Колыбельная Ноября

      Несколько дней прошло в почти идиллическом покое. Прогулки, тихие вечера у камина, совместные заботы об Артуре. Ричард был внимателен и нежен, а Рокэ понемногу оттаивал, позволяя себе расслабляться в этой новой, безопасной реальности. Но Ричард был Ричардом — человеком страстным и телесным. И для него близость была не просто утехой, а языком, на котором он лучше всего говорил о любви и принадлежности.       Вечером, когда Артур заснул, а Марта удалилась в свою комнату, Ричард подошел к Рокэ, обнимавшему колени на диване.       — Россио, — начал он мягко, садясь рядом. — Мы с тобой… мы как будто ходим по кругу. Руки, губы… это прекрасно. Невероятно. Но есть и другая близость. Та, где ты не просто отдаешь или принимаешь, а где мы… соединяемся. По-настоящему. Чувствуешь?       Рокэ насторожился. Он чувствовал, к чему клонит Ричард.       — Я помню про твой шрам, — поспешил добавить Ричард, касаясь его щеки. — И про все остальное. Я не причиню тебе боли. Я предлагаю… лежа. Ты на спине. А я… подготовлю себя и сяду сверху. Приму тебя внутрь. Я не буду садиться на тебя, на твой животик, я буду держать вес на своих бедрах. Ты будешь просто лежать и отдыхать. Или… если не хочешь так, можем по-другому. Ты сверху, но не на мне, а… сзади. Коленно-локтевая. Я встану, а ты войдешь и будешь контролировать все сам: и ритм, и глубину. Я просто хочу, чтобы ты лежал и отдыхал, тебе еще нельзя много нагрузок.       Предложение было высказано с такой бережной оглядкой на его травмы, что отказаться казалось неблагодарностью. Ричард просил не просто секса. Он просил подтверждения их связи на том самом, глубинном уровне, которого они еще не касались после родов. И в этом был свой смысл — доказать, что они все еще «партнеры» в самом полном смысле, что Рокэ для него — не хрупкий инвалид, а мужчина, с которым он хочет соединиться.       Рокэ немного поломался, внутренне поколебался между страхом (а вдруг будет больно? А вдруг что-то порвется?) и этим новым, сладким желанием быть нужным именно так.       — Хорошо, — тихо сказал он. — Сзади. Чтобы я… контролировал.       Улыбка, озарившая лицо Ричарда, была подобна рассвету.       — Спасибо, — прошептал он и потянулся, чтобы поцеловать его. — Спасибо, что доверяешь.       Он не торопился. Целовал долго и сладко, разжигая в Рокэ ответный огонь, который всегда тлел где-то глубоко, придавленный страхами. Потом ласкал, готовил его тело, убеждаясь на каждом шаге, что Рокэ не испытывает дискомфорта. Потом взял флакон с лубрикантом, и Рокэ, затаив дыхание, наблюдал, как Ричард сосредоточенно и методично готовит себя пальцами, его лицо было искажено легкой гримасой сосредоточенности, а потом — предвкушения.       И вот Ричард достал из коробочки на тумбочке презерватив. Маленький, квадратный пакетик. Он ловко, привычным движением надел его на Рокэ.       И в голове у Рокэ что-то щелкнуло. Почему в резинке?       Мысль пролетела, как шальная пуля, и застряла, начиная обрастать паническими догадками. В борделе — да, всегда в резинке. Там это было синонимом смерти, грязи, защиты от чужих болезней. Потом была доктор Верн. Анализы. Чистота. Операция. Ожидание. И все, абсолютно все, что было между ними потом — без барьеров. Ричард входил в него, Ричард принимал его в рот — все было кожей к коже. А теперь…       Пока Ричард, осторожно направляя его, медленно садился на него сверху, Рокэ лежал, завороженно наблюдая за его лицом, за тем, как расширяются его зрачки, как губы приоткрываются в беззвучном стоне. Ричарду было хорошо. Очень хорошо. Он двигался, находя свой ритм, его руки лежали на груди Рокэ, пальцы впивались в кожу. А Рокэ в это время лихорадочно думал:       «Он считает меня грязным после того раза? После того, как я его… так профессионально обслужил? Теперь я для него опять «шлюха», от которой нужно защищаться? Или… он сам изменил мне? С кем-то здесь, в отеле? И теперь боится заразить? А может… он подозревает в измене меня? Думает, что я что-то затеял с той массажисткой? Или с кем-то в баре? И резинка — это наказание? Недоверие?»       Эти мысли жгли изнутра острее любого желания. Он двигался, следуя ритму Ричарда, но наслаждение было отравлено. Он чувствовал не кожу, а тонкую, резиновую преграду. Стену. Ту самую стену, которая отделяла его от клиентов. Которая снова отделяла его от Ричарда.       В какой-то момент он не выдержал. Его движения замерли. Он лежал, тяжело дыша, глядя на потолок.       — Ричард… Почему в резинке? — спросил он, и его голос прозвучал непривычно громко в тишине комнаты.       Ричард, сбитый с толку остановкой, приоткрыл глаза.       — Что?       — Почему ты надел ее? — повторил Рокэ, уже не в силах скрыть дрожь в голосе.       Понимание мелькнуло на лице Ричарда, сменившись мгновенной досадой на себя.       — О черт… Россио, нет… — он осторожно приподнялся, освобождая его, и тут же, не теряя контакта, снял презерватив, выбросил его в урну. Его руки, теплые и уверенные, обхватили Рокэ, чтобы тот не успел зачахнуть.       — В резинке потому, что тебе запрещены нагрузки, глупыш, — торопливо зашептал он, целуя его шею, грудь, пытаясь вернуть атмосферу. — Мы можем начать, как начали, а потом… я хотел снять ее и продолжить ртом. Чтобы довести тебя так. Резинка — это просто глупая, практичная мысль, чтобы тебе не пришлось вставать и идти в душ на середине, если я решу сменить… подход. Вот и все. Какие еще могут быть причины, а?       Его объяснение было таким простым, таким бытовым и лишенным какого-либо подтекста, что Рокэ на секунду поверил. Но червь сомнения уже точил изнутри. Ричард, видя, что напряжение не ушло, мягко перевернул его на спину, устроил поудобнее, убедившись, что ничто не давит на шрам.       — Забудь, — прошептал он. — Забудь про резинку. Сейчас буду только я.       И он склонился к нему, губами и языком завершая то, что начали, лаская его рукой, доводя до того самого края, где не оставалось места для мыслей. Рокэ, захлестываемый волнами чистого физического наслаждения, сдался, позволив Ричарду довести его до финала долгим, изматывающим оргазмом. Потом Ричард, уже возбужденный до предела, удовлетворил себя его рукой, быстро и эффективно, после чего рухнул рядом, тяжело дыша.       Они лежали в тишине, покрытые легкой испариной. Ричард первым пришел в себя. Он перевернулся на бок, обнял Рокэ за талию, прижался губами к его плечу.       — Ну? — тихо спросил он. — Рассказывай. К чему был тот вопрос? Что там в твоей бедовой головушке накрутилось?       Рокэ замер. Он не хотел говорить. Боялся показаться параноиком, неблагодарным, глупым.       — Ничего, — пробормотал он. — Просто… спросил.       — Вранье, — Ричард не дал спрятаться. — Ты весь напрягся. Говори.       Рокэ отвернулся к стене. Молчал так долго, что Ричард уже начал терять надежду. И тогда почти неслышным шепотом Рокэ выдохнул:       — Я подумал… что ты считаешь меня грязным. Или… что ты сам изменил. Или что ты мне не доверяешь. Что думаешь, я… с кем-то. Как в борделе.       Тишина, повисшая после этих слов, была страшной. Потом Ричард тихо, с какой-то бесконечной грустью, выдохнул:       — Боже мой… Россио…       Он притянул его к себе, развернул, чтобы смотреть в глаза. В его взгляде не было гнева. Была только боль и какое-то пронзительное сожаление.       — Нет. Нет, нет и еще раз нет. Ты для меня… ты чище горного воздуха. Ты — мой дом. И я тебе доверяю больше, чем себе самому. А что до измены… — он горько усмехнулся. — Да кто, кроме меня, тебя еще так сможет любить? Кто выдержит всю эту боль, все эти страхи? Нет, мой хороший. Резинка была просто… тупой предосторожностью. Глупостью. Я не подумал, как это выглядит для тебя. Прости меня. Обещаю, больше никогда. Никаких резинок. Только ты и я. Кожа к коже. Понял?       Рокэ смотрел в его глаза и видел там только искренность. И безумие. И ту самую всепоглощающую любовь, которая пугала и согревала одновременно.       — Понял, — прошептал он и прижался лбом к его груди.       — И запомни, — Ричард поцеловал его в макушку. — Ты мой. Я твой. И между нами нет места ни для кого и ни для чего. Ни для болезней прошлого, ни для призраков, ни для кусочка латекса. Только мы.       Они заснули так, сплетенные в один клубок конечностей и дыханий. И на этот раз страх Рокэ растворился не просто в безопасности, а в этом странном, жестком, но абсолютном обещании: «Кожа к коже. Только мы». Этого было достаточно, чтобы даже самые темные углы его разума на время осветились тихим, неуверенным светом надежды.

***

      Утро в горах было хрустальным и тихим. Солнечный луч, пробившись сквозь занавеску, лег на веко Рокэ. Он почувствовал мягкие, ленивые прикосновения к своей щеке, виску, уголку губ. Он не открывал глаз, погруженный в теплую, сонную негу, но тело уже узнавало этот ритуал.       — Просыпайся, мой хороший, — прошептал Ричард, его губы коснулись мочки уха. — Утро слишком прекрасно, чтобы его проспать.       Рокэ приоткрыл глаза, встретившись с близким, улыбающимся взглядом. У Ричарда не было сегодня той затуманенной боли или отстраненности. Была только ясная, почти беззаботная нежность.       — А я тебе уже говорил, что ты божественно целуешься? — спросил Ричард, проводя пальцем по его нижней губе.       Рокэ смущенно отвел глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам. Он никогда не знал, как реагировать на такие комплименты. В них не было похоти, только восхищение, и от этого было еще более неловко. Ричард просто рассмеялся и погладил его по растрепанным волосам.       — Ладно, не смущайся. Идем, наш обжора уже требует свой завтрак.       Ричард принес на балкон удобное кресло с подушками, а Рокэ, взяв на руки проснувшегося и недовольно кряхтящего Артура, устроился там, на солнышке. Вид был потрясающий: долина внизу, укутанная утренним туманом, и острые, синие пики на горизонте. Рокэ приложил ребенка к груди, и знакомое ощущение натяжения, смешанное с тихим удовлетворением, разлилось по телу.       Ричард не ушел. Он присел на корточки рядом, взял его босую ногу в свои руки и начал массировать ступню. Сильными, уверенными движениями большого пальца он разминал свод, пятку, каждый палец.       — Чтобы не так сильно чувствовалось, — пояснил он, глядя, как лицо Рокэ на мгновение исказила гримаса в начале кормления. — Отвлекаю.       И он отвлекал. Не только руками. Он рассказывал. О том, каким Артур стал внимательным, как следит за движущимися игрушками. О том, что скоро они смогут поехать в их поместье в Надоре и там для ребенка построят специальную песочницу. О том, как он, Ричард, в детстве лазил по тем самым скалам, что виднелись вдалеке. Его голос был ровным, успокаивающим, создавая звуковой кокон безопасности вокруг них двоих.       Потом, когда Артур, насытившись, начал клевать носом, Ричард вдруг сказал:       — Знаешь, я вспомнил одну историю. Про тебя. Говорят, лет в двадцать шесть ты чуть не женился.       Рокэ замер. Он не ожидал этого. Не ожидал, что Ричард вспомнит именно это — самую яркую, самую болезненную попытку его прошлой жизни вырваться к чему-то нормальному. Эмильенна Карси. Ее имя до сих пор отзывалось в памяти не болью, а холодной, горькой иронией.       — Эмильенна, — тихо сказал Ричард, как будто читал его мысли. — Приманка. Ловушка от Людей Чести. Две дюжины убийц в спальне, — он продолжал массировать ступню, его движения не прерывались. — И ты выжил. И не стал мстить. Даже подарки ей отправлял — изумруды за сыновей, жемчуг за дочерей. Чтобы было на что жить.       Рокэ молчал, глядя на спящего сына. Да, он не стал мстить. Месть требовала энергии, которую он предпочел потратить на укрепление собственной власти и создание мифа о непобедимом, инфернальном Вороне. Жалеть ее? Нет. Но и уничтожать уже сломленную игрушку своих врагов казалось… мелким. Бесполезным.       — Я всегда думал, — продолжил Ричард, его голос стал глубже, — что это было не великодушие. Это была… метка. Отметка о том, что эта страница закрыта. Навсегда. Ты позволил ей уйти, но не простил. Ты просто вычеркнул ее из своей вселенной, оставив лишь формальные, холодные дары как напоминание о том, какая цена была заплачена. И пошел дальше. К новым битвам, к новой власти.       Он поднял взгляд на Рокэ.       — Я не требую, чтобы ты вычеркнул свое прошлое. Оно — часть тебя. И Портовый Бриз, и Эмильенна, и маршальский жезл. Но я хочу… я надеюсь, что со мной ты захочешь открыть новую страницу. Не вычеркивая старые, а просто… перевернув их.       В этот момент с легким стуком открылась дверь балкона. Марта, улыбаясь, забрала сонного Артура, чтобы перепеленать и уложить в коляску для прогулки.       Ричард и Рокэ остались одни. Тишина была наполненной, звучной. Ричард встал, зашел в комнату и через мгновение вернулся. В его руке была маленькая бархатная шкатулка темно-синего цвета.       — Россио, — он снова опустился перед ним, но уже не на корточки, а на одно колено. Это был не театральный жест, а жест предельной серьезности. — У меня для тебя подарок. За наше сокровище. За нашего сына.       Он открыл шкатулку. На черном бархате лежал перстень. Не вычурный, но безупречной работы: широкий ободок из светлого, почти белого золота, а в его оправе горел камень глубокого, насыщенного синего цвета с внутренним огнем, напоминавшим звездную пыль в ночном небе. Ройя. Драгоценность, редкая даже для королей.       — Это твое кольцо, — сказал Ричард тихо, вынимая его. — И прежде всего — это гарантия твоей безопасности. Даже если… даже если со мной что-то случится, ты сможешь продать эту рою и жить с Артуром несколько лет скромной, но безбедной жизнью. Никто и никогда не сможет отнять у тебя этот запас.       Он взял его левую руку, но не стал тут же надевать кольцо.       — И это просто кольцо, — продолжил он, глядя ему прямо в глаза. — Но если ты захочешь… оно может стать помолвочным. Считай, что я делаю тебе предложение.       Он сделал паузу, давая словам проникнуть внутрь.       — Я хочу знать… каким ты видишь наше будущее? Хочешь ли ты… чтобы мы скрепили это официально? Чтобы я мог называть тебя мужем, а ты — меня? Чтобы мы наконец перелистнули страницу всего этого кошмара, забыли про Портовый Бриз, как про дурной сон, и начали новую книгу. Вместе.       Рокэ смотрел на синее пламя в кольце, чувствуя, как мир вокруг замедляется и расплывается. Его мозг, отточенный на выживании, лихорадочно анализировал.       Безопасность. Да. Это был огромный шаг. Муж Ричарда Окделла — это статус, защита, почти неприкосновенность. Это гарантия, что его не вышвырнут, когда надоест. Это якорь в бушующем море.       Прощание с прошлым. Ричард говорил о «новой странице». Но для Рокэ это звучало как требование вычеркнуть не только бордель, но и всего себя прежнего — маршала, воина, того, кто мог быть обманут, но не сломлен. Кто он будет после этого? Только муж Ричарда? Мать его ребенка? Этого… достаточно?       Новая клетка. Брак — это еще одна, самая прочная связь. Еще одна нить, привязывающая его к Ричарду, к этой жизни, которая была одновременно спасением и тюрьмой. Это уводило его еще дальше от какого бы то ни было «традиционного» пути, от той призрачной свободы, что манила из бара улыбкой незнакомки.       Он чувствовал, как его горло сжимается. Он не знал, что ответить. В его мире не было готовых ответов на такие вопросы.       — В Талиге… в Олларии… нет однополых браков, — выдавил он наконец, цепляясь за практический аспект, как за спасательный круг.       Лицо Ричарда не дрогнуло.       — Нет. Поэтому мы поедем в Гаифу. Обвенчаемся там. А потом вернемся домой. Если… если ты захочешь.       Он вс еще держал кольцо и его руку. Ждал.       — Мне… нужно подумать, — тихо сказал Рокэ. Слова дались ему с трудом. Он боялся, что это «нет», что Ричард разозлится, отступит.       Но Ричард только кивнул, его лицо оставалось спокойным, почти нежным.       — Конечно. Думай. Я не тороплю. Никакого давления.       Он наконец надел кольцо на безымянный палец его левой руки. Оно оказалось идеально по размеру.       — Но кольцо все равно твое. Как символ. И как гарантия. Всегда.       Он встал, потянулся и снова сел рядом с ним в кресло, уже не на колени, а просто приобняв за плечи. Они сидели так, вдвоем, на балконе, в лучах утреннего солнца. Рокэ смотрел на синий огонек на своей руке, чувствуя его невесомую, но ощутимую тяжесть. Это был не просто подарок. Это был вопрос, брошенный в самую глубь его души. И ответа у него пока не было. Была только тишина, теплое прикосновение Ричарда и далекий чистый крик орла над горами, такой же свободный и недостижимый, как та жизнь, о которой он все еще иногда позволял себе мечтать.

***

      Три недели в горах пролетели как один долгий, целительный день. Рокэ окреп, цвет вернулся к его бледной коже, а в глазах, хоть и не навсегда, отступила та вечная тень настороженного страха. Они возвращались домой — в особняк Окделлов в пригороде Олларии, место, которое для Рокэ за последние месяцы стало синонимом одновременно и клетки, и убежища.       Перед самым отъездом, пока упаковывали последние вещи, Рокэ вдруг осознал странность. Он стоял в гостиной их коттеджа, смотрел на ту самую кровать, и в голове щелкнуло.       Они пробыли здесь почти месяц. Все это время Ричард был нежен, ласков, инициативен в близости… но ни разу не попытался войти в него. Ни разу. Это было так непохоже на того Ричарда, который когда-то в этих же стенах предложил неделю отдыха в обмен на «ночь без ограничений». Тогда все крутилось вокруг этого, вокруг страха боли и неизбежности. А теперь… ничего. Ричард как будто забыл.       Это незнание стало тревожить его больше, чем сама возможность. Было ли это равнодушием? Потерей интереса к этой части их отношений? Или… Ричард просто не хотел напоминать ему о прошлом, о том болезненном первом опыте здесь?       Рокэ набрался смелости перед обедом, когда Ричард проверял документы на выезд.       — Ричард… — начал он неуверенно.       — М-м? — Ричард оторвался от бумаг.       — Мы здесь три недели. А ты… ты даже не пытался. Сзади.       Ричард поднял на него удивленный взгляд, потом его лицо смягчилось понимающей улыбкой. Он отложил папку.       — Я думал, ты еще не до конца восстановился, — честно ответил он. — И… да, мне казалось, у тебя с этим местом могут быть не самые приятные ассоциации после той первой поездки. Я не хотел ничего портить, — он подошел ближе, положил руки ему на плечи, и его голос стал низким, теплым, с легкой хрипотцой. — Но, поверь, я о твоей аппетитной заднице не забыл ни на секунду. Мечтал добраться до нее. Забраться в нее. Просто ждал подходящего момента.       Рокэ почувствовал, как жар поднимается к щекам. Не от стыда, а от этого прямого, голодного взгляда и таких же слов. Ричард не потерял интерес. Он планировал.       — Я хотел дождаться дома, — продолжил Ричард, его пальцы слегка сжали плечи Рокэ. — Отдать Артура Марте на всю ночь. И отлюбить тебя как следует — без спешки, без мыслей о том, что кто-то может помешать. Но… если тебе здесь комфортнее, мы можем сделать это сегодня. Нам не нужно уезжать до завтра.       Рокэ быстро покачал головой.       — Нет. Дома… дома лучше.       Он не мог объяснить почему. Может, потому что дом — это их территория. Их крепость. Там стены помнят их первые робкие прикосновения, их ссоры, их примирения. Там та кровать не ассоциировалась с договором и страхом, а с… с чем-то своим. И еще было странное, глубокое успокоение в том, что Ричард не просто хотел, а планировал. Что их близость была не спонтанным порывом, а чем-то ожидаемым, важным пунктом в его мире. Это делало Рокэ не случайной игрушкой, а частью плана. Частью их общей жизни.       Дорога домой прошла в спокойном молчании. Рокэ смотрел в окно на мелькающие пейзажи, иногда касаясь пальцами холодного стекла кольца с роей на своей руке. Он так и не дал ответа на предложение. Но кольцо было на месте. И Ричард не спрашивал больше.       Особняк встретил их тишиной и знакомыми запахами — воска для паркета, старых книг и свежей выпечки из кухни. Марта, опередившая их на день, уже наладила быт. Артур, уставший от дороги, быстро заснул после кормления.       И вот наступил вечер. Ричард с деловитым видом передал ребенка няне в ее крыло дома.       — До утра, Марта. Мы не придем.       В его голосе звучала не грубость, а твердая уверенность. Он выкраивал для них пространство.       Затем он взял за руку Рокэ и повел не в спальню, а в их просторную душевую с каменными стенами и теплым полом. Он молча разделал его, потом себя и увлек под струи почти горячей воды. Он мыл его не с страстью, а с каким-то почти ритуальным тщанием: шампунь в волосах, гель по спине, вдоль позвоночника, который так часто был напряжен. Он целовал его в губы под струями воды, и их пальцы сплетались в замок — влажные, теплые, цепкие. Это была не прелюдия к сексу. Это было омовение. Смывание дорожной пыли, усталости, всего лишнего.       Вытертые насухо большими пушистыми полотенцами, они вышли в спальню. Здесь пахло ими — смесью их тел, чистого белья и едва уловимого аромата, который Ричард называл «запахом дома». Ричард снова поцеловал его, уже стоя у кровати, глубоко, не спеша, как будто пробуя на вкус само ощущение возвращения.       Потом он уложил Рокэ на спину и склонился к его груди. Изменившаяся грудь была гиперчувствительной, и Рокэ вздрогнул, когда губы Ричарда обхватили сосок. Удовольствие было острым, почти щекотным, и в разы сильнее, чем до родов. Ричарда ничуть не смутило, как от его ласк на сосках выступили капельки молока. Он лишь приглушенно мурлыкнул, слизывая их, его голос был полон темного, глубокого удовлетворения.       — Я так соскучился по этой близости… — прошептал он, перемещаясь ко второму соску. — По твоей коже. По этим звукам, что ты издаешь.       Его пальцы, смазанные теплым маслом, тем временем нашли свое место между ягодиц Рокэ. И здесь тоже все изменилось. Повышенная чувствительность была повсюду. Каждое круговое движение, каждое осторожное проникновение пальца отзывалось целой симфонией нервных импульсов — не болезненных, а невероятно ярких, концентрированных. Ричард готовил его медленно, тщательно, и Рокэ, захваченный этим шквалом ощущений, кончил внезапно, с тихим, изумленным выдохом еще до того, как Ричард закончил подготовку. Его тело выгнулось, а затем обмякло, потрясенное силой собственной реакции.       Ричард лишь тихо рассмеялся, целуя его в живот.       — Вот видишь, как ты соскучился.       Он перевернул его на живот, аккуратно подложив подушку, чтобы ничто не давило на шрам. Еще немного поиграл пальцами внутри, заставляя Рокэ снова задышать чаще.       — Не терпи, если будет больно. Сразу скажи.       И он вошел. Медленно, бережно, но неизбежно. Рокэ вскрикнул — не от боли. От шока. От того, насколько все внутри было чувствительно. Каждый миллиметр его движения был огнем, но огнем сладким, прожигающим насквозь. Это было не просто «хорошо». Это было слишком. Невыносимо интенсивно.       — Рокэ… тебе больно? — мгновенно замер Ричард, его голос был полон тревоги.       — Н-нет, — выдавил Рокэ, уткнувшись лицом в подушку. Его голос дрожал. — Хорошо… Продолжай. Еще…       И Ричард продолжил. Его движения были по-прежнему медленными, выверенными, но для Рокэ каждый толчок был как удар тока. Он был переполнен, перевозбужден, и, когда вторая волна оргазма накатила на него, сдавив все внутри, он просто закричал, беззвучно, в ткань подушки, чувствуя, как мир сужается до точки соединения их тел.       Ричард, почувствовав эти судороги, не сдержался. Он вскрикнул, вдавливаясь в него в последнем глубоком толчке, и замер, прижимаясь всем телом к его спине, тяжело дыша ему в шею.       Они лежали так долго, не двигаясь, пока их дыхание не выровнялось. Потом Ричард осторожно вышел, перевернул Рокэ на бок и притянул к себе. Он не говорил ничего. Просто целовал — в плечо, в шею, в губы — долгими, ленивыми, сытыми поцелуями. Его руки гладили спину, живот, бедра.       Общее ощущение от этой близости было не просто удовлетворением. Это было возвращение. Ритуал. Ричард вернулся не просто в их дом. Он вернулся внутрь Рокэ — в то самое пространство, которое стало для него синонимом дома, принадлежности и той самой «новой страницы». И по тому, как обмякло, как безропотно доверчиво прижалось к нему тело Рокэ, он понимал: Рокэ скучал по этому не меньше. Потому что в этой сложной, болезненной, запутанной связи это было единственное, что не требовало слов. Единственное, что доказывало: что бы ни было в прошлом, какие бы страхи ни терзали будущее — здесь и сейчас они одно целое. И этого, как ни странно, было достаточно для мира. Хрупкого, временного, но мира.