Колыбельная Ноября

      Дом был тихим. Слишком тихим. Звук шагов по паркету отдавался эхом в пустых залах. Дети, утомленные долгим днем, уже спали в детской под присмотром Марты, чье лицо тоже было отмечено печатью утраты. Она молча кивнула Рокэ, понимая все без слов.       Рокэ скинул траурный сюртук, остался в простой черной рубашке и брюках. Ему нужно было бежать. Не от чего-то, а от этой давящей пустоты особняка, от взглядов слуг, от тишины, в которой слишком громко звучало эхо его собственных мыслей. Ему нужно было место, где призрак Ричарда был бы не гнетущим напоминанием, а… собеседником. Где осталась память не о конце, а о начале.       Он вышел на улицу, не вызывая такси, и пошел пешком. Осенний воздух был холодным и резким, но он его почти не чувствовал. Ноги сами несли его по знакомому маршруту — в тот самый неприметный квартал недалеко от старой гавани, в маленькое кафе с зелеными ставнями и столиками на тротуаре.       Здесь все было почти так же. Та же вывеска, чуть потускневшая. Те же столики из темного дерева, сейчас пустые из-за позднего часа и холода. Рокэ вошел внутрь. В воздухе витал знакомый запах — свежемолотого кофе, сдобной выпечки и старого дерева. Именно сюда, за угловой столик у окна, Ричард привел его впервые после операции. Тогда Рокэ еще носил в себе ужас борделя, как открытую рану, и каждое движение Ричарда, каждый жест он проверял на скрытую угрозу.       Он сел за тот самый столик. В памяти всплывали картины, яркие, как вчерашний день: он сидел, скрестив руки, сжавшись в комок, отказываясь даже от крошки брауни. «Я не голоден», — бросал он сквозь зубы. А Ричард смотрел на него с той смесью досады, боли и какого-то отчаянного терпения, которое тогда так бесило Рокэ. «Ты должен есть. Чтобы восстанавливаться. Это не просьба, Россио, это необходимость».       Теперь же Рокэ машинально сделал заказ — тот самый кофе, который он тогда едва пригубил, и кусок яблочного пирога, от которого тогда отказался. Когда официант принес заказ, Рокэ просто смотрел на пар, поднимающийся от чашки. Он взял вилку, отломил кусочек пирога, поднес ко рту. Он был идеальным — с кислинкой, с корицей, с хрустящей корочкой. И на вкус был как пепел.       Он положил вилку, бессильно опустив руки на колени. Его взгляд упал на левую руку, на перстень. Синяя роя в полумраке кафе казалась кусочком ночного неба, пойманным в золотую ловушку. Он стал тереть камень подушечкой большого пальца, привычный жест, который всегда успокаивал. Теперь это движение лишь подчеркивало пустоту на соседнем пальце, где должно было бы сидеть обручальное кольцо.       Он так и не дал ответа. Мысль прозвучала в голове с жестокой ясностью. Ричард спросил. Предложил. Положил перед ним целое будущее — законное, признанное, защищенное. И Рокэ уклонился. Сказал: «Мне нужно подумать». И думал до самого конца, так и не решившись. Он боялся новой клетки, боялся окончательно похоронить в себе того человека, которым мог бы стать. А в итоге похоронил единственного, кто хотел идти с ним в эту клетку добровольно.       Лед в его груди начал таять, превращаясь в острую, режущую боль. Он закрыл глаза, и перед ним поплыли картины альтернативных реальностей, каждая — более невыносимая, чем эта.       Если бы он не согласился на второго ребенка. Ричард был бы жив. Сидел бы сейчас напротив, дергая его за ногу под столом, рассказывая какую-то ерунду, чтобы заставить его улыбнуться. В их спальне стояла бы одна колыбель, а не две. Не было бы этой черной дыры утраты, в которую провалился весь его мир.       Если бы он не изменил. Ричард не испытал бы того леденящего предательства, не сказал бы тех ужасных слов об «открытых вариантах». Он меньше бы нервничал во время беременности. Может, его сердце, уже подточенное годами стресса, вины и его собственной, неистовой любви, выдержало бы. Они стояли бы сейчас вместе у колыбели Мари. Ричард называл бы его мужем. Все было бы иначе.       Но он изменил. Согласился на ребенка из чувства вины и долга, а потом, затравленный своими демонами, нашел минутную, грязную передышку в объятиях Лионеля. И одним этим поступком он, как Савиньяк своим клинком, рассек тонкую, хрупкую нить, на которой держалась их общая жизнь. Он признался сразу, думая, что честность что-то исправит. А она лишь дала Ричарду холодное, стратегическое оружие. И Ричард воспользовался им мастерски, нанеся удар не в ярости, а в ледяном расчете. Удар, от которого их отношения так и не оправились до конца, даже после формального примирения.       Первая слеза скатилась по его щеке и упала на скатерть, оставив темное пятно. Потом вторая. Он не всхлипывал, не рыдал. Слезы текли тихо, неудержимо, как дождь по стеклу. Он сидел в пустом кафе, сжимая в кулаке перстень с роей — символ безопасности, которую Ричард пытался ему дать, и предложения, которое он так и не принял.       И в этот момент к нему пришло окончательное, беспощадное понимание. Оно обрушилось всей своей тяжестью, заставив его согнуться над столом.       Ни свобода, ни деньги, ни титулы без Ричарда не стоили ничего.       Абсолютно ничего. Он мог купить целый город, мог уехать на край света, мог окружить себя армией слуг и поклонников. Это была пустыня. Золотая, комфортабельная, безопасная пустыня. Ричард был тем единственным источником воды в этой пустыне. Источником, который был и сладким, и горьким, и живительным, и ядовитым, но только он делал эту пустыню жизнью. Теперь источник иссяк. И Рокэ остался один на одном с бескрайними, бесполезными песками своего нового положения.       Он больше не сдерживался. Его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Он плакал не как герцог Алва, не как овдовевший супруг. Он плакал, как мальчик, который только что осознал, что потерял единственного человека, для которого он был не титулом, не телом, не загадкой, а просто Россио. Со всеми его кошмарами, его трусостью, его глупостью и его редкими, искренними улыбками.       Он плакал за несказанное «да» на предложение. За невыполненные обещания. За каждую грубость, каждую колкость, каждую секунду, когда он отталкивал Ричарда вместо того, чтобы прижать к себе. Он плакал за то будущее, которое они могли бы иметь, и за то, которое он сам же и разрушил.       Когда слезы наконец иссякли, оставив после себя пустоту еще более гулкую, чем до них, Рокэ поднял голову. В окно кафе бился тусклый свет уличного фонаря. Его кофе остыл. Пирог был нетронут.       Он медленно встал, оставил на столе больше денег, чем стоила еда, и вышел на улицу. Холодный воздух обжег влажную кожу лица. Он посмотрел на темное небо, где одна-единственная звезда пробивалась сквозь городскую дымку.       — Прости, — прошептал он в ночь, адресуя эти слова небу, камню на своей руке, пустоте внутри и тому, кто его уже не услышит. — Я был дурак. Самый большой дурак на свете.       И он пошел обратно к дому. К спящим детям. К жизни, которая должна была продолжаться. Но теперь он знал, что эта жизнь навсегда будет окрашена в цвет этой потери. Цвет синей рои и осенней ночи. Цвет вечного раскаяния и тихой, никому не видимой агонии одиночества при всех мыслимых и немыслимых богатствах мира.

***

      Ночь после кафе была беспросветной. Сон не приходил. Рокэ лежал в их огромной кровати, которая теперь казалась ледяной пустыней, и смотрел в темноту. В тишине, когда за стенами был слышен только далекий скрип дома да редкий плач младенца из детской, в его голову полезли самые черные, самые ядовитые мысли.       Он вспомнил себя. Не здесь, не в шелках и бархате, а там — в грязной, пахнущей дешевым парфюмом и отчаянием комнате «Портового Бриза». Он лежал лицом в потертую подушку, стиснув зубы, чувствуя, как чужое тело разрывает его изнутри. И в тот момент, в пике унижения и боли, он не просто ненавидел конкретного клиента. Он ненавидел весь мир. И он поклялся себе. Не громко, не вслух, а внутри, в самом ядре своей угасающей воли: «Я добьюсь. Я добьюсь смерти в муках каждого из вас. Каждого, кто сейчас пользуется моим положением. Вы все умрете в агонии. Я это устрою. Или доживу до этого дня».       Это была не надежда. Это была спасительная фантазия. Мысль о будущем возмездии была единственным, что не давало ему окончательно сойти с ума или броситься с крыши. Она грела его холодными ночами и придавала силы открывать глаза по утрам.       Потом появился Ричард. Сначала — как еще один богатый ублюдок, пришедший выбрать живую игрушку. Рокэ ненавидел его с первого взгляда. Ненавидел его спокойствие, его деньги, его право просто купить его. И в ту самую поездку в особняк, в машине, пахнущей кожей и дорогим табаком, Рокэ мысленно вплел и его в свой черный список. «И ты. И ты умрешь. Ты будешь корчиться в муках, как я корчусь сейчас под тобой (а он тогда еще не знал, что Ричард будет забирать его в свой дом!). И я посмотрю на это и засмеюсь».       Он желал ему этого, пока горничная мыла его в ванной, смывая с него грязь борделя, а он стоял, окостеневший от стыда и ненависти. Он желал, когда Ричард предлагал ему «неделю в спа в обмен на ночь» — это звучало как циничная сделка, как высшая степень презрения. «Умри, — думал он тогда, глядя в спину уходящему Ричарду. — Умри в страшных муках, как и все они».       Ирония судьбы оказалась чудовищной, почти богохульной. Его желание, вырвавшееся из самого ада, сбылось. Но не так, как он хотел.       Те, настоящие ублюдки из «Бриза», те, кто действительно ломал его, унижал, наслаждался его болью — многие из них были еще живы. Они разъехались кто куда. Некоторые, он знал, даже преуспели — открыли свои заведения, втирались в доверие к новым властям, жили в достатке. Их смерть в муках была делом времени, но не его рук. Вселенная, казалось, пощадила их.       А Ричард… Ричард, который забрал его из этого ада, который оплатил операцию, который носил его на руках, когда было больно, который сходил с ума от ревности и каялся в своих темных мыслях, который подарил ему кольцо и детей… Ричард умер в муках. В настоящей, физической агонии. Его сердце, не выдержав нагрузки родов, стресса, боли от предательства, разорвалось, даря жизнь их дочери и отнимая его собственную. Он умер не в бою, не как герой, а в постели, в поту и крови, сжав руку Рокэ так, что тому потом часами было больно разжимать пальцы. Он умер, глядя ему в глаза, и в этом взгляде, в последнюю секунду, не было ни обвинения, ни злобы. Было лишь бесконечное усталое прощание и… что-то очень похожее на прощение.       И теперь Рокэ сидел в этой тишине, и его душил невыносимый, удушающий стыд. Стыд за те глупые, опрометчивые, брошенные в сердцах слова, за ту мысленную картинку мести, которую он лелеял. Он своим отчаянием, своим черным желанием словно проклял того, кто в итоге стал для него всем. Он был как дикарь, бросающий заклинание в темноту и случайно поразивший им единственного друга.       Он сжал кулаки, и кольцо с роей впилось ему в палец. Все, что принадлежало Ричарду, теперь принадлежало ему. Все его состояние, его связи, его власть. У него были списки. Списки тех, кто когда-то посещал «Портовый Бриз» в определенные дни. При желании, он мог испортить жизнь каждому. Лишить состояния, опозорить, сломать карьеру, отправить в ту самую нищету, откуда они пришли покупать себе минутную власть над другим человеком. Он мог устроить им настоящий ад на земле. А потом, возможно, и физическую смерть.       Но мысль об этом была пустой. Полой. Она не рождала в нем ни злорадства, ни даже холодного удовлетворения. Она была бессмысленной.       Потому что это не вернуло бы Ричарда.       Вот в чем был самый страшный парадокс. Месть имела смысл, только когда у тебя было будущее, чтобы ею насладиться, или когда она могла восстановить попранную справедливость. Какая справедливость могла быть теперь? Ричард был мертв. Его мучительная смерть была не искуплением его грехов перед Рокэ, а трагической случайностью, в которую Рокэ, своим старым проклятием, теперь не мог не вписать зловещий смысл. Наказывать других за то, что случилось с Ричардом, было абсурдно. Это было бы лишь попыткой перелить свою ядовитую боль, свою вину в других. Но боль от этого не утихала. Она лишь расползалась, как чернильное пятно.       Он понимал, что месть — это ловушка. Последняя услуга, которую его прошлое пыталось ему навязать.       «Вот, — шептали призраки «Бриза», — твой шанс. Отомсти им. Стань тем, кем ты тогда поклялся стать». Но стать этим человеком означало окончательно похоронить того Рокэ, которого любил Ричард. Того, кто, несмотря на все, научился ценить покой, заботу о детях, тихое тепло у камина. Того, кто получил кольцо и предложение.       Месть не имела значения. Она ничего не меняла. Она лишь доказывала, что «Портовый Бриз» победил. Что он навсегда остался внутри Рокэ, диктуя ему правила. Что он так и не смог выйти из той комнаты.       Рокэ медленно поднялся с кровати, подошел к окну. Начинался рассвет. Небо на востоке тронулось бледной полоской свинца. Он смотрел на спящий город, на огни, которые начинали гаснуть одну за другой.       Нет. Он не пойдет путем мести. Это было бы предательством памяти Ричарда. Предательством того света, который тот пытался зажечь в его душе, вытащив из тьмы. Ричард, со всей своей сложностью, научил его одной страшной и простой вещи: есть вещи важнее выживания и сведения счетов. Есть жизнь. Хрупкая, сложная, полная боли, но жизнь. И ее нужно прожить. Не для того, чтобы мстить, а чтобы… чтобы то немногое хорошее, что они успели создать, не кануло в небытие вместе с ними.       Он повернулся от окна и тихо вышел из спальни. Направился в детскую. Марта дремала в кресле. В двух кроватках спали его дети. Артур и Мари. Плоды той самой проклятой и благословенной любви.       Он стоял и смотрел на них. На хрупкие поднимающиеся груди, на сжатые кулачки. И впервые за многие дни в его ледяной пустоте возникло нечто, отдаленно напоминающее тепло. Не радость. Не счастье. Ответственность. И долг. Не перед призраками прошлого, а перед будущим. Перед этими двумя живыми сердцами. И перед памятью о человеке, который, вопреки всему, подарил ему шанс это будущее иметь.       Месть не имела значения. А это — имело. Возможно, только это и имело смысл теперь.

***

      Воздух был тяжелым, густым, как бульон. Он пах пылью, озоном и влажной землей. Предгрозье. Небо, всего час назад усыпанное звездами, теперь было затянуто сплошной, низкой пеленой свинцовых туч, поглотившей даже лунный свет. В такой тишине, что наступает перед бурей, каждый звук — щелчок ветки, далекий лай собаки — отдавался в ушах оглушительно громко.       Рокэ шел по пустынным аллеям парка своего же поместья, не чувствуя под ногами земли. Плащ развевался за спиной, но он не ощущал ни ветра, ни надвигающегося холода. Внутри была своя буря. Тихая, беспросветная.       Он думал о несправедливости времени. О его извращенной арифметике.       Ричард был младше его на двадцать лет. На целых двадцать. Когда Рокэ уже командовал армиями и строил свою репутацию непобедимого Ворона, Ричард был мальчишкой, сидящим на уроках в Лаике, мечтавшим о подвигах Людей Чести. По всем законам логики, природы, самой вселенной — умирать первым должен был он, Рокэ. Он должен был состариться, стать седым и сварливым, увидеть, как взрослеют Артур и Мари, а потом тихо угаснуть где-нибудь в кресле у камина, может быть, держа за руку поседевшего, но все еще прекрасного Ричарда. Ричард должен был оплакать его, прожить без него годы и лишь потом последовать за ним.       А получилось все наоборот. Ричард ушел первым. Стремительно, жестоко, оборвав все планы, все «потом». Он не увидит, как седеют виски у Рокэ. Не будет дразнить его за первую морщину у глаз. Не станет опорой, когда старость даст о себе знать болями в спине и усталостью. Он украл у Рокэ даже это — право уйти первым, оставив заботу и горе тому, кто моложе и сильнее. Он оставил его одного в этом огромном, пустом мире, обрек на долгие, долгие годы воспоминаний.       И самое горькое, самое невыносимое воспоминание сейчас было не о страсти, не о ссорах, не даже о последней агонии. Оно было о словах.       Он вспомнил голос. Низкий, бархатный, с той особой хрипотцой, которая появлялась у Ричарда, когда он был особенно нежен или утомлен.       «Россио. Мой сладкий маленький мальчик.»       В первые дни, недели эти слова обжигали, как раскаленное железо. Они были насмешкой, издевательством, еще одним способом подчеркнуть его зависимость, его беспомощность. «Какой еще мальчик? — яростно думал он тогда, стискивая зубы. — Я старше тебя, черт возьми! Я маршал! Я… я шлюха, но не мальчик!»       Но со временем… со временем стены вокруг его сердца начали давать трещины. И эти слова просачивались внутрь. Не как оскорбление, а как… заклинание. Как теплое, тяжелое одеяло, которое набрасывали на израненную душу.       «Мой сладкий маленький мальчик».       В них не было инфантилизации. В них была попытка дать ему то детство, которого у него никогда не было. Ту безопасность, которую должен ощущать ребенок, зная, что о нем позаботятся, что его боль заберут, его слезы вытрут, а мирные сны будут охранять. Ричард, сам того до конца не осознавая, пытался стать для него всем: и любовником, и защитником, и… той самой матерью, что укачивает сына после кошмара.       «Расслабься, — будто говорил этот голос, обволакивая его со всех сторон. — Я здесь. И я забираю всю твою боль себе. Отдай ее мне. Позволь мне о тебе позаботиться, мой хороший. Позволь быть твоим мальчиком, даже если весь мир видит в тебе Ворона. Только здесь, только со мной».       И Рокэ, против воли, научился этому. Научился расслабляться под этими словами. Научился чувствовать не унижение, а странное, щемящее облегчение. Это было как сдаться после долгой, проигранной битвы. Сдаться в плен тому, кто обращается с тобой не как с побежденным, а как с найденным сокровищем.       И сейчас, под этим давящим свинцовым небом, он отдал бы все. Все титулы, все богатства, все миллионы, акции, земли, этот проклятый и благословенный особняк, даже кольцо с роей — все, что Ричард оставил ему в наследство. Он отдал бы это за один-единственный миг. За возможность снова услышать этот голос, шепчущий ему на ухо, стирая границы времени, боли и несправедливости смерти:       «Россио. Мой сладкий маленький мальчик. Все хорошо. Я здесь.»       Но неба молчало. В нем лишь копилась ярость грозы. И тишина была такой громкой, что в ней слышалось только эхо его собственного, бесконечно одинокого сердца.       Первая тяжелая капля упала ему на щеку, смешавшись со слезой, которую он даже не заметил. Потом вторая. Дождь начался неспешно, крупными, редкими каплями, барабанящими по листьям и земле. Скоро он превратится в ливень, что смоет пыль и на время заглушит боль. Но Рокэ знал — он не смоет главного. Не смоет этой тишины, где больше не звучит его имя, сказанное тем единственным голосом, который мог превратить его из герцога Алвы, из маршала, из жертвы, из отца — просто в Россио. Сладкого маленького мальчика, который так и не успел вырасти в мире, где о нем заботились. И теперь уже не успеет никогда.       И, пока он шел, память, защищаясь от накатывающей боли настоящего, отвела его назад. Не в кошмар «Бриза», а в их общую спальню. К контрасту, который теперь казался ему священным.       Ричард как любовник. Уже в безопасности, в тепле их дома, он мог об этом думать почти спокойно.       За два года спокойной, мирной жизни с Ричардом Рокэ научился вспоминать тот период «Бриза» почти без содрогания. В борделе его научили всему. Это была холодная, отточенная механика. Как угол наклона головы, чтобы не давиться. Как изгиб спины, чтобы угодить клиенту и не получить удар. Как языком провести здесь, чтобы стонал, как причмокнуть, чтобы возбудить. Это был набор алгоритмов для разных типов мужчин. Цифры в отчёте. Клиент № 47 — реакция B. Никаких эмоций. Эмоции были запретной роскошью, за которую жестоко наказывали.       А потом был Ричард.       Ричард не владел той техникой. Он не мог, как рокэ, взять глубоко, не испытывая рвотного спазма. Не выгибал спину с отточенной грацией. В его движениях иногда была неуклюжая, юношеская страсть, иногда — осторожная, почти робкая нежность.       Но у Ричарда было то, чего жаждали, сами того не зная, все клиенты «Бриза» и чего Рокэ не мог им дать ни за какие деньги: щедрость на эмоции. Ричард дарил их Рокэ каждую ночь. Бесплатно. Как само собой разумеющееся.       Он раздевал его не как препятствие на пути к цели «Войти». Каждая расстегнутая пуговица на рубашке была для него маленьким открытием, поводом для радости. «А вот и еще один кусочек, — словно говорили его губы, касаясь вновь открывшегося участка кожи на груди, на животе. Он мог погладить ладонью его предплечье и обязательно сжать на секунду ладонь — молчаливый сигнал: «Я здесь. Для тебя. Весь мой фокус — на тебе».       Он входил в него сзади, и сразу же, в тот самый момент первого, непривычного растяжения, его губы находили затылок, виски, шею. Он целовал, отвлекая, напоминая: «Мне важен не просто секс. Мне важен человек, с которым я это делаю. Ты. Только ты».       Он был шумным, откровенным. Стонал не для возбуждения партнера, а потому что не мог сдержаться. Шептал его имя, мешая его с нежностями и никогда бранью. И после, лежа в поту и удовлетворении, он не откатывался сразу, а прижимался, обвивал, продолжал водить пальцами по спине, будто боясь потерять контакт даже на секунду.       Это была не техника. Это был диалог. Диалог тел, душ, травм и надежд. Ричард не просто пользовался им. Он общался с ним через прикосновения. И Рокэ, замороженный годами механического служения, начал потихоньку оттаивать, учиться отвечать не расчетом, а импульсом. Учиться не просто терпеть ласку, а иногда — страшно даже подумать — жаждать ее.       И теперь этот диалог оборвался. Навсегда.       Рокэ остановился посреди пустынной улицы, залитой потоками воды. Он задыхался. Не от дождя. От невыносимого давления пустоты внутри. Он поднял лицо к яростному черному небу, и крик вырвался из него, заглушая рев ливня:       — НА КОГО ТЫ МЕНЯ ОСТАВИЛ?! ОТВЕТЬ МНЕ!       Это был не вопрос. Это был вопль раненого зверя, выплеск всей ярости, боли и беспомощности. Он кричал в никуда, в небытие, зная, что ответа не будет.       И в этот миг, будто в насмешку, будто в жестокий ответ, надрыв неба осветила ослепительная, ветвистая молния. Она на секунду превратила ночь в день, заморозив в ярком свете силуэты домов, потоки воды, искаженное болью лицо Рокэ. Грохот грома прокатился сразу же, оглушительный, будто сама земля содрогнулась.       Символично. Оскорбительно символично. Как будто Ричард с того света язвительно бросил ему: «Слышу. Но это все, что ты получишь. Молнию и гром. Больше ничего».       Рокэ, промокший до костей, дрожащий от холода и потрясения, поплелся дальше. Он добрался до особняка, как призрак. Марта, увидев его в прихожей, ахнула и бросилась за полотенцами, но он отстранился, прошептав: «Не надо».       Он поднялся в спальню, скинул мокрую одежду. Карман брюк был тяжелым. Он вытащил телефон. Экран был темным. Не реагировал ни на что. Он нажал кнопку разблокировки, потом зажал кнопку питания. Ничего. Полная тишина. Телефон умер, утонув.       Купить новый — не проблема. Деньги есть. Но при переносе… всегда что-то теряется. Не все голосовые сообщения перенесутся. Какие-то фотографии могут исказиться, видео — не открыться. Потеряется кусочек. Маленький, цифровой кусочек Ричарда.       И Рокэ вдруг понял. Это не просто с телефоном. Это — его будущее.       Будущее, в котором Ричард будет постепенно, неумолимо исчезать.       Этот телефон… Ричард брал его в руки. Шутя фотографировал спящего Рокэ. Сбрасывал ему смешные картинки ночью. На следующем телефоне будут те же фото, но… сам телефон Ричард уже никогда не возьмет в свою теплую большую ладонь с родинкой на изгибе кисти.       Кончатся чернила в любимой ручке Ричарда, той, которой он подписывал документы и оставлял глупые рисунки на салфетках для Рокэ. Рокэ купит новую, лучшую. Но это будет уже не та ручка. Не та, что помнила тепло его пальцев.       Износится ковер в гостиной, на котором они сидели по вечерам. Даже если найти точную копию, это будет не тот ковер. Не тот, на котором стоял Ричард, придерживая кружку с молоком за донышко, а не за ручку, чтобы согреть пальцы, и заедая свои любимые шоколадные трюфели.       Выцветут его сорочки в шкафу, и их придется выбросить. Сотрется его запах с подушек. Даже воспоминания начнут стираться, терять детали: точный оттенок его глаз при закате, звук его смеха, когда он был по-настоящему счастлив.       Каждый день будет обрываться по ниточке. По тонкой, невидимой нити, что связывала его с Ричардом. Он стоял посреди спальни, с мертвым телефоном в руке, и его накрыла новая волна горя, еще более страшная, чем первая. Тогда он оплакивал человека. Теперь он оплакивал его исчезновение из мира. Потерю материальных следов.       Он вспомнил тот день на балконе в горах. Синяя роя в бархатной шкатулке. «Считай, что я делаю тебе предложение». И свой собственный страх. Страх связать себя с Ричардом еще одной нитью, еще одним обязательством, еще одним шагом в ту жизнь, которую он не выбирал.       А теперь… теперь он рыдал в полумраке из-за каждой такой ниточки, которая рвалась, разрывая последнюю связь с тем, кого он так боялся потерять, что в итоге потерял самым страшным образом.       Он медленно сполз на пол, прислонившись к кровати, и прижал мертвый телефон к груди, как будто это была последняя реликвия, последний кусочек того мира, где Ричард был жив и мог в любой момент войти в дверь, сказать что-то глупое и обнять его. Но этот кусочек тоже был уже мертв. И с каждым днем таких мертвых кусочков будет все больше, пока от целой, сложной, живой вселенной по имени «Ричард» не останется лишь эхо в его памяти да холодный камень синего огня на его пальце.