Колыбельная Ноября

      Прошло несколько дней после вечера, когда Рокэ стоял на коленях в кабинете и выкрикивал свою правду сквозь слезы. Воздух в поместье, казалось, очистился. Напряжение не исчезло, но сменило качество — стало не острым и режущим, а густым, тягучим, как мед.       Вечером Ричард нашел его в библиотеке, уже не за старыми фолиантами, а за тем самым планшетом, просматривающим что-то о горных породах Надора. Ричард подошел сзади, обнял за плечи и положил подбородок на макушку.       — Скучаю, — просто сказал он. — Пойдем.       И Рокэ, не спрашивая «куда», отложил устройство и позволил себя увести. Привычка. Но уже не та, что рождена страхом, а, скорее… ритуал.       В спальне Ричард не стал сразу прижимать его к стене. Он обнял его, стоя посреди комнаты, просто так, долго и крепко, как будто проверяя, цел ли он, на месте ли. Потом отстранился, чтобы посмотреть в лицо, и поцеловал — нежно, с расстановкой, в губы, в уголки губ, в щеки.       — Ну что, мой хороший, — прошептал он, его губы скользнули к уху Рокэ. — Чем займемся?       Вопрос был тем же, но звучал иначе. Не проверкой, не ловушкой. А… предложением. Как будто они могли выбрать фильм или десерт.       Рокэ на мгновение замер. Старый рефлекс — ждать приказа — дернулся где-то на периферии сознания, но уже не властно. Он чувствовал тепло Ричарда, его запах, и внутри не было ледяного комка страха. Был лишь привычный, глубокий стыд и… смутное ожидание.       — Э-э… — он попытался отстраниться, но Ричард не отпускал. — Сексом? Ты же… ты же этого хочешь.       В его голосе звучала не готовность, а растерянность. Он предполагал следующий шаг, как солдат предполагает следующую атаку противника. Выбор не входил в уравнение.       Ричард тихо рассмеялся, но в смехе не было насмешки. Была легкая досада и что-то вроде усталой нежности. Он отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо, держа за плечи.       — Россио, Россио… — он покачал головой. — В сексе, даже в нашем… есть больше двух вариантов.       В его взгляде не было раздражения, только мягкое, настойчивое любопытство.       — Я знаю, чего хочу я. А я хочу знать, чего хочешь ты. Или, на худой конец, чего ты не против сегодня. Руки? Губы? Или, может… — он сделал паузу, и его голос стал тише, интимнее, — ты захочешь снова быть сверху?       При этих словах по щекам Рокэ разлился горячий румянец. Воспоминание о том, как он сам двигался, как контролировал ритм, как брал, до сих пор вызывало у него головокружение от смеси ужаса и немыслимого удовлетворения. Но сегодня он хотел другого. Чего-то более… пассивного, но от того не менее яркого.       Он опустил глаза, его пальцы невольно сжали ткань рубашки Ричарда на боку.       — Можно… — его голос стал тихим-тихим, почти шепотом. — Можно… просто пальцами? Сзади. Как… как раньше. Без… без всего остального.       Он не мог назвать это по имени. «Мой орешек». Фраза Ричарда жгла его изнутри каждый раз. «Создатель, как же стыдно в этом признаться!» Но он признался. И это желание было настолько острым и чистым, что перевешивало стыд. Ему нравилось, когда Ричард делал именно это. Не как подготовку к чему-то большему, а как сам процесс. Целенаправленное, медленное, доводящее до безумия прикосновение, которое принадлежало только ему, его телу и не вело ни к какому «обязательному» финалу, кроме его собственного, если он того захочет.       Ричард смотрел на него, и его лицо озарилось не триумфом, а чем-то вроде глубокой, умиротворенной нежности. Он видел этот румянец, эту борьбу, видел победу желания над страхом. Свой, наконец-то.       — Можно, — тихо ответил он, как эхо. — Конечно можно. Все, что ты захочешь.       Он повел его к кровати, уже не как хозяин пленника, а как любовник — любимого. Уложил на живот, сам устроился рядом. Движения его были медленными, ритуальными. Он достал масло (уже не лечебную мазь, а просто ароматное, дорогое масло), согрел его между ладонями и начал с массажа спины. Говорил тихо, бессвязно, о чем-то увиденном днем, о глупом анекдоте, услышанном в совете. Его голос был теплым фоном, убаюкивающим последние остатки настороженности.       И только когда Рокэ полностью обмяк под его руками, Ричард перешел к тому, о чем его просили. Его пальцы, смазанные и теплые, скользнули ниже, нашли свое место и вошли — не как вторжение, а как возвращение домой. И сразу же, без поисков, нашли ту самую точку.       Рокэ ахнул, вдавливаясь лицом в подушку. Это было оно. То самое. Необходимое. Прикосновение, которое растворяло все: и память, и стыд, и сложность их отношений — в чистой, яркой волне ощущений.       Ричард не торопился. Он делал именно то, что было нужно — те же крошечные, гипнотические круги, которые сводили Рокэ с ума. Он наклонился и стал целовать его в плечо, в основание шеи, шепча что-то похвальное, одобрительное, но слова уже не имели значения. Важны были только пальцы и та бурная, стыдная, прекрасная реакция, которую они вызывали.       В этой комнате, в этот вечер, не было борьбы, не было сделки, не было травмы прошлого. Была только просьба и ее точное, безоговорочное исполнение. И для Рокэ, лежащего с закрытыми глазами и кусающего губы, чтобы не застонать громко, это было страшнее и прекраснее любой страсти. Потому что это была близость. Та самая, от которой когда-то шарахался каждый его нерв. И теперь он не просто терпел ее — он просил о ней. И в этом заключалась вся бездонная глубина его падения и его нового, пугающего мира.

***

      На следующее утро Ричард вошел в столовую, где Рокэ уже завтракал, читая сводки с севера, которые Ричард по привычке оставлял ему на столе. Он подошел сзади, положил руки на его плечи и наклонился, чтобы поцеловать в висок.       — Утро, мой хороший. Собирайся, поедем в город. Тебе нужна нормальная одежда. Нельзя же вечно ходить в моих свитерах, как бы мило это ни выглядело.       Голос его был теплым, полным той самой нежности, что граничила с одержимостью. Но в словах не было сюсюканья. Было просто констатирование факта: ты здесь, ты мой, и я позабочусь о том, чтобы у тебя было все необходимое.       Рокэ не вздрогнул. Он откинулся на спинку стула, давая тому пространство для ласки, и сделал последний глоток кофе. Его движения были неторопливыми, точными. Взгляд, который он бросил на Ричарда поверх плеча, был спокоен и немного устал.       — Как скажешь, — ответил он ровно. — Хотя твои свитера достаточно функциональны.       В его тоне не было ни сарказма, ни покорности. Была простая оценка. Ричард рассмеялся, сжав его плечи.       — Функциональность — это скучно. А ты заслуживаешь большего, чем скука.       Дорогу в город они проехали под спокойную классическую музыку. Ричард временами касался его колена, проводил пальцем по его руке, лежащей на подлокотнике. Рокэ не отстранялся, но и не прижимался. Он смотрел в окно, наблюдая за пейзажем, и его молчание не было напряженным — оно было сосредоточенным. Взгляд его, острый и аналитический, сканировал местность, оценивал дороги, мосты, склоны холмов. Сознание Первого Маршала, пусть и в отставке, никуда не делось.       В городе Ричард вел себя, как человек, показывающий свою самую ценную собственность. Он не тащил Рокэ за руку, но его присутствие было плотным, осязаемым. Он открывал перед ним двери, мягко направлял его в сторону лучших магазинов, его рука лежала на его пояснице — не как опека, а как метка: «Здесь мой».       В бутике, пахнущем кожей и дорогим деревом, Ричард устроился в кресле, а портному отдал короткий приказ:       — Ему нужно все. От нижнего белья до пальто. Классика. Качество. Цвета — темно-синий, серый, черный. Никаких излишеств.       Рокэ стоял посреди зала, позволяя снимать с себя мерки. Его поза была прямой, плечи расправлены. Он не сутулился, не пытался казаться меньше. Он был тем, кем был: высоким, статным мужчиной с телом воина, которое годы лишений не смогли до конца сломать. Он смотрел в зеркало на свое отражение в простых, но идеально сидящих брюках и рубашке, и в его глазах не было восторга или стыда. Была оценка. Как генерал оценивает новое обмундирование для своих войск. Он кивнул портному, коротко и деловито:       — Здесь можно чуть уже. Под плечом.       Ричард наблюдал за этим из своего кресла, и его глаза горели не просто желанием, а чем-то более глубоким — восхищением и гордостью. Он видел не сломленную игрушку, а человека, который даже в этих обстоятельствах сохранял свое достоинство и безупречный вкус.       Когда они вышли из магазина, Ричард не взял его за руку и не обнял за плечи. Он просто шел рядом. И Рокэ шел рядом — не семеня, не отставая. Его шаг был ровным, длинным. Прохожие невольно расступались перед этой парой, чувствуя исходящую от них, особенно от Рокэ, волну абсолютной, бесстрастной уверенности, которая не имела ничего общего с молодостью или неопытностью.       — Проголодался? — спросил Ричард, когда они проходили мимо небольшой, но уютной кофейни с террасой.       Рокэ взвесил предложение. Он не был голоден. Но возможность сесть за столик на улице, как обычный человек, наблюдать за жизнью… это был другой вид свободы.       — Кофе можно, — сказал он.       Они сели за столик в углу террасы. Ричард заказал два эспрессо и круассаны. Рокэ откинулся на спинку стула, положил руку на стол. Его поза была расслабленной, но не развязной. Он смотрел на площадь, на людей, и его взгляд был аналитическим. Он не видел «милых горожан». Он видел потенциальные угрозы, пути отхода, социальную динамику. Старый маршал никуда не делся. Он не улыбался, но и не хмурился. Его лицо было спокойной, немного отстраненной маской, под которой, однако, уже не бушевала паника. Была… привычка. Сложная, нежеланная, но уже устоявшаяся привычка к этому присутствию, к этой заботе, к этому вниманию.       — Нравится? — спросил Ричард, наблюдая за ним.       Рокэ перевел на него взгляд. Его синие глаза были ясными и спокойными.       — Воздух другой. Не такой спертый, как в поместье.       Он не сказал «спасибо». Он констатировал факт. Ричард усмехнулся уголком губ.       Когда принесли кофе, Рокэ взял чашку, попробовал. Крепкий, горький, почти как армейский. Он одобрительно кивнул. Они молча пили, и в этой тишине не было неловкости. Было скорее совместное, невысказанное перемирие. Два взрослых мужчины, разделяющие стол и сложное, необъяснимое прошлое.       — Тебе идет синий, — сказал Ричард, откладывая вилку и изучая его. — Выглядишь… цельным.       Рокэ поднял на него взгляд. В его глазах мелькнуло что-то вроде усталой иронии.       — Цельным, — повторил он. — Интересный выбор слова.       Ричард наклонился через стол, понизив голос до интимного шепота, который, однако, нес в себе стальную уверенность.       — Ты и есть цельный. Просто немного… переставленный. И я помогаю тебе найти новое равновесие.       Он не сказал «собираю по кусочкам». Он сказал «помогаю найти равновесие». Это было признанием силы Рокэ, даже в его нынешнем состоянии.       На обратном пути, в машине, Ричард взял его руку и просто держал ее на колене, его большой палец водил по внутренней стороне запястья. Рокэ не отнимал руку. Он смотрел в окно на приближающиеся огни усадьбы.       — Завтра приедет обувной мастер, — сказал Ричард задумчиво. — И, думаю, тебе нужны новые часы. Твои старые, наверное, остались там…       — Их продали в первый же день, — спокойно закончил за него Рокэ. Его голос был ровным, без дрожи. Он просто констатировал факт, как о погоде.       Ричард на секунду сжал его руку сильнее.       — Значит, купим новые. Лучше прежних.       Когда они вернулись, Рокэ поднялся в спальню и так же неторопливо, аккуратно разложил новые вещи в шкафу. Он не был тронут. Он не был благодарен. Он принимал это как данность, как часть нового, абсурдного устройства своей жизни. Ричард вошел, снял пиджак и подошел сзади, обнял его, прижался лицом к его спине.       — Ты был прекрасен сегодня, — прошептал он. — Все смотрели на тебя. А ты смотрел только на дорогу и считал ворон. Мой неприступный маршал.       Рокэ положил последнюю рубашку на полку и закрыл дверцу шкафа. Он повернулся в его объятиях — не сопротивляясь, но и не обнимая в ответ. Его взгляд встретился с взглядом Ричарда. Взрослый, усталый, лишенный иллюзий взгляд.       — Я не твой маршал, Ричард, — тихо сказал он. — И неприступность — это иллюзия, которую ты же и разбил.       Ричард улыбнулся — не сладко, а с какой-то горьковатой, всепонимающей нежностью.       — О нет, дорогой мой. Я не разбил. Я просто… получил пропуск внутрь. А крепость стоит. И я буду охранять ее до последнего своего дня.       Он поцеловал его — нежно, но с непоколебимой уверенностью человека, который нашел свое сокровище и не намерен его отпускать. И Рокэ, стоя в этом объятии, чувствовал не унижение ребенка, а сложную, тяжелую усталость взрослого мужчины, который понимает правила новой игры и вынужден в нее играть. Его слез не было. Была только тихая, ледяная ясность и понимание, что эта «охрана» — и есть его новая, пожизненная служба.

***

      Вечер выдался тихим, а настроение у Ричарда — настойчиво-нежным. После ужина он просто взял Рокэ за руку и повел в спальню, без слов, но с таким ясным намерением в глазах, что сопротивляться было бессмысленно. Более того — Рокэ и не думал сопротивляться в привычном смысле. Была усталая готовность, почти ритуал.       Все шло своим чередом: медленные поцелуи, привычные уже ласки, Ричард, шепчущий что-то одобрительное на ухо. Он был особенно страстен сегодня, его движения чуть менее контролируемы, дыхание сбивчивее. Рокэ лежал под ним, отдаваясь этому потоку, его сознание плавало где-то между болезненной реальностью и странным, химическим покоем, который давало это вынужденное привыкание.       И вот, в один из моментов, когда Ричард, подавшись вперед для более глубокого поцелуя, сменил опору, его локоть — неловко, по чистой случайности — придавил прядь длинных волос Рокэ, прижав их к подушке.       Боль была резкой, внезапной и совершенно не относящейся к тому, что происходило ниже. Это была простая, физическая боль от резкого натяжения волос у самого корня. Рокэ вскрикнул — коротко, сдавленно, но это был неподдельный крик боли.       В теле Ричарда все замкнуло, как от удара током. Он мгновенно замер, вся страсть разом слетела с его лица, сменившись паническим ужасом. Он отпрянул, как от огня, вытащившись из Рокэ одним резким движением, которое, будь оно сделано в другом контексте, могло бы и правда причинить боль.       — Что?! Что случилось? Россио! — его голос был хриплым от недавней страсти, но в нем звенела чистая, неконтролируемая тревога. Его руки потянулись к Рокэ, но не чтобы продолжить, а чтобы осмотреть, проверить. Взгляд его метнулся вниз, ища признаки крови, его лицо побелело. — Я тебя порвал? Создатель, я же был осторожен… Где болит?       Рокэ лежал, слегка ошеломленный не столько болью в голове, сколько этой мгновенной, тотальной реакцией. Он видел этот ужас в глазах Ричарда — не притворный, не расчетливый, а животный, искренний страх причинить вред. Он медленно приподнялся на локтях, его собственное дыхание еще не выровнялось.       — Нет… — прошептал он, отводя рукой исследующую ладонь Ричарда от своего бедра. — Нет, там… все в порядке. Ты… ты просто волосы придавил. Локтем.       На лице Ричарда происходила странная трансформация. Паника медленно отступала, уступая место растерянности, а затем — глубочайшему, почти смешному облегчению. Он откинулся на пятки, проведя дрожащей рукой по лицу.       — Волосы… — повторил он глупо. — Черт возьми, Россио, я думал…       Он не договорил, просто выдохнул, и его плечи обвисли.       И вот тогда, в этой тишине, нарушаемой только их неровным дыханием, до Рокэ дошло. «Как быстро он остановился». Не «потерпи, милый, я почти», не «сейчас закончу», не грубое игнорирование его крика. Мгновенно. Полностью. Как если бы он действительно наткнулся на открытую рану.       И перед его внутренним взором, против воли, всплыли картинки из борделя. Грубые руки, хватавшие его за волосы и тащившие куда нужно, несмотря на боль. Его собственные сдавленные стоны, на которые никто не обращал внимания. Лица клиентов, терявшие последние черты человечности в погоне за собственным удовлетворением, и фразы, отдававшиеся эхом в памяти: «Помолчи, шлюха», «Терпи, тебя за это платят», «Сейчас кончу, потерпи малость». Боль там была частью сделки. Его боль — ничтожным побочным эффектом.       А здесь… здесь его крик от придавленных волос остановил могущественного герцога Окделла на самом интересном месте. Заставил того побледнеть от страха за него.       Рокэ опустил глаза, не в силах смотреть на лицо Ричарда, на котором так откровенно читались остатки ужаса и это глупое облегчение. Внутри него что-то екнуло — не боль, не страх. Что-то острое и теплое, от чего стало неловко и… невыносимо стыдно за эту внезапную слабость.       Ричард, придя в себя, снова двинулся к нему, но уже не со страстью, а с осторожной, почти робкой нежностью. Он прикоснулся к тому месту на голове, где еще немного саднило.       — Прости, — прошептал он искренне. — Я нечаянно. Дурак. Больно?       Рокэ отрицательно мотнул головой. Боль уже уходила, оставляя после себя странное, щемящее чувство.       — Ничего, — сказал он тихо, и его собственный голос прозвучал неузнаваемо мягко. — Пустяк.       Но это был не пустяк. Это был еще один кирпичик в стену, которая отделяла «тогда» от «сейчас». Ричард, кажется, тоже это понял. Он не стал настаивать на продолжении. Он просто прилег рядом, обнял его и притянул к себе, крепко, как бы проверяя, цел ли он.       — Сегодня хватит, — твердо сказал он, целуя его в висок. — Просто поспим.       И Рокэ, позволив ему держать себя, лежал с открытыми глазами в полумраке комнаты. Он слушал, как сердцебиение Ричарда у его уха постепенно замедлялось, выравниваясь. И думал о том, что самая страшная пытка — это когда тебя перестают пытать. Когда вместо боли начинают бояться причинить тебе боль. И от этого нового, чудовищно-нежного отношения не было защиты. Оно размывало все старые, простые категории «враг» и «насилие», оставляя его в растерянности перед этой новой, сложной и такой опасной реальностью, где его благополучие стало чьей-то навязчивой идеей.

***

      Ричард не отпускал его еще долго, после того как они легли. Он прижимал его к себе так крепко, что было почти тяжело дышать, его руки гладили спину, плечи, шею, как будто заново вылепливая его форму. Его губы касались виска, линии челюсти, уголка глаза в тихих, прерывистых поцелуях. В этой навязчивой ласке была не только страсть, но и какая-то глубокая, почти отчаянная потребность в подтверждении.       — Россио… — его голос прозвучал в темноте приглушенно, с несвойственной ему неуверенностью. — Я понимаю. Я не дурак. Я знаю, что ты… не такой. Что тебе не нравятся мужчины. Что если бы все было иначе… ты бы жил с женщиной. Красивой, умной. У тебя были бы дети. Ты бы… ты бы никогда сам не выбрал меня.       Он сделал паузу, и в тишине комнаты было слышно, как он сглатывает. Его пальцы замерли на позвоночнике Рокэ.       — Но сейчас… — он продолжил уже тише, почти шепотом, и в этом шепоте слышалась вся его уязвимость, вся его ненасытная жажда хоть какого-то ответа. — Сейчас тебе хоть немного… хорошо? Со мной? Хотя бы иногда?       Вопрос повис в воздухе, тяжелый и нелепый. Рокэ лежал, не двигаясь. Сказать «да» — значило предать всего себя, всю свою прежнюю жизнь, свои принципы, свою природу. Сказать «нет» — было бы ложью настолько чудовищной в свете последних недель, что даже его изощренное умение выживать через ложь дало сбой. Он дрожал после их близости не только от стыда, но и от накатившего, неконтролируемого удовольствия. Он ждал его прикосновений по вечерам, даже ненавидя себя за это ожидание.       Рокэ молчал, и его молчание было громче любого ответа. Ричард, видимо, принял его за отрицание. Он резко, почти болезненно вдохнул и поспешно, сдавленно добавил, как бы отступая на более безопасную, невысокую позицию:       — Или… или хотя бы… тебе лучше со мной, чем там? Чем в том… месте?       И вот этот вопрос — низкий, почти жалкий в своей конкретности — стал ключом. Он не требовал признания в удовольствии. Он спрашивал о степени страдания. И это было то, на что Рокэ мог ответить, не разрушая себя полностью.       Перед его внутренним взором, резко и безжалостно, всплыл не образ, а какофония ощущений: вонь дешевого мыла и спермы; холод каменного пола под голыми коленями; рвущая, невыносимая боль при каждом движении, когда его насиловали с только что порванными тканями; соленый вкус крови на губах от ударов; пустота в глазах тех, кто это делал; и голоса, голоса, голоса: «Шлюха, раскройся шире», «Не ори, сволочь», «Да он уже кровит, ну и черт с ним, я уже заплатил».       А потом — картинка сменялась. Тот же он, но в чистой, мягкой постели. Руки, которые касались его не для того, чтобы причинить боль, а чтобы нанести мазь. Голос, который шептал «Ты прекрасен», а не «Грязная дырка». Ожидание, растянутое на недели, из уважения к его заживающему телу, а не очередной клиент, входящий в дверь, пока предыдущий еще застегивал штаны. Поцелуй в нос. Шерстяные носки, надетые на холодные ноги. Вопрос: «Тебе больно?» — и мгновенная остановка при любом намеке на утвердительный ответ.       Это не было «хорошо». Это было спасением от ада. И в этом спасении, как это ни было чудовищно, было что-то… человеческое.       Рокэ закрыл глаза. Голос, который вырвался у него, был хриплым, лишенным интонации, но в нем не было лжи.       — Конечно лучше.       Два слова. Простых, скупых, но для Ричарда они прозвучали как гимн. Он сжал его в объятиях еще сильнее, с тихим, сдавленным звуком, похожим на рыдание или на вздох облегчения. Он зарылся лицом в его шею, и его плечи задрожали.       — Спасибо, — выдохнул он, и это «спасибо» было обращено не к Рокэ, а ко всем силам вселенной. — О, Создатель, спасибо. Это… это уже что-то.       Он не требовал большего. Не спрашивал: «Значит, я тебе нравлюсь?» Этой крохи — «лучше, чем в аду» — ему хватило, чтобы дышать дальше. Чтобы чувствовать, что он не абсолютное чудовище в его глазах. Что его одержимость, его собственничество, его извращенная забота — они хоть на йоту уменьшили количество страданий в этом мире для этого конкретного человека.       Он долго лежал так, прижимая к себе Рокэ, будто боялся, что тот исчезнет, если ослабить хватку. А Рокэ лежал и думал о странности этой ситуации. Его, бывшего Первого Маршала, обладателя титула Повелителя Ветра, только что фактически похвалили за то, что ему «лучше» с герцогом Окделлом, чем в публичном доме. И этот герцог плакал от счастья, услышав эту «похвалу». Мир перевернулся с ног на голову окончательно и бесповоротно. И в этом перевернутом мире единственной точкой опоры для обоих оказалась эта чудовищная, уродливая, но единственно возможная связь. Где один отчаянно цеплялся за иллюзию, что он не совсем мучитель, а другой — за факт, что его мучитель, по крайней мере, старается быть нежным.