Колыбельная Ноября

      Ричард смотрел на него, стоящего на коленях. В глазах молодого герцога что-то дрогнуло — не разочарование, а, скорее, сложная смесь торжества, жалости и чего-то, что сам Ричард, вероятно, назвал бы нежностью. Он не оставил Рокэ в этой унизительной позе надолго.       — Встань, — сказал он негромко, но твердо.       Рокэ поднялся, движения были плавными, подконтрольными. Он ожидал приказа, взгляда, жеста. Но Ричард сделал шаг вперед и, не говоря ни слова, снова подхватил его на руки. На этот раз движение было менее порывистым, более уверенным. Он взял его, как берут что-то хрупкое и очень ценное, что уже официально принадлежит тебе.       Рокэ не сопротивлялся. Его тело обмякло в этой странной, детской позе, голова снова упала на плечо Ричарда. Запах чистого льна, кожи и того же парфюма — теперь без примеси уличного холода. Ричард понес его не через комнату, а к огромной кровати с тяжелым балдахином.       Он бережно уложил Рокэ на прохладный шелк простыней, затем сам прилег рядом, на бок, опершись на локоть. Они лежали лицом к лицу в полумраке, освещенные только мерцанием огня в камине. Ричард был так близко, что Рокэ чувствовал его дыхание.       Затем Ричард наклонился. Его губы почти коснулись уха Рокэ, и он заговорил шепотом. Тихим, низким, интимным. В нем не было командных ноток. Было что-то другое.       — Ты ужасно устал, — прошептал Ричард, и его слова были не констатацией, а почти… сочувствием, из которого он сам, казалось, испытывал неловкость. — Я вижу. Мы все еще успеем. А сейчас… тебе не помешало бы поспать. Просто отдохнуть.       Его рука поднялась и легла на влажные волосы Рокэ. Пальцы медленно, почти задумчиво вплетались в пряди, расчесывая их. Потом ладонь скользнула по виску, по щеке, спустилась к шее, к плечу. Движения были плавными, поглаживающими. Он провел ладонью по спине Рокэ поверх тонкой рубашки, ощупывая лопатки, позвоночник. Его прикосновения не были похотливыми. Они были… присваивающими, успокаивающими. Как гладят дорогого, только что приобретенного зверя, чтобы тот привык к рукам, к запаху, к факту владения. Но в них была и сдержанность. Он не пытался стянуть одежду, не пытался привлечь к интимным зонам. Он просто гладил, как бы отмечая границы своей новой собственности и одновременно давая ей понять, что сейчас она в безопасности. Что чувствовал Рокэ?       Глубокое, всепоглощающее недоумение. Это нарушало все сценарии. Хозяин, заплативший огромные деньги за сексуального раба, укладывает его спать. Как дорогую фарфоровую куклу, которую покажут гостям позже. Это было нелогично. Ричард демонстрировал не просто желание, а какую-то извращенную… заботу. И это было опаснее. Этого нельзя было предсказать и просчитать по старым шаблонам.       Напряженную, почти болезненную настороженность. Каждое прикосновение, даже такое мягкое, заставляло внутренне сжиматься. Его тело, месяцы учившееся, что любое прикосновение ведет к боли, не могло расслабиться. Оно ждало подвоха. Смены тона. Резкого движения. Эта неопределенность была пыткой сама по себе.       Стратегическое облегчение. Физически он был на грани. Его ресурсы были истощены. Несколько часов настоящего сна в чистой постели были не роскошью, а жизненной необходимостью для восстановления. Ричард, сам того не ведая, давал ему самый ценный ресурс — время на перегруппировку. Это был тактический подарок, и Рокэ молча принял его.       Жгучую ярость, похороненную так глубоко, что она была почти неощутима. Под всем этим — под покорностью, под анализом — тлел уголек бешенства. От того, что его гладят, как питомца. От того, что Ричард Окделл, его бывший оруженосец, позволяет себе эту снисходительную нежность. От полной потери контроля. Но эта ярость была бесполезна. Ее не было даже смысла чувствовать. Он превратил ее в еще один слой льда вокруг того, что осталось от его сущности.       Смутное, почти забытое ощущение… тепла. Чисто физическое. От рук, от одеяла, от камина. От того, что его не бьют. Это было опасно. Потому что тело могло начать привыкать. А привычка рождала слабость. Он не мог позволить себе слабость.       Рокэ лежал с открытыми глазами, глядя в темноту над плечом Ричарда. Он не отвечал на ласку. Не прижимался к руке. Он просто позволял этому происходить, оставаясь внутри своей крепости из молчания и расчета. Его дыхание было ровным, намеренно глубоким, симулирующим погружение в сон.       Ричард, казалось, удовлетворился этим. Его движения стали медленнее, ленивее. Он продолжал гладить Рокэ по волосам, по плечу, пока сам, судя по дыханию, не начал погружаться в дремоту. Его последнее, почти сонное движение — легкое прижатие ладони к затылку Рокэ, властное и в то же время защищающее.       И тогда, только убедившись, что Ричард заснул или почти заснул, Рокэ позволил себе закрыть глаза. Не чтобы спать. Чтобы думать.       Завтра. Завтра все начнется по-настоящему. Сегодня была передышка, странный акт милосердия со стороны нового хозяина. Но милосердие ненадежно. Единственное, на что можно рассчитывать, — это на его желание. Значит, завтра Рокэ должен быть безупречен. Он должен выспаться (насколько это возможно), чтобы не выглядеть избитым. Он должен первым открыть глаза и быть готовым. Он должен… угадать, что Ричард захочет на завтрак. И как он захочет его разбудить.       Под мерный звук дыхания Ричарда и потрескивание поленьев Рокэ Алва планировал свое утро с точностью генерала, готовящего решающее сражение. А ласкающая его рука на голове была просто частью поля боя — фактором, который нужно было терпеть и использовать, но никогда не принимать близко к сердцу.       Утро.       Сознание вернулось раньше рассвета. Это был бессознательный рефлекс выживания. Рокэ открыл глаза в полной темноте, мгновенно оценив обстановку. Тепло. Мягкость. Тяжесть на талии — рука Ричарда, все еще лежавшая на нем властно и неподвижно. Ритмичное дыхание за спиной. Хозяин спал.       Рокэ замер, не шевелясь, позволяя информации стекаться. Он был прижат спиной к груди Ричарда, завернут в его объятия — поза, одновременно защищающая и ограничивающая. Побег невозможен, не потревожив спящего. Но это и не было целью.       План на утро: разбудить хозяина оптимальным способом. Агрессивное или резкое пробуждение — риск. Пассивное лежание, пока тот проснется сам, могло быть расценено как лень. Нужно что-то среднее.       Оценить настроение. Первые слова, взгляд, жест.       Предложить услугу. Завтрак? Помощь с одеждой? Что-то иное? Нужно дать понять, что он готов, но не навязчив.       Подтвердить статус. Не словом, а каждым движением, взглядом, интонацией.       Он начал с малого. Сделал дыхание чуть глубже, чуть заметнее. Легко, почти неуловимо, потянулся, как человек, просыпающийся естественным образом. Его движение было рассчитано так, чтобы его спина чуть сильнее прижалась к Ричарду, а голова отклонилась, обнажая шею — уязвимое и, возможно, желательное место для пробуждающегося хозяина.       Это сработало.       Ричард вздохнул глубже, его пальцы на талии Рокэ непроизвольно сжались на мгновение, затем расслабились. Он не сразу отнял руку. Сначала он провел ладонью вверх по его боку, ощупывая ребра через тонкую ткань рубашки, потом снова опустил руку на прежнее место, но уже не просто лежал, а держал.       — …Рокэ? — голос был низким, сонным, но уже без шепота.       — Я здесь, эр Окделл, — немедленно и тихо ответил Рокэ. Он не обернулся, оставаясь в той же позе, демонстрируя покорность даже в пробуждении.       Ричард помолчал, будто осмысливая реальность. Потом его рука убралась. Он перевернулся на спину, потянулся, кости хрустнули. Рокэ почувствовал, как давление исчезло, и немедленно, плавно, повернулся на другой бок, чтобы лицом к Ричарду. Он не сел, а остался лежать, его взгляд был направлен чуть ниже лица хозяина — на уровень груди. Признавая иерархию. В сером свете начинающегося утра Ричард изучал его. Его лицо было задумчивым, без следов вчерашней ярости или жалости. Более… сосредоточенным.       — Ты спал? — спросил он.       — Достаточно, чтобы служить вам, — ответил Рокэ, избегая прямого «да» или «нет». Его ответ был о функциональности, а не о самочувствии.       Уголок губ Ричарда дрогнул — не улыбка, а что-то вроде удовлетворения. Он сел на краю кровати, спиной к Рокэ.       — Голова болит? Есть хочешь?       Вопросы о его состоянии. Не как о человеке, а как о вещи, чью исправность нужно проверить.       — Нет. И да, если вам угодно, чтобы я поел, — ответил Рокэ. Он не мог сказать «я хочу». Его желания не существовали. Существовали только указания и потребности хозяина.       Ричард кивнул, встал. Он был в простых темных брюках и белой рубашке, смятой после сна. Он выглядел молодо, мощно и абсолютно уверенно в своем праве распоряжаться всем в этой комнате, включая того, кто лежал на его кровати.       — Вставай. Приведи себя в порядок. Завтрак будет через двадцать минут в малой столовой. Ты спустишься со мной.       Приказ. Четкий, ясный. Рокэ немедленно поднялся. Его движения были плавными, лишенными суеты. Он направился в ванную. Ричард не последовал за ним. Он дал пространство, но контроль оставался — через временные рамки и место назначения.       В ванной Рокэ быстро умылся ледяной водой, пришел в себя окончательно. Он расчесал пальцами волосы, глядя в зеркало. Привести себя в порядок. Значит, быть привлекательным. Он снял рубашку, осмотрел тело. Синяки желтели, были менее заметны. Он надел чистую рубашку из шкафа, такого же простого кроя. Одежда была его униформой. Через семнадцать минут он вышел в спальню. Ричард был уже одет в свежие, темные, строгие штаны и белую рубашку, на нем был жилет. Он заканчивал застегивать манжеты. Он окинул Рокэ оценивающим взглядом — с головы до ног, задержался на лице, на состоянии рубашки — и кивнул, одобрив.       — Идем, — сказал он просто и вышел из комнаты, не оглядываясь, в полной уверенности, что его собственность последует за ним.       Так и произошло. Рокэ шел на шаг сзади и слева, как когда-то шел оруженосец за рыцарем. Но теперь дистанция была иной. Не почтительная, а собственническая. Он был не спутником, а тенью.       Малая столовая оказалась уютным кабинетом с окном в сад. На столе для двоих уже стояли серебряные подносы. Ричард занял место во главе. Рокэ замер рядом, не зная, куда сесть — должен ли он сесть вообще, или стоять, или ждать указаний.       Ричард взглянул на него, и в его глазах мелькнуло что-то вроде досадливого понимания.       — Садись. Напротив. Ты должен есть, чтобы не упасть в голодный обморок. Это бесполезно для меня.       Логично. Практично. Рокэ сел. Он не притронулся к еде, пока Ричард не начал есть сам. Завтрак был простым и обильным: омлет, ветчина, горячие круассаны, фрукты, кофе. Рокэ ел медленно, аккуратно, следя за тем, чтобы не показать ни голода, ни отвращения. Еда была превосходной. Он заставлял себя жевать, глотать, чувствуя, как энергия по капле возвращается в тело.       Ричард пил кофе, наблюдая за ним через край чашки.       — Сегодня тебя осмотрит мой личный врач, — заявил он без предисловий. — Нужно убедиться, что… с тобой все в порядке. Что ничего не угрожает твоему функционированию.       Функционированию. Ключевое слово. Рокэ кивнул.       — Как вы пожелаете.       — После, — продолжил Ричард, отставляя чашку, — мы займемся твоим… обучением. Ты узнаешь правила этого дома. Что можно. Что нельзя. И чего я буду от тебя ожидать. Постоянно.       Он говорил спокойно, но каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку гроба старых иллюзий. Не было места сомнению: это была тюрьма. С золотыми решетками, с хорошей едой, но тюрьма. И его благополучие зависело от того, насколько безупречно он выучит ее устав.       Рокэ отложил вилку. Он посмотрел прямо на Ричарда — не вызывающе, а подтверждая, что воспринял информацию.       — Я готов учиться.       Ричард удержал его взгляд. В его серых глазах что-то вспыхнуло — нежность? Нет. Удовлетворение. Глубокое, темное удовлетворение от того, что все идет по плану. Его плану.       — Я знаю, что готов, — сказал он тихо. — Иначе бы тебя здесь не было.       Завтрак продолжился в тишине. Рокэ доел все, что было на тарелке. Тело требовало ресурсов. Ему предстоял долгий день. День, когда он начнет осваивать свою новую, единственно возможную роль: безупречной собственности Ричарда Окделла. И первый урок, как он понимал, начнется сразу после визита врача.

***

      После завтрака Ричард не повел Рокэ обратно в спальню. Он провел его в небольшой, светлый кабинет на первом этаже, обставленный со строгой практичностью. Здесь пахло антисептиком, травами и старыми книгами. Это был домашний врачебный кабинет.       — Жди здесь, — сказал Ричард, его рука на мгновение легла на плечо Рокэ — жест одновременно успокаивающий и указывающий на место. — Врач будет через несколько минут.       Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Рокэ остался стоять посередине комнаты, не садясь. Он осмотрелся. Полки с фолиантами по медицине, стеклянный шкаф с инструментами, кушетка, застеленная чистой простыней. Все говорило о порядке и деньгах. И о том, что его новое состояние будет тщательно задокументировано и взято под контроль.       Через пять минут дверь открылась. Вошла женщина. Лет сорока с небольшим, с седеющими у висков темными волосами, собранными в тугой узел. У нее было умное, усталое лицо и внимательные, лишенные осуждения глаза. Она была одета в строгий темно-синий костюм, в руках — кожаный саквояж.       — Доктор Элеонора Верн, — представилась она спокойно, ставя саквояж на стол. — Герцог Окделл попросил меня вас осмотреть. Пожалуйста, разденьтесь и ложитесь на кушетку.       Ее тон был профессиональным и нейтральным. Ни тени смущения, ни подобострастия, ни отвращения. Она была здесь, чтобы выполнить работу. Рокэ оценил это. Ричард выбрал правильно: женщина-врач снижала градус потенциального унижения (хотя само освидетельствование уже было им), а ее возраст и манера внушали доверие, которого не было бы у молодого лекаря.       Рокэ молча исполнил приказ. Снял рубашку, брюки, сложил их аккуратно на стул. Лег на живот на прохладную простыню. Он знал, что будет дальше. И знал, что скрывать бесполезно — правда все равно всплывет.       Доктор Верн начала методично. Сначала — общий осмотр спины, конечностей, пальпация ребер, позвоночника. Ее пальцы были твердыми и точными.       — Заключенный перелом трех ребер справа, сросся с небольшим смещением. Множественные застарелые контузионные травмы. Истощение, но не критическое. Мышечная атрофия в начальной стадии, — бормотала она себе под нос, делая пометки в блокноте. Потом наступила та часть, которой Рокэ ждал.       — Перевернитесь, пожалуйста, на спину.       Он перевернулся. Доктор осмотрела переднюю часть тела, шрамы, синяки. Ее лицо оставалось невозмутимым. Затем она надела тонкие перчатки.       — Мне нужно провести ректальное обследование, чтобы оценить состояние тканей и исключить внутренние повреждения, которые могли бы угрожать вашему… здоровью в дальнейшем, — сказала она, формулируя все максимально клинически.       «Угрожать вашему функционированию для герцога», — понимал Рокэ.       Он кивнул, глядя в потолок. Его тело напряглось, но разум отстранился. Это была просто еще одна медицинская процедура.       Доктор Верн была быстрой, аккуратной, но тщательной. Ее движения причиняли дискомфорт, но не боль. Доктор Элеонора Верн сняла перчатки. Ее лицо, обычно непроницаемое, выдавало легкую профессиональную озабоченность.       — Повреждения значительные, — сказала она, обращаясь к Рокэ, который молча одевался, глядя в стену. — Хронические разрывы, грубая рубцовая ткань. И свежие, глубокие трещины. Одна из них близка к тому, чтобы стать язвой. Без лечения и полного покоя — высок риск инфицирования, абсцессов, формирования свища. Проще говоря, гноя, крови и недержания в перспективе.       Рокэ кивнул, не оборачиваясь. Он слышал такие прогнозы и раньше, от бордельного лекаря. Тот обычно просто вливал в него самогонку «для дезинфекции» и отправлял обратно. Слова «полный покой» там не существовали.       — Сколько? — спросил он тихо, почти машинально.       — Для заживления трещин, если всё идеально, семь-десять дней. Но чтобы говорить о восстановлении тканей, об устранении рисков… — доктор сделала паузу, будто взвешивая, стоит ли говорить. — Консервативное лечение даст лишь временное улучшение. Рубцы останутся, ткани будут хрупкими. Есть другой вариант — иссечение рубцов и пластика. Операция. Но после нее потребуется длительный период заживления. Полтора-два месяца строгого покоя. Никаких нагрузок. Абсолютно.       Операция. Слово прозвучало как абсурдная шутка. Рокэ мысленно представил себе смету частной клиники, даже без учета именитого хирурга. Сумма, за которую можно купить десяток свежих мальчиков в «Портовом Бризе». И два месяца «покоя»? Для человека, купленного в качестве постельной игрушки? Это было смешно. Настолько смешно, что у него внутри все похолодело и сжалось. Он стоял, застегивая рубашку, и чувствовал, как по спине пробегает мелкая дрожь — не от страха, а от полного, беспросветного отчаяния. Он не продержится и дня. А потом… потом начнется. По больному. Пока не порвется снова. Пока не начнется заражение. «И тогда… тогда я стану бесполезен. И меня выбросят. Или вернут туда, как бракованный товар». Он едва слышал, как доктор вышла, чтобы поговорить с Ричардом. Он остался один, уставившись в узор на ковре. Его разум, обычно холодный и аналитичный, теперь рисовал четкие, неумолимые картины ближайшего будущего. Боль. Гной. Унижение. Беспомощность. И в конце — все та же темная яма, из которой его на время вытащили.       Дверь открылась. Вошел Ричард. Его лицо было спокойным, даже задумчивым. В руках он держал тот же блокнот с записями врача. Он не выглядел разгневанным. Он выглядел… озадаченным. Как человек, столкнувшийся с неожиданной технической проблемой.       Он сел в кресло напротив, положил блокнот на колени.       — Доктор Верн сообщила мне о ситуации, — начал он ровным, деловым тоном. — Два варианта: временное заживление с риском рецидивов или операция с длительной реабилитацией.       Рокэ молчал, глядя в пол. Он ждал. Ждал насмешки, раздраженного вздоха, приказа «забыть об этом и делать, что скажут».       — Операция, — продолжил Ричард, как бы размышляя вслух. — Это процедура в специализированной клинике. Дорогостоящая, но не запредельно. Реабилитация — два месяца. Полный покой.       Он поднял глаза на Рокэ. Взгляд его был внимательным, изучающим. Не было ни жадности, ни нетерпения, ни злорадства. Была просто оценка.       — Как ты сам думаешь? — спросил он неожиданно.       Вопрос застал Рокэ врасплох. Что он может думать? Его мнение ничего не стоило. Это была ловушка. Проверка на покорность. Надо дать правильный, угодный ответ.       — Я… готов служить вам сразу, — выдохнул он, голос едва слышен. — Я потерплю. Неделя… это слишком долго. Я понимаю.       Он сказал это, ненавидя каждое слово, но зная, что так безопаснее. Предложить себя в жертву, показать свою «преданность».       Ричард нахмурился. Легкая, едва уловимая тень досады скользнула по его лицу.       — Ты не понял вопроса. Я спросил не о том, что ты готов терпеть. Я спросил о твоем здоровье. Доктор говорит, без операции качество жизни будет низким. Риски — высокими. Это твое тело.       Его тон был сухим, почти клиническим. Но в нем не было жестокости. Была отстраненность человека, принимающего взвешенное решение.       — Врач рекомендует операцию, — заключил он. — С точки зрения долгосрочной перспективы — это логично.       Долгосрочная перспектива. Слова повисли в воздухе. Рокэ не мог понять. Какая долгосрочная перспектива может быть у купленной шлюхи? Разве что выжимать из нее все соки, пока она не сломается окончательно, а потом заменить. Вкладывать в нее ресурсы, деньги, время… Это было безумием. Или очень изощрённой игрой.       — Но… два месяца, — прошептал Рокэ, все еще не веря. — Это… очень долго. Вы…       Он не смог договорить. Вы купили меня для этого. Как вы сможете ждать?