Колыбельная Ноября

      Ресепшен. Улыбка администратора, безупречная и безличная, как горный лед. Ричард назвал свое имя, и в ее глазах мелькнуло то самое узнавание — не личное, а статусное.       — Герцог Окделл, для вас все готово. Люкс «Вершина», как вы и просили. Ключи, ваши процедуры подтверждены на завтра.       Она скользнула взглядом по Рокэ, стоявшему чуть поодаль, и ее выражение не дрогнуло. Она видела здесь сотни пар — деловых, семейных, любовных. Ее не интересовала их история. Она видела лишь гостя и его спутника. Это было одновременно и унизительно, и освобождающе.       Лифт, обшитый деревом, плавно понес их на верхний этаж. Он двигался бесшумно. Ричард стоял рядом, его плечо почти касалось плеча Рокэ. Он смотрел прямо перед собой, и в его профиле читалась сосредоточенная, почти торжественная решимость. Он не смотрел на Рокэ. Он, казалось, уже мысленно был впереди, в номере, который был полем предстоящей битвы.       Дверь открылась.       Люкс был именно таким, каким и должен был быть: просторным, наполненным светом, с террасой, откуда открывался головокружительный вид. Интерьер в стиле шале, но лишенный деревенской грубости — только лаконичные линии, дорогие ткани, камень и дерево. Все кричало о деньгах, вкусе и стремлении к гармонии с природой.       Но Рокэ ничего этого не видел.       Его взгляд, как стрелка компаса в магнитной буре, мгновенно, неумолимо нашел кровать.       Она стояла в центре спальной зоны, низкая, широкая, монументальная. Не просто место для сна. Она была эпицентром. Постельное белье цвета слоновой кости, идеально натянутое, выглядело как саван или как алтарь. Подушки, уложенные пирамидой, казались ему не украшением, а инструментами, которые могут быть использованы, чтобы подложить, прижать, задушить.       Он застыл на пороге, не в силах сделать шаг. В ушах зазвучал низкий гул — шум его собственной крови. Он не видел мягкого света, не чувствовал запаха хвои и свежести, доносящегося с террасы. Он видел только ее. Кровать, на которой все случится. Где через несколько дней будет исполнена их сделка. Где он должен будет «сотрудничать», «участвовать», «разрешить себе».       И в его воображении, на этой безупречной белой простыне, он уже видел не себя и Ричарда. Он видел кровь. Яркую, алую, неумолимо растекающуюся из-под него пятнами причудливой, ужасной формы. Кровь разрывов, которые откроются вновь, несмотря на все обещания. Кровь как физическое доказательство того, что он был прав, а Ричард — нет, что тело нельзя обмануть, что зажившее — не значит целое. Он почти физически ощущал липкую теплоту, металлический запах, ту самую боль, что прожигает сознание насквозь. Это был не страх будущего. Это было пророчество, написанное его собственной, израненной плотью на чистом полотне дорогого белья.       — Нравится? — спросил Ричард. Его голос прозвучал как выстрел в тишине собственного кошмара Рокэ.       Рокэ медленно перевел на него взгляд. Его лицо было маской, под которой бушевала паника. Он кивнул. Один раз, коротко. Не доверяя голосу.       — Это будет наша крепость на неделю, — сказал Ричард, проходя мимо него в номер. Он положил чемодан и подошел к террасе, распахнув стеклянную дверь. Ледяной воздух ворвался в комнату. — И все, что здесь произойдет, останется между этими стенами. Никто не войдет без моего разрешения.       Он говорил об уединении, о безопасности. Но для Рокэ эти слова прозвучали как приговор. «Между этими стенами» — значит, не будет свидетелей. «Никто не войдет» — значит, не будет помощи. Это была красиво обставленная ловушка. И центром ее была эта широкая, низкая, безупречная кровать, ждущая своего часа, чтобы стать либо местом его окончательного падения, либо… или. Другого «или» его разум отказывался рисовать.       Он сделал шаг вперед, затем другой. Ноги были ватными. Он подошел к краю кровати и, почти неосознанно, протянул руку. Кончики пальцев коснулись прохладного, гладкого полотна. Оно не было мягким. Оно было упругим, плотным, неумолимым. Он отдернул руку, как от огня.       — Я приказал принести тебе травяной чай, — сказал Ричард с террасы, глядя на долину. — Он поможет акклиматизироваться к высоте.       Рокэ кивнул снова, не в силах ответить. Чай. Высота. Акклиматизация. Какие смешные, ничтожные слова перед лицом того, что ждало его здесь, на этой кровати. Крови, которая уже пульсировала в его висках и которой, он был уверен, скоро окрасится эта белизна.

***

      Ричард обернулся от вида на долину. Его взгляд скользнул по замершему у кровати Рокэ, по этой окаменевшей спине, по пальцам, сжатым в белые костяшки. Тишина в номере была громкой, натянутой, как струна. Он понял. Нужно было дать точку опоры. Четкие границы в этом море страха.       — Россио. Подойди сюда, — сказал он негромко, но так, чтобы это прозвучало не как приказ, а как приглашение в более безопасную зону — к окну, к воздуху, к нему.       Рокэ вздрогнул, словно его выдернули из транса. Он медленно, почти механически, повернулся и сделал несколько шагов к террасе, остановившись в двух шагах от Ричарда, на безопасной дистанции. Ричард закрыл расстояние сам. Он поднял руку и положил ее на щеку Рокэ. Кожа под его ладонью была холодной, как мрамор снаружи.       — Слушай меня, — начал Ричард, проводя большим пальцем по его скуле. — Я вижу, что ты уже там. В конце недели. Перестань. Мы договорились на одну ночь. И она будет в последний вечер, перед отъездом. Понял? В субботу. Не сегодня, не завтра, не случайно посреди дня. В субботу вечером. Все остальное время — твое. Только твое. Чтобы ты не изводил себя ожиданием каждый час.       Он видел, как в глазах Рокэ мелькнуло слабое, похожее на облегчение понимание. График. Расписание. Это он мог переварить. Это давало шесть дней передышки.       — А сейчас, — Ричард наклонился и поцеловал его в уголок губ быстрым, сухим, обнадеживающим прикосновением, — у нас весь вечер впереди. Можно спуститься в бар. У них, говорят, фантастические коктейли на местных ягодах и травах. А потом — прогулка. Посмотрим на звезды в горах. Они здесь, должно быть, как бриллиантовая пыль.       Он говорил о простых, почти курортных радостях, пытаясь натянуть нормальность на ситуацию, лишенную всякой нормальности. Рокэ слушал, глядя куда-то мимо его плеча. Его губы были сжаты. Ричард уже собирался отойти, чтобы дать ему пространство, когда тот заговорил.       Голос Рокэ был тихим, безжизненным, но слова падали в тишину номера с отчетливостью падающих камней.       — В день, когда ты захочешь… — он сделал крошечную паузу, будто слово «хочешь» обжигало язык. — Когда мы будем… будем пробовать… — он не сказал «заниматься любовью» или «исполнять сделку». Он сказал «пробовать», как о медицинской или научной процедуре с непредсказуемым исходом. — Ты позволишь мне напиться?       Он наконец поднял глаза на Ричарда. В них не было просьбы. Не было мольбы. Был трезвый, отчаянный расчет. Это был тактический вопрос солдата, готовящегося к штурму. Если нельзя избежать боли и унижения, можно хотя бы отключить сознание. Сделать себя не участником, а предметом. Перевести физическое насилие (даже облаченное в нежность) в категорию стихийного бедствия, которое можно пережить в беспамятстве. Алкоголь был не удовольствием, а инструментом выживания. Самой примитивной и надежной анестезией для души, которую нельзя было обезболить иначе.       Ричард замер. Его рука все еще лежала на щеке Рокэ. Вопрос повис между ними, острый и постыдный. Он просил не о снисхождении. Он просил о праве на небытие в момент, который Ричард так хотел сделать… каким? Значимым? Присутствующим?       Сердце Ричарда сжалось от чего-то горького и холодного. Он хотел участия, а ему предлагали самоустранение. Он хотел «хотя бы насколько возможно», а ему ясно давали понять: возможно только это. Только полное отключение.       Он долго смотрел в эти пустые, ждущие ответа глаза. И понял, что это не капитуляция. Это — условие капитуляции. Последний рубеж, который Рокэ отказывался сдавать в трезвом уме.       — Хорошо, — наконец сказал Ричард, и его собственный голос прозвучал приглушенно. — Если ты захочешь. Я позволю. Мы возьмем с собой в номер лучший коньяк, какой найдут в баре.       Он не стал говорить «ты не должен», «постарайся быть со мной». Он снова поцеловал его, на этот раз в лоб, стараясь скрыть привкус горечи, подступивший к горлу.       — А теперь идем. Твой первый коктейль в горах ждет. Давай попробуем сделать этот вечер… просто вечером.       Он взял его за руку — не сжимая, а просто обозначая направление — и потянул к выходу из номера. Рокэ позволил себя вести, бросив последний, быстрый взгляд на ту самую кровать. Теперь у него был план. Четкая дата. И разрешение на химическую капитуляцию. Это было не облегчение. Это была холодная, ясная подготовка к казни. Шесть дней отсрочки. А в конце — бутылка коньяка и кровать, на которой он перестанет быть собой, чтобы выжить. Возможно, это было лучшее, на что он мог надеяться.       Горы, чистый воздух и ощущение пространства действовали на Рокэ как сильнейший наркотик. Он молчал, но его взгляд жадно впитывал пейзажи из окна машины, а затем из террас их люкса. Здесь не было решеток, даже намека на них. Была только условная граница периметра, охраняемая людьми Ричарда. Это была все еще клетка, но клетка размером с целый горный курорт.       На второй день Ричард заказал для них обоих комплексный массаж.       — Чтобы снять остаточное напряжение перед… нашими планами, — сказал он с легкой улыбкой. Рокэ кивнул, восприняв это как часть сделки — подготовка к «ночи».       Массажный кабинет был обшит деревом, пахло хвоей и эфирными маслами. Две массажистки — обе молоды, профессиональны и, что было очевидно, отобраны не только за мастерство, но и за привлекательность. Стройные, с теплыми, умелыми руками и нейтрально-доброжелательными улыбками.       Рокэ лег на кушетку, закрыв глаза, пытаясь отстраниться, как делал это всегда. Первые прикосновения были сильными, разминающими, сугубо медицинскими. Но когда руки девушек начали работать с его спиной, бедрами, икрами, что-то в нем дрогнуло. Это было прикосновение женщины. Первое за… годы. Возможно, за все то время, что он провел в аду. Его тело, его нервная система, отформатированные годами мужского насилия, откликнулись на этот контакт с чем-то вроде древней, забытой благодарности.       И тогда одна из девушек, работая с областью поясницы, случайно (или не очень?) провела пальцами чуть ниже, по самому краю полотенца, почти касаясь ягодиц. Легкое, скользящее движение. И тело Рокэ отреагировало мгновенно и совершенно недвусмысленно: по спине пробежала волна мурашек, он непроизвольно вздохнул глубже, а внизу живота возникло знакомое, но давно не испытываемое по этому поводу напряжение. Эрекция была быстрой, почти мгновенной, и совершенно неуместной.       Рокэ замер, ужаснувшись реакции собственного тела. Он попытался подавить ее, сконцентрироваться на чем-то другом, но было поздно.       Ричард, лежавший на соседней кушетке, все видел. Он наблюдал за Рокэ с самого начала. И он не мог не заметить эту внезапную перемену: как расслабленные мышцы спины на мгновение напряглись по-другому, не от боли, а от чего-то иного. Как изменилось дыхание. Как полотенце на бедрах Рокэ слегка приподнялось.       В глазах Ричарда что-то дрогнуло. Не гнев. Не ревность в привычном смысле. Скорее… ледяное, безжалостное понимание. Озарение, которое было горше любого гнева. Он все эти недели бился над сломленным мужчиной, пытаясь растопить лед сложнейшими, изощренными методами, пытаясь вызвать хоть какую-то искру ответа. А оказалось, что для того, чтобы тело Рокэ отозвалось простым, животным желанием, достаточно пары прикосновений случайной девушки.       Это был не просто удар по его гордости. Это был удар в самую суть его стратегии. Он ошибся в самой основе. Он думал, что борется с травмой, с отвращением к мужчинам. А на самом деле он просто… не того пола. Все его усилия, его терпение, его «забота» упирались в простой, непреложный биологический факт, который он не мог изменить.       Массаж закончился. Девушки покинули кабинет с тихими поклонами. В комнате воцарилась тяжелая, густая тишина.       Рокэ лежал, не двигаясь, лицом вниз, чувствуя, как адреналин и стыд вытесняют остатки расслабления. Он ждал. Ждал взрыва, сарказма, немедленного требования исполнить свою часть сделки здесь и сейчас, в наказание.       Но Ричард просто встал. Он подошел к окну, спиной к Рокэ, и долго смотрел на заснеженные вершины. Когда он заговорил, его голос был ровным, почти бесцветным, но в нем вибрировала сталь.       — Интересно, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Все эти недели я пытался достучаться до тебя через боль, через заботу, через… то, что ты, видимо, считаешь извращением. А оказалось, все гораздо проще. Тебе просто нужна женщина.       Он повернулся. Его лицо было бледным, глаза — темными и пустыми, как два обсидиановых озера.       — Ты мог бы сказать. Это сэкономило бы нам обоим кучу времени и нервов.       Рокэ сел на кушетке, натянув полотенце. Он не знал, что сказать. Оправдываться? Объяснять, что это был просто рефлекс, ничего не значащий? Но это была бы ложь. Это было значимо. Это доказывало, что он не сломлен полностью. Что где-то глубоко внутри еще тлеет тот человек, который когда-то любил женщин. И это знание было для Ричарда горше любого отказа.       — Я… не думал об этом, — выдавил наконец Рокэ. Это была самая честная фраза, которую он мог произнести.       — Очевидно, — сухо парировал Ричард. — Потому что думал обо мне как о тюремщике и насильнике. У которого нет шансов. И, кажется, ты был прав.       Он подошел ближе, и его взгляд стал острым, аналитическим, как в былые времена, когда они разбирали карты сражений.       — Но наша сделка, Россио, все еще в силе. Я привез тебя сюда. Я дал тебе эту… передышку. И я ожидаю исполнения твоего обещания. Независимо от того, что там отозвалось у тебя на массаже.       Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица Рокэ.       — Потому что я купил тебя. И я не намерен отказываться от своего только потому, что обнаружил… заводской дефект в своей покупке. Ты будешь моим. Даже если для этого мне придется навсегда стать для тебя самым искусным, самым терпеливым и самым ненавистным заменителем женщины, которого ты когда-либо знал. Понял?       В его голосе не было ни капли нежности. Была только холодная, неумолимая решимость собственника, который не позволит ничему — даже природе своего приобретения — встать между ним и его целью. Он видел слабость, и он намерен был ее использовать, перевернув все с ног на голову.       Рокэ смотрел в эти ледяные глаза и понимал, что игра только что перешла на новый, еще более опасный уровень. Ричард больше не пытался его «полюбить» или «понять». Он принял вызов. И теперь он будет добиваться своего с жестокостью не разочарованного любовника, а оскорбленного в своих ожиданиях хозяина, который решил доказать, что может быть лучше, чем любая женщина. Даже если для этого ему придется сломать Рокэ окончательно. Неделя в спа обещала быть адом, замаскированным под рай. И «та ночь» теперь висела над ним не как цена за свободу, а как первое сражение в этой новой, беспощадной войне.

***

      Вечер после массажа висел в их люксе тяжелой, невысказанной напряженностью. Рокэ принял душ, смывая остатки масел и — как ему казалось — прикосновения чужих рук. Он вышел в халате, завязанном намеренно туго, и застал Ричарда, сидящего в кресле с маленькой, знакомой банкой в руках.       — Садись, Россио. Пора обработать рубцы, — сказал Ричард. Голос его был спокойным, обыденным, как будто он предлагал чаю.       Но для Рокэ этот простой призыв был похож на взведенный курок. Телесная память сработала мгновенно: банка — мазь — пальцы внутри — предательское удовольствие — его собственная капитуляция под губами Ричарда. Все внутри сжалось в ледяной ком. Он замер на пороге ванной, его взгляд метнулся от банки к кровати и обратно. Сейчас. Он не выдержит. После того, что случилось днем, после этой унизительной реакции его собственного тела на женщину… Ричард захочет доказать свое превосходство. Сразу. Вопреки всем обещаниям.       Рокэ сделал шаг назад, почти незаметный, но Ричард уловил это движение. Он вздохнул, поставил банку на столик и поднял руку — не чтобы схватить, а чтобы остановить.       — Рокэ. Сюда, — он указал на край кровати рядом со своим креслом. Когда Рокэ, медленно, как человек, идущий к эшафоту, подошел и сел, Ричард протянул руку и положил свою ладонь ему на колено. Прикосновение было теплым, весомым, фиксирующим.       — Слушай меня внимательно, — сказал Ричард, глядя ему прямо в глаза, не позволяя тому отвести взгляд. — Секс — в субботу. Это наша сделка. Я свое слово держу. Сейчас — просто процедура. Смазать рубцы. И, возможно… — он сделал крошечную, едва уловимую паузу, и его большой палец начал медленно водить по коленной чашечке Рокэ. — Что-то еще. Только для тебя, мой хороший. Как мы уже делали. Помнишь? Ничего, что причинит тебе боль или страх. Только то, что ты уже знаешь.       Он говорил о тех вечерах после операции. О пальце, наносящем мазь, который превращался в инструмент невыносимого исследования. О губах, принимающих его. Рокэ помнил. Помнил слишком хорошо. И именно поэтому боялся. Потому что это «только для тебя» было самой изощренной ловушкой. Его заставляли хотеть. Или, что хуже, — его тело научилось хотеть вопреки ему.       Рокэ молча кивнул. Это был не знак согласия, а знак того, что сопротивление бесполезно. Он лег на живот, уткнувшись лицом в подушку, в которой еще пахло горным воздухом, а не им самим. Ричард сел рядом. Процедура началась так же, как всегда: спокойные, разогревающие движения по спине, затем мазь, теплая и липкая на пальцах, и только потом — осторожное, методичное проникновение. Пальцы Ричарда знали свою работу. Они втирали мазь в грубую ткань шрамов, не причиняя боли, с почти медицинской точностью.       Но сегодня, как и тогда, целебное прикосновение постепенно сменилось другим. Движения стали не просто массажными. Они стали ищущими. Палец Ричарда, все так же скользкий от мази, отыскал внутри ту самую точку и прижался к ней — нежно, но настойчиво. Рокэ вздрогнул, и уже знакомый, ненавистный ему самому спазм удовольствия пробежал по всему телу.       — Вот так, — тихо прошептал Ричард. Его свободная рука легла на поясницу Рокэ, успокаивающе. — Видишь? Твое тело помнит. Оно может чувствовать хорошее. От меня.       Это было невыносимо. Унизительно. И, черт возьми… приятно. Рокэ застонал, закусив губу, чтобы звук не сорвался громче. Он ненавидел эти стоны почти так же сильно, как когда-то ненавидел крики боли.       Ричард продолжал еще несколько минут, доводя его до той грани, где разум начинает тонуть в чистой физиологии. А потом остановился. Он вынул палец, вытер его, и Рокэ почувствовал, как матрас прогнулся под другим его движением.       — А теперь, — голос Ричарда прозвучал прямо у его уха, низкий и теплый, — позволь мне сделать тебе приятно. Только тебе.       Рокэ не успел ничего сказать, даже подумать. Ричард мягко, но не оставляя выбора, перевернул его на спину. Он не стал раздевать его полностью, лишь освободил нужное место. Его движения были нежными, почти ритуальными. Он склонился, и Рокэ почувствовал на своей коже сначала тепло дыхания, а затем — влажное, безжалостно-умелое прикосновение его рта.       Это было… именно то, чего Рокэ боялся и втайне (так глубоко, что сам себе в этом не признавался) жаждал после тех первых раз. Тело предало его мгновенно и полностью, отозвавшись на знакомую ласку с пугающей готовностью. Ричард не торопился. Он был терпелив, как сапер, и так же точен. Он довел его до края, задержался там, продлевая муку, а потом мягко, но уверенно столкнул вниз.       Когда волна отступила, оставив после себя лишь дрожь и пустоту, Ричард поднялся. Он вытер губы тыльной стороной ладони, не сводя с Рокэ глаз. В его взгляде не было триумфа. Была какая-то странная, глубокая нежность, смешанная с усталостью. Он лег рядом, притянул к себе Рокэ, который был податлив, как тряпичная кукла, и обнял его — крепко, по-хозяйски, защищая от несуществующего холода.       Когда тишину разорвали последние сдавленные вздохи Рокэ, в комнате воцарилась густая, почти осязаемая тишина. Только треск поленьев в камине и их собственное дыхание. Ричард поднялся, вытер губы, но не отошел. Он смотрел на Рокэ сверху вниз, изучая его лицо — запрокинутое, с закрытыми глазами, с выражением не наслаждения, а глубочайшей усталости и потерянности.