её наизнанку. Нехватка кислорода вела к необычным эйфорийным ощущениям, а в совокупности с возбуждением женщины, это было страшно одурманивающий коктейль. Но внезапно пальцы на шее разжались. Она рухнула на колени, механически хватая воздух. Ингрид почти сразу подняла на отца взгляд, чтобы увидеть, как на его лице заиграл оскал, наполненный странной смесью озорства и отвращения. — Ты боишься быть отвергнутой, не каким-то парнем, которым ты грезила в юности, не извергом-мужем, который не мог принять тебя настоящую,— присело Оно к ней, кривляясь, потешаясь, изображая на лице гримассу издевательского сострадания, — а своим любимым папочкой! — Ты, — дерганно выплюнул он, — твоя любовь к нему настолько сильна, что ты даже готова умереть, лишь бы только от его руки... — бессмертная сущность перешла на повышенный тон, словно отчитывая родного ребёнка. — Ох, какая же ты маленькая, грязная девочка. Что сказал бы твой папа, узнав, какие мысли тебя посещали, что ты делала за его спиной? Если бы застукал тебя? Если бы проснулся на пару минут раньше?! — Я... что? — Ингрит забыла как дышать от вопросов которые летели в неё словно отравлены стрелы. Она запуталась в своих эмоциях и в обращенной к ней речь. Возбуждение как ветром сдуло. Мысли начали путаться в ее голове. Она ведь вернула его. Как он может знать, то чего не должен? Почему говорит о себе в третьем лице? Что здесь происходит?! — Но я должен тебя огорчить. Я не твой отец. Я съел его, тогда в лесу. Ням-ням… Его страх был таким вкусным, — он демонстративно облизнулся, растаптывая её веру, её надежды, которые он столько лет поддерживал своей внешностью, ради подношей с её стороны. Ингрит не верит, это ложь! Это ложь! Её папа жив. Он жив! Обманывала сама себя женщина , хотя где-то внутри она понимала все. Её охватила ярость, удушающая боль сдавила грудь. Отчаяние. Осознание. Принятие, что папа все же мерт, что его больше нет. Её мир, ее вселенная была разрушена и поглощена зубастой ухмылкой, что все шире растягивалась на лице клоуна. А она тянулась к нему, она целовала его, она хотела ого, но кого? Это не человек! Тогда что же это? Жестокая, пугающая реальность не на шутку напугала ее — О, маленькая, папина дочка, — продолжает издеватся танцующий клоун над своей ярой поклонницей. Оно хихикает голосом ее отца, но в этом смехе нет ничего человеческого, а лишь злоба и холод. Наконец Это учуяло лёгкий бриз столь любимого запаха и сразу нападает.— Он бросил тебя, предпочел уйти со мной на погибель, чем быть с тобой! Вот в чем правда. — Нет, это не правда! — Закричала Ингрид ему в лицо. — Она самая, — не отводя горящих очей, давило на неё Оно. — Нет! — Мучительно болезненная правда разбила розовые очки, и дела рук своих ужаснули ее. Охваченная безумной идеей, ослепленная желанием спасти отца, который давно был мертв. Сколько детей все эти годы она вела на верную гибель, сколько людей погубила тогда и сейчас... На глазах выступили слезы. — Да. Он во мне и сейчас я чувствую, как он тянется к своей малышке, — Оно безжалостно, полностью ломает её своим словами, протягивая к ней руку, делая шаг на встречу, то самое чего она так хотела чуть ранее, — Он хочет посмотреть на тебя и отшлепать по попке. Прямо сейчас! Давай отправим тебя к нему. Ингрид затрясло, ей было трудно принять, что то, что сейчас смотрит на нее, не ее папа, ведь это он, но она это сделала. И место любви заняла злость. Ее кулак сжался, рука взлетела для удара, но Пеннивайз был быстрее, его лицо открылось по линиям, как сумка по молнии, и в глубине зубастой пасти вспыхнули три белоснежных огня. Миссис Кэрш в тот же момент, как могильно холодный свет коснулся её, впала в транс, забывая о своей злости, одержимости, лишаясь рассудка. Радужки глаз потускнели, а чёрная глубина зрачков полностью заполнились свечением мёртвых огней существа. Тело обмякло, потеряв любой тонус, и начало безвольно парить. Теперь она полностью в его власти, в прочем как и было, но Оно не будет пользоваться этим и есть её. Нет, её плоть ему противна, да и это будет честь для нее. Оно бросит её и пусть она живет до их следующей встречи. О да, Это не упустит подобного удовольствия и заглянет к ней в следующем цикле. Вот тогда-то, вновь встретившись с ней, танцующий клоун на славу повеселится.