Колыбельная Ноября

      Рокэ вернулся в коттедж, неся в себе шум от коктейля, который не удалось заглушить, и тишину после той улыбки, которую пришлось оставить в баре. В прихожей пахло едой — легкий аромат рыбы и трав. Из спальни няни доносилось тихое бормотание: Марта укачивала Артура.       Ричард вышел из гостиной. Он был в домашних брюках и свитере, выглядел расслабленным, но его взгляд сразу нашел Рокэ, просканировав его лицо.       — Все хорошо? Массаж помог? — спросил он, подходя ближе. Его голос был ровным, без подвоха.       — Да, — коротко бросил Рокэ, отводя глаза. — Помог.       Он почувствовал, как Ричард слегка касается его плеча, проверяя, не напряжен ли он, но не настаивает. Ричард, казалось, уловил его замкнутость, но приписал ее усталости.       — Артур скоро проснется, чтобы поесть. Ужин подождет.       И правда, через несколько минут из комнаты донесся недовольный писк. Рокэ, будто на автопилоте, пошел на кухню мыть руки, потом — в спальню к ребенку. Ричард не пошел за ним. Он дал им пространство.       Кормление было тем же ритуалом: неловкость, дискомфорт, тишина. Но сегодня к привычным ощущениям добавилось новое, жгучее — остаточное возбуждение, тлеющее где-то глубоко внизу живота. Оно было связано не с ребенком у груди, а с памятью о сильных женских руках на его бедрах и с призраком той улыбки в баре. Это желание было живым, острым, его собственным, а не ответом на ласки Ричарда. И от этого оно было одновременно пьянящим и невыносимо стыдным.       Когда Артур снова заснул и Рокэ вышел, ужин уже был сервирован на низком столе перед камином в гостиной. Ричард сидел на полу, прислонившись к дивану. Он указал на место рядом. Они ели почти молча. Ричард говорил что-то о видах на завтра, о маршрутах для коротких прогулок. Рокэ кивал, но его мысли были далеко.       Его тело требовало разрядки. Но как попросить? «Ричард, я хочу, чтобы ты взял меня в рот. Потому что я возбудился от массажистки, а принять тебя не могу»? Это было немыслимо. Это обнажило бы все: его отклик на женщину, его физическую невозможность, его зависимость от Ричарда даже в этом. Ричард мог понять. Он все видел, он помнил тот прошлый раз. Он мог догадаться. И тогда что? Он мог обидеться, разозлиться на эту «измену» в мыслях. Или, что хуже, — испытать жалость. А Рокэ ненавидел жалость почти так же сильно, как насилие.       А если попросить просто… руками? Без намеков на прошлое? Но Ричард не дурак. Он почувствует это напряжение, это необычное, не направленное на него желание. И опять вопросы, опять эта проницательность, которая видела его насквозь.       И главное — захочет ли Ричард такого секса? Секса, где он не сможет войти, не сможет обладать в полной мере. Где вся близость сведется к тому, чтобы просто удовлетворить Рокэ. После всего, что было между ними, после его одержимости, после того как он ждал и терпел месяцы… не будет ли это для него разочарованием? Уступкой? Признанием своего поражения перед тем самым «заводским дефектом»?       Рокэ страдал молча, как партизан под пыткой. Желание горело внутри, смешиваясь со стыдом, страхом и этой гнетущей благодарностью за то, что Ричард даже сейчас, сидя рядом, не давил, не лез в душу, а просто был. Это было хуже любой пытки: иметь все, что нужно для удовлетворения, в шаге от себя — и быть парализованным собственной историей, травмами и новообретенным, болезненным знанием себя.       Ужин закончился. Ричард убрал посуду, вернулся и сел рядом, ближе. Он обнял его за плечи, притянул к себе. Его губы коснулись виска.       — Устал? — прошептал он. — Может, сразу спать?       В его голосе не было разочарования. Была забота. Возможно, он и правда думал, что Рокэ просто вымотан. Или, что более вероятно, он видел это внутреннее борение, эту закрытость и решил не лезть, предложив самый безопасный выход — сон.       И в этот момент Рокэ понял, что просить не сможет. Не потому что Ричард отказал бы. А потому что он, Рокэ, был разорван надвое. Одна часть отчаянно хотела облегчения. Другая — боялась, что это облегчение разрушит хрупкое равновесие, которое они с таким трудом выстроили. Равновесие, где Ричард был его опорой, а не источником мучительного стыда.       Он обреченно кивнул, прижимаясь лбом к плечу Ричарда.       — Спать.       Ричард просто крепче обнял его, поцеловал в макушку и помог подняться. Они молча пошли в спальню, разделись, легли. Ричард притянул его к себе, как всегда, спиной к своей груди, обвив рукой вокруг талии. Его дыхание было ровным, тело — теплым и спокойным.       Рокэ лежал с открытыми глазами в темноте, чувствуя, как возбуждение медленно, мучительно сходит на нет, уступая место глухой, безысходной усталости. Он не получил того, чего хотел. Но он сохранил то, что, возможно, было важнее в этой новой, бесконечно сложной шахматной партии их жизни — свою тайну. Свою последнюю, жалкую крупицу внутренней территории, куда не мог ступить даже Ричард со всей своей любовью и пониманием. И эта территория была отравлена желанием, которое он никогда не сможет безопасно реализовать. Потому что даже в любви Ричарда к нему было место для ревности, для боли, для воспоминаний. И Рокэ, против воли, научился беречь его от этой боли. Даже ценой собственного молчаливого страдания. Это и было его новое рабство и его новая, уродливая свобода — право на тихую, никому не видимую агонию.

***

      Рокэ лежал, стиснув зубы, пытаясь загнать обратно это навязчивое, стыдное тепло. Но тело не слушалось, а разум возвращался к тем же картинкам. Дыхание Ричарда за его спиной было ровным, но через несколько минут рука на его талии не просто лежала — ее пальцы начали медленно, едва заметно водить по его животу. Не лаская, а скорее… сканируя. Ищуще.       — Россио, — голос Ричарда прозвучал в тишине не сонным, а абсолютно ясным. — Ты не спишь. И ты напряжен, как струна. Что случилось?       Рокэ промолчал, сделав вид, что спит. Притворство было жалким, и он это знал.       Рука Ричарда остановилась. Потом он перевернул его на спину — негрубо, но и не оставляя выбора. В полумраке его лицо было серьезным, глаза блестели тревожной остротой.       — Говори. Пока я не начал думать самое худшее. Тебя кто-то обидел? В баре? Или в спа? Лучше скажи сейчас, прежде чем я пойду на ресепшен и не устрою там скандал, требуя возмездия.       В его голосе не было игры. Он был готов вскочить и идти крушить все на пути, если почувствует угрозу для Рокэ. И эта слепая, яростная готовность защищать сломала последний барьер. Сопротивляться было бесполезно.       Рокэ закрыл глаза, не в силах смотреть на него.       — Никто… не обижал. Все… нормально.       — Вранье, — отрезал Ричард. — Ты весь вечер не в себе. После массажа. Что, она сделала что-то не так? Слишком… навязчиво?       — Нет! — вырвалось у Рокэ, и в этом возгласе прозвучала вся его подавленная ярость и стыд. — Все было… нормально. Слишком нормально.       Он замолчал, чувствуя, как горит лицо. Ричард не двигался, не дышал, будто ловя каждый звук.       — Мое тело… — Рокэ выдохнул, слова шли с трудом, как ржавые гвозди. — Оно отозвалось. На ее прикосновения. Так, как… как не должно. Как не отзывается обычно.       Тишина стала густой и тяжелой. Потом Ричард медленно сел, опершись спиной на изголовье. Он провел рукой по лицу.       — Ясно, — сказал он тихо. Голос его был лишен гнева, но в нем слышалась глубокая, усталая горечь. — Значит, все как в прошлый раз. Только теперь ты знаешь, что это не случайность.       — Да, — прошептал Рокэ, чувствуя себя раздетым догола. Хуже, чем раздетым. — И я… я не знаю, что с этим делать.       — Мне грустно, — признался Ричард просто. — Но не за себя. Ну, не только. Мне грустно за тебя. Потому что я не смогу стать для тебя женщиной. Никогда. И ты будешь страдать от этого. От этой… части себя, которую не можешь реализовать. И я не могу это исправить.       Он говорил с такой обезоруживающей, горькой честностью, что у Рокэ сжалось сердце. Это не было манипуляцией. Это было констатацией трагедии, в которой они оба оказались заложниками.       — Может… я могу как-то помочь? — осторожно спросил Ричард. — Может, ты хочешь чаще… быть сверху? Когда поправишься, конечно. Чтобы больше контролировать. Чтобы это было… ближе к тому, как ты, наверное, представляешь?       Рокэ молчал. Предложение было щедрым и проницательным, но оно не решало сути. Оно лишь пыталось адаптировать их близость под его сломанную природу.       — И я помню главное, — продолжал Ричард, его голос приобрел твердые нотки. — Твое тело отзывается и на меня. На мои руки. На мои губы. Даже на мой член, Россио, не делай вид, что забыл, — Рокэ почувствовал, как по щекам разливается жар при этом откровенном напоминании. — Так что если даже ты не гей…       — Я не гей! — резко выпалил Рокэ, цепляясь за это как за спасительную соломинку.       Ричард вздохнул, сдаваясь.       — Ладно, ладно. Не нравятся тебе мужчины. Хорошо. Значит, ты натурал, которому нравятся все бабы мира и один-единственный Ричард. Договорились?       В его тоне звучала легкая, усталая усмешка, но не злорадство. Рокэ фыркнул и отвернулся, делая вид, что обиделся. От этого абсурдного определения стало чуть легче.       Ричард снова коснулся его плеча, уже мягче.       — По поводу… сегодняшнего. Я взрослый человек. Понимаю твои ограничения. Швы, дискомфорт… Но у тебя тоже есть руки. И губы. Я мог бы побаловать тебя, если хочешь. А ты бы… оказал ответную услугу после. Когда сможешь. Без спешки.       Предложение висело в воздухе. Чистое, практичное, без намеков на прошлые обиды. Ричард предлагал выход из тупика, в который Рокэ загнал себя.       — И еще, Рокэ, — его голос стал серьезным, почти суровым. — Я понимаю, как работает физиология. Пока ты засматриваешься на кого-то, фантазируешь… в этом нет ничего страшного. До тех пор, пока ты приходишь сбрасывать это напряжение ко мне, — он сделал паузу, и в ней слышалось что-то тяжелое и болезненное. — А вот измена… физическая, я имею в виду… это всегда выбор. И, если я узнаю, что ты был с кем-то… Это ранит. Не как удар по моему эго. А как предательство всего, что мы… строим. Понял?       Он не угрожал. Он просто выложил карты на стол. Правила новой игры. Ты можешь хотеть кого-то еще в мыслях — это твоя крепость, твоя боль, твоя тоска. Но действовать на этом желании — значит сломать хрупкий мост, который они с таким трудом навели над пропастью между ними.       Рокэ лежал, слушая этот странный, мучительный и бесконечно честный монолог. В нем не было лжи. Не было сладких обещаний. Была только голая, сложная правда их положения. И в этой правде, против всех ожиданий, была какая-то опора. Потому что правила, какими бы жесткими они ни были, были ясны. И в них, как ни парадоксально, было больше уважения к нему, чем в попытках Ричарда игнорировать или сломать его природу.       Он не сказал «да» на предложение Ричарда. Не сказал «понял» про измену. Он просто медленно повернулся к нему лицом. Его рука неуверенно нашла руку Ричарда на простыне и сжала ее. Не в ответ на ласку. А как знак. Знак того, что он слышит. Что он здесь. Что он не сбежал в ту другую жизнь, которая манила его из бара, а остался в этой — сложной, болезненной, но их.       Ричард ответил на это пожатие, обхватив его руку своими обеими ладонями. Он не стал целовать его. Он просто притянул его руку к своим губам и прижался к ней лбом — жест благодарности, усталости и той самой страшной, всепоглощающей любви, которая была готова принять даже эту горькую правду. Лишь бы он оставался.       И в тишине комнаты, под шум ветра в горах, война не закончилась. Но наступило перемирие. Хрупкое, выстраданное, построенное на руинах иллюзий и признании самых неприглядных истин. Но перемирие. На котором, возможно, и можно было начать строить что-то, что хоть отдаленно напоминало бы мир.

***

      Тишина после тяжелого разговора была хрупкой, но не неловкой. Она была наполнена пониманием. Ричард все еще держал руку Рокэ, когда наконец заговорил, его голос был тихим, но твердым:       — Значит, о том, что я предлагал… Не передумал?       Он не давил. Он просто уточнял условия перемирия.       Рокэ молчал, глядя в потолок. Желание никуда не делось. Оно было приглушенным, пристыженным, но живым. И предложение Ричарда было… логичным выходом. Безопасным. В рамках их новых правил.       — Какие варианты? — наконец выдохнул он, не глядя на Ричарда.       Ричард перечислил четко, по-деловому:       — Первый — просто руки. Я доведу тебя до конца, ты мне потом. Второй — мой рот. Третий — то и другое вместе, — он сделал паузу. — Со спиной, понятное дело, пока ничего делать нельзя. А вот спереди… — его голос слегка охрип. — Я могу быть очень внимательным.       Рокэ чувствовал, как при каждом варианте его тело отзывается по-разному. При мысли о руках — смутное ожидание, привычное, но не то. При слове «рот» — внутри екнуло что-то острое, смесь стыда и жгучего предвкушения. Этот вариант казался и самым унизительным (потому что так явно выставляло его желание напоказ), и самым… эффективным. Именно так, наверное, могла бы закончиться та вечерняя встреча в баре, будь он свободен. Мысль об этом обожгла его.       — Рот, — тихо сказал он, и слово прозвучало на удивление четко в тишине.       Ричард кивнул, как будто так и думал.       — Хорошо. А… пальцами? Сзади? Неглубоко. Чуть-чуть. Как раньше, помнишь? Чтобы было… интенсивнее.       Рокэ замер. Воспоминание о тех прикосновениях, о том, как Ричард находил ту точку и доводил его до безумия, вызвало новый прилив жара. Но сейчас это было связано и с другим — с сегодняшним массажем, с женскими руками на его бедрах. Слишком много. Слишком интенсивно.       — Пока… нет, — выдавил он. — Но… возможно, в процессе. Передумаю.       — Как скажешь, — легко согласился Ричард. Он, кажется, даже обрадовался этой неуверенности — знаку того, что Рокэ вовлечен в процесс, думает, а не просто терпит.       Он придвинулся, мягко уложил Рокэ на спину и, не теряя времени на прелюдии, которые могли бы снова все усложнить, склонился к нему. Первое прикосновение было осторожным, пробным. Потом — более уверенным. Ричард знал свое дело. Он знал, как касаться, как дышать, какой ритм задать. И Рокэ, против воли, начал расслабляться. Голова откинулась назад, веки дрогнули. Это было… чертовски хорошо. Просто физически. И неважно было, чьи губы это делали. Важен был результат. Нарастающая волна, которая смывала и стыд, и мысли о баре, и все на свете.       И тут, в самый разгар, когда сознание начало уплывать, тело само потребовало большего.       — Добавь… — хрипло вырвалось у Рокэ. — Пальцы. Только… вот здесь.       Он сам взял руку Ричарда и прижал ее к своему боку, показывая точку у бедра, не сзади, а сбоку, где напряжение было особенно сильным. Потом, когда пальцы Ричарда начали разминать мышцу, он прошептал:       — Сильнее. И… выше.       Он руководил. Впервые так откровенно. Потому что хотел получить именно то, что нужно. И Ричард подчинялся, его движения становились точнее, жестче, именно такими, какие требовались.       И вот тогда, глядя на это сосредоточенное, почти отчаянное участие Рокэ, на его полузакрытые глаза и приоткрытый рот, Ричарда накрыло. Не гнев. Острая, колющая ревность. Потому что этот азарт, это погружение в ощущения… оно было не для него. Оно было для того, чтобы сбросить напряжение, накопленное из-за кого-то другого. Из-за чужого прикосновения.       Ричард замедлился, почти остановился. Он оторвался на секунду, его дыхание было сбитым.       — Рокэ, — его голос прозвучал низко и властно, нарушая гипнотический ритм. — Проси. Проси меня. И называй. Мое. Имя.       Это не было лаской. Это был ультиматум. Требование признать, кто именно сейчас дает ему это удовольствие. Кто имеет право. Чье это право.       Рокэ открыл глаза, в них мелькнуло недоумение и раздражение от прерванного процесса. Но он увидел лицо Ричарда — напряженное, с темными глазами, полными той самой мучительной ревности, о которой он только что говорил. И понял.       Он сглотнул, чувствуя, как волна отступает, оставляя его на невыносимом краю.       — Ричард… — прошептал он, и имя прозвучало хрипло, но четко. — Продолжай. Пожалуйста.       — Что продолжать, Россио? — Ричард не отступал, его губы были в сантиметре от его кожи.       — Ртом… — Рокэ выдохнул, ему было неловко, унизительно это выговаривать, но остановиться теперь было невозможно. — И… рукой. Где я просил.       — И чей это рот? — настаивал Ричард, его взгляд прожигал насквозь.       — Твой. Черт возьми, твой, Ричард, — сорвалось, наконец, у Рокэ почти с рычанием. — Только твой. Доводи, давай уже.       Это была капитуляция. Но не поражение. Это был выбор. Явный, озвученный выбор в пользу Ричарда здесь и сейчас. И этого было достаточно.       Удовлетворенная усмешка тронула губы Ричарда. Он не стал больше мучить его. Он вернулся к делу с удвоенной, почти яростной сосредоточенностью, выполняя все, о чем его просили, но теперь уже с полным знанием, что это он, Ричард Окделл, доводит до края этого мужчину, который только что признал его право быть единственным, кому позволено это делать. И в этой победе, отравленной ревностью, была своя горькая сладость. Потому что даже в этом, даже получая свое, он делил Рокэ с призраком тех женщин, которых тот никогда не сможет иметь. И это знание было его платой за любовь. За право называть этого человека своим.