The Script

2001

      Младшая Гермиона

      Это что, крик петуха? Или ей снится очень странный сон?       Ни то, ни другое.       Это неровное вибрато храпа Рона, а она ведь говорила, что ему нужно пройти обследование у целителя.       Как бы то ни было, ведьма просыпается слишком рано и думает о петухе, но вскоре ее внимания требует что-то еще, что не имеет ничего общего с домашней птицей или звоном будильника.       Предательская боль между ног — это первое, что замечает Гермиона, несмотря на то, что говорить тут не о чем, учитывая, что прошлой ночью она легла спать одна.       Странно.       С отяжелевшими от усталости веками Гермиона стряхивает с себя бредовое, полудремотное состояние, когда вспыхивает сильная головная боль. Ей нужно добраться до шкафчика с зельями в ванной, чтобы справиться с подступающей мигренью.       Рон лежит рядом с ней в отключке и храпит так громко, что может разбудить соседей. Она понятия не имеет, во сколько он вернулся со своего мальчишника, но от него несет, как от пола в пабе.       Как получилось, что это он пил прошлой ночью, а с жутким похмельем проснулась она?       Гермиона моргает, оглядывая их спальню. Вечером она оставила окно открытым, и в комнате витает духота.       Их двухэтажный дом, который они арендуют, расположен в тупиковом переулке на окраине Хэмпстеда. Он слишком велик для двоих, но они прожили здесь год, и Рон обожает это место. Он говорит, что хочет выкупить дом у их домовладельца и по-настоящему сделать его своим, наполнив спальни детьми и счастливыми воспоминаниями.       От одной этой мысли у нее сводит живот, и она винит в этом похмелье-не-похмелье.       Боже милостивый, что она делала прошлой ночью? Все кажется таким… смутным. Как старое воспоминание. И в голове у нее стучит мелодия похуже, чем храп Рона с открытым ртом, который звучит с впечатляющей частотой.       Встав, чтобы сходить в туалет, Гермиона делает еще одно ужасающее открытие.       Улики повсюду: запах, засохшая сперма в трусиках, красная отметина, подозрительно напоминающая отпечаток ладони, на правой ягодице, синяки от большого пальца на бедрах. Как будто боли было недостаточно.       Что, черт возьми…       Они с Роном, должно быть, трахались, когда он вернулся домой. Она была пьяна? Гермиона выпила бокал вина перед сном, но этого недостаточно, чтобы пережить худшее в мире похмелье или забыть ночные развлечения.       Может быть, она спала? Однажды Рон разбудил ее таким образом, прижав свой член к ее промежности и горячо шепча: «Можно мне войти, детка?»       Это был не самый худший секс в их жизни. Но может ли какой-нибудь человек спать, когда его шлепают по заднице с такой силой, что остается отпечаток?       Паника нарастает вместе с нелепой мыслью. Скребущее воспоминание о том, кто когда-то оставлял ее такой: с легкой болью, грязной, покрытой потом, следами любви и синяками.       Несколько взмахов волшебной палочки, и она уничтожает улики с помощью очищающих чар и исцеляющих заклинаний. Однако, эта назойливая мысль не дает покоя.       Это абсурд.       Не может быть.       Она не могла переспать с Тем-Кого-Нельзя-Называть (она даже не будет вспоминать его имя, не сегодня) и легко забыла.       Должно быть, она набросилась на Рона, когда он вернулся, после того, как выпила зелье сна без сновидений. При приеме в достаточно больших дозах это зелье может вызвать потерю памяти и лунатизм. Или, по-видимому, секс во сне.       Гермиона не гордится тем, что принимает зелье почти каждую ночь. Она и раньше сталкивалась с негативными побочными эффектами — постоянно увеличивающейся дозой, головными болями и повторной бессонницей. Она засыпала под зельем, а потом бодрствовала, даже однажды испекла черничные кексы в три часа ночи, а потом проснулась в недоумении, почему на кухне такой разгром.       Это что-то новенькое, но в этом есть смысл. Последнее, что она помнит о прошлой ночи, это как беспокойно ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть.       Она выпивает микстуру от головной боли, надеясь, что позже, когда она поест, спазмы в желудке утихнут.       Гермиона возвращается в постель. Одеяло кажется колючим, когда она забирается под него и устраивается рядом с Роном.              — Проснись, — Гермиона трясет его один раз, потом сильнее. — ПРОСЫПАЙСЯ!              Это похоже на попытку призвать тролля из мертвых, но в конце концов он возвращается к жизни.              — Хммм, — стонет Рон, прикрывая глаза от яркого дневного света. — Что?              — Мы занимались сексом прошлой ночью?              — Что? — Рон качает головой, словно пытаясь рассеять туман. — Э-э… я так не думаю?..              — Ну, похоже все же занимались.              Гермиона не хочет думать о том, насколько безумен ее предыдущий вопрос в сочетании с этим утверждением.              — Ох.              Рон произносит это так же, как иногда делает в ответ на другие ее вопросы или слова: равнодушно, кивая в такт. Она могла бы сказать ему, что небо зеленое, и он бы просто от лени согласился. В половине случаев она даже не уверена, что он вообще слушает.              — Должно быть, я выпил больше огневиски, чем думал, — так ее жених оценивает ситуацию.              Гермионе приходится сменить тему, приходя в ужас от них обоих из-за того, что их действия привели к этому ужасному провалу в памяти. Она клянется отказаться от своей привычки и больше никогда не пить сонное зелье.              — Да… э-э-э… — она поправляет белое пуховое одеяло. — Как прошел вчерашний вечер?              — Блестяще, — говорит он, зевая. — Мы пошли в новый клуб в Косом переулке: «Логово дракона»… Ты ни за что не догадаешься, кто сидел за соседним столиком.              Гермиона смотрит на него с неудовольствием. Она не из тех, кто играет в угадайки в семь утра и не из тех, кто обсуждает с Роном, все еще слегка пьяным после вчерашнего, его похождения в ночном клубе, пока сидит дома одна.       С другой стороны, именно она подняла эту тему.              — Кто? — спрашивает Гермиона монотонным голосом.              — Можно с уверенностью сказать, что моим предсвадебным подарком от Вселенной было то, что я смог разбить Малфою его острую физиономию.              — Ты разбил лицо КОМУ?              Сердце Гермионы бьется как таран в груди. Все тело покрывается испариной, а Рон смеется, принимая ее ужас за заинтересованность.              — Малфою, — повторяет Рон, как будто проблема в том, что она его не расслышала. — Они с Тео Ноттом были на вечеринке; подошли к нашему столику, и Малфой начал нести всякую чушь.              Она нервно сглатывает, и словно дьявольские сети опутывают ее конечности.              — Ч-что он сказал?              Он сказал? О Боже. Пожалуйста. Нет…              — Сказал, что я придурок. Что он надеется, что ты уйдешь или разведешься со мной, что-то в этом роде. Не знаю, я почти не слушал — так сильно смеялся, когда он попытался наброситься на меня. У него ничего не вышло… Он всегда был дерьмовым в драках.              Учитывая, что за плечами Рона пять старших братьев и три года обучения на аврора, нет большой тайны в том, кто победит в драке.              — Дра… Малфой напал на тебя? — спрашивает она, не в силах сдержать дрожь в голосе.              — Он пытался. Выглядел не в себе. Я думаю, Нотт смешал в туалете зелья для вечеринок с маггловскими наркотиками. Во всяком случае, так сказал Гарри.              У Гермионы отвисла челюсть, когда она представила, как эта сцена разворачивается перед ее глазами, словно неудачный фильм. Она боится что-либо сказать, опасаясь, что ее голос выдаст тайну, которую ведьма скрывала в течение двух лет.              — Наблюдать как Малфой сбегает, поджав хвост — отличное начало вечера, — говорит Рон, и его лицо сияет от гордости. — Он такой конченый придурок. Карма действительно сделала свое дело.              Гермионе хочется убежать обратно в ванную чтобы ее вырвало в унитаз.       Несмотря на все усилия, сердце переполняет чувство, близкое к признательности. Взбешенный Драко, подравшийся в ночном клубе с Роном, каким-то образом сдержал обещание хранить тайну.              — О… верно.              — Эй, — говорит Рон, протягивая руку, чтобы взять ее за потную ладонь. — Я так рад, что сегодня женюсь на тебе.              Гермиона заставляет себя заговорить. Когда она наконец находит слова, голос дрожит сильнее, чем ей хотелось бы.              — Да… я тоже.              

2001

Младший Драко

      Его постель пахнет сексом и сожалением.       Драко, морщась, сбрасывает с себя простыни. В голове у него стучит какая-то мелодия, которую они слышали прошлой ночью в «Логове дракона». Беглый осмотр его окружения приводит к одному выводу.       Что, черт возьми…       Должно быть, он пошел домой и трахнул кого-то прошлой ночью после своей унизительной «драки» с Уизли. Можно ли это вообще так назвать? Настоящей драки не было; был только Драко, который сначала покраснел, а потом почувствовал, как кровь стекает по его лицу после того, как Уизли ударил его в нос и рассек нижнюю губу.       И теперь на его простынях из египетского хлопка пятна, которые рассказывают историю, которую Драко, хоть убей, не может вспомнить. Его постель сильно пахнет мускусом, потом и чем-то сладким, что он не может определить.       Странно.       Большинство ведьм задерживаются до утра, выпрашивая еще один-два раунда. Очевидно, эта ушла достаточно быстро, и, учитывая его ужасные провалы в памяти, это, вероятно, означает, что он выступил не самым удачным образом.       Не то чтобы он расстроился из-за этого. Избавляет от необходимости придумывать отговорку о посещении больного родственника в больнице Святого Мунго или о том, что ему нужно успеть на запланированный рейс в какую-нибудь неизвестную страну.       Если не считать пропавшей ведьмы, Драко вспоминает о чем-то гораздо более неприятном.       Ему не следовало ничего говорить этому пьяному придурку прошлой ночью. Не следовало тратить на Уизли ни времени, ни гнева, ни внимания, но Драко хотел знать, почему он напивался с Поттером в ночь перед свадьбой вместо того, чтобы уложить свою невесту на кровать, трахнуть ее до потери сознания и отдохнуть перед их знаменательным днем.       Головная боль усиливается, каждая мысль переполняет его, как и без того полный стакан.       Последствия употребления Алихоции могут быть жестокими. Единственное, что лечит, — это время или прием лекарств, но по какой-то причине, когда Драко тянется к запасному пузырьку в тумбочке, он останавливается.       Что, блять, он вообще делает? Настолько расстроен, что не может вспомнить ни лица, ни имени ведьмы, которую привел домой прошлой ночью… Ни за что ни про что унизил себя в односторонней «драке»… Наблюдает, как девушка его мечты выходит замуж за человека, которого она любит, в то время как он сидит здесь, одинокий и подавленный…       Никакое количество Алихоции, алкоголя или маггловских наркотиков не может затуманить ни правду, ни воспоминания о ней.       Он не может поверить, что она вернулась к Уизли. Тогда она была так уверена: «Нам с ним плохо вместе. Плохо… плохой секс, плохие ссоры, плохие воспоминания».       Но, должно быть, все не так уж плохо, потому что они снова были вместе через неделю после ее выпуска.       Драко дурак, что позволил ей уйти. Он провел два года, убегая от этого факта, вместо того чтобы встретиться с ним лицом к лицу.       В висках снова застучало, а яркий свет летнего дня словно круцио ударил по голове.       Неужели это и есть то самое дно, о котором все говорят? Еще не слишком поздно. Он все еще может выбраться из этой зияющей ямы, которую сам себе вырыл, благодаря своему уму и богатству, о котором большинство может только мечтать. Большинству людей не так везет.       Драко подходит к окну своей спальни и протягивает руку к подставке для утреннего выпуска «Ежедневного пророка». Он читает заголовок на первой полосе.       СВАДЬБА УИЗЛИ И ГРЕЙНДЖЕР СОСТОИТСЯ В 15:00.       Под ним находится окошко с обратным отсчетом времени, цифры движутся в реальном времени. Четыре часа, двадцать семь минут, восемь секунд.       Семь.       Шесть.       Пять.       Он выбрасывает газету в мусорное ведро рядом со своим столом.       Ну и что, что она не выбрала Драко? Жизнь дерьмовая и несправедливая штука, и иногда ничего не получается — по крайней мере, в большинстве случаев.       Ну и что?       Глядя на свой стол, он замирает, уставившись на пачку пергаментов, лежащих на нем.       Драко взял документы скорее в шутку, чем по какой-либо другой причине. На самом деле он не собирался подавать заявление на программу обучения целителей в Святом Мунго. Он не собирался быть единственным двадцатиоднолетним парнем среди молодых выпускников Хогвартса.       Вот только трудно не думать о ее словах:              — Что ты собираешься делать после окончания школы?              — Немного путешествую, наверное. Тео хочет провести отпуск на Ибице.              — Я имела ввиду работу, Драко.              — Я не принадлежу к рабочему классу, если ты не заметила.              — Не думаешь, что тебе будет скучно?              — Быть богатым? Нет. Мои родители очень далеки от того, чтобы скучать.              Вообще-то, магглорожденная в постели рядом с ним должна была дать ему понять, что он совершенно не похож на своих родителей.       Прошло два года, и он заскучал. Ему до смерти скучно. Никакие снадобья, секс без любви или поездки на пляжи с белым песком не избавят его от пустоты в животе. От помех в его голове не избавиться, он должен научиться жить с этим.       Он достает заявку и читает, что срок подачи истекает 31 августа.              — Я думаю, у тебя это хорошо получится, — очень уверенно сказала она. — Что? Я не шучу! У тебя есть для этого оценки и навыки. К тому же, ты уже разобрался со всем этим комплексом бога.              Он берет перо и пишет «Драко Малфой» в том месте, где написано «Имя», и вскоре заканчивает со всем, кроме эссе. Ему нужно будет написать его и приложить к письму, прежде чем отправлять заявку.       Драко идет в ванную, включает душ, двигаясь с видом человека, собирающегося совершить что-то судьбоносно глупое.       Он собирается расторгнуть свой брачный контракт на сумму в миллион галеонов. Собирается заковать себя в кандалы на три года ада без всякой причины, кроме необходимости что-то доказать. Собирается выставить себя гребаным дураком, но, по крайней мере, сможет смотреться в зеркало и спать спокойно.       Драко смотрит на свое отражение в зеркале: темные круги под глазами, сильное похмелье, растрепанные во время секса волосы и распухшая губа. Он откупоривает несколько флаконов модифицированной Алихоции — один с прикроватного столика и еще три в ванной — и выливает их все в раковину.       Он не пьет бодроперцовое или обезболивающее зелье, чтобы наконец прийти в себя.       У него раскалывается голова. Лицо болит еще сильнее.       Хорошо, думает он.       Он заслуживает наказания.       

2001

Младшая Гермиона

      Комната для подготовки к церемонии так же великолепна, как и все место проведения свадьбы.       Это большое помещение, созданное с единственной целью: окунуть невесту в роскошь и одновременно произвести впечатление на подружек невесты, которые ей позавидуют.       Однако, подружки невесты Гермионы не завидуют. Все они не одиноки, у них счастливые браки и мужья их очень любят. У нее их четыре — Джинни, Флер, Анджелина и Одри — и все они ей очень нравятся, но всегда есть назойливое напоминание об реальном положении. Они не ее сестры. Во всяком случае, пока нет.       Но станут ими после сегодняшнего дня.       У Гермионы нет того, что есть у других девочек: подруги детства, которая помогала бы ей в трудную минуту. Самые близкие люди, которые у нее есть, — это Гарри и Рон. За одного из них она выходит замуж, другой — его шафер.       Бесконечные часы, потраченные на прическу и макияж, — это не что иное, как время для излишних размышлений. Размышлений, удивлений и создания бессмысленных спиралей, которые становятся тем путем, по которому одержимо движется ее разум.              — Я люблю тебя, — сказала она Рону этим утром.              И это, конечно, правда.       Она думает о любви не столько как о состоянии бытия, сколько как о саде, за которым нужно ухаживать. Возделывать, сеять и поливать. Следить, чтобы было достаточно солнечного света, потому что, возможно, если она будет стараться изо всех сил, плоды ее труда расцветут.       Она поливает его здесь. Сегодня. С Роном.       Но…       Тот-Чье-Имя-Нельзя-Называть-В-День-Свадьбы занимает все ее мысли.       С ним все было как с полевыми цветами и сорняками. Все росло так легко, но они выжигали землю, уничтожая всякую возможность будущего за пределами бесплодной почвы.       По правде говоря, гербология никогда не была ее страстью.       Гермиона хочет того, что есть у ее родителей. Их нежная, трепетная любовь — как вечерняя чашка чая. Уравновешенная, предсказуемая, всегда рядом и точно по расписанию. Или, может быть, теплая, светлая любовь Уизли, напоминающая всем, что даже в непогоду, после двух войн и потери ребенка ничто не может разлучить две души, которым суждено быть вместе.       Она сравнивает настоящую любовь с потухшим пламенем. Но сейчас воспоминания разжигают огонь.       Это все, о чем она может думать: неуместные образы, ни один из которых не подходит для дня ее свадьбы.       Образы ее бедер, обвивающихся вокруг его талии или сжимающих голову, на которых так часто появлялись ямочки от его больших пальцев. Ее губы, целованные с необузданной похотью и голодом, независимо от того, как недавно они предавались этому чувству. Ее бедра покачивающиеся в такт его нежным толчкам, пока его язык и прикосновения восхваляют ее грудь.       До сегодняшнего дня она так хорошо справлялась, не думая об этом. Не позволяя своему телу вспоминать.       Так много воспоминаний на выбор, но все же всплывает глупое, извращенное. Его голос кристально чист, как будто он сидит в этой комнате для новобрачных рядом с ней.              — У кого член больше? У меня или у Уизли?              Он всегда говорил что-то шокирующее, и она отвечала ему невозмутимо и честно.              — У него длиннее, а у тебя толще.              — Ну, я выиграл, — но затем его фирменная ухмылка дрогнула, а челюсть дернулась. — Насколько длиннее?              Он всегда был забавным, как правило, за счет других; в этом они с Роном были немного похожи. На самом деле, во многом. Светловолосые, красивые, высокие, чистокровные, игроки в квиддич — используют злобу, чтобы скрыть сомнения в себе, которых больше, чем звезд. Они могли бы стать друзьями в другой вселенной, если бы не соперничество факультетов, история и фамилии. Фамилии, которые они оба носят слишком гордо.       Иногда он терял бдительность. Серые глаза наполнялись эмоциями, и однажды он чуть не расплакался, когда они говорили о войне. Но проглотил слезы, как слишком густой сироп от кашля, и Гермионе оставалось только гадать, куда подевался тот чувствительный мальчик, о котором говорила Миртл.       Все эти, казалось бы, незначительные разговоры — предсвадебное слайд-шоу, о котором она никогда не просила.              — Эй… ты весь день была молчаливой, — возвращает Гермиону к реальности Одри. — Все в порядке?              Жена Перси обладает интуицией, и Гермиона восхищается этим качеством в любой другой обстановке. Ее темные волосы уложены в сложную прическу, макияж выглядит безупречно. Единственный человек, которому все еще делают прическу, — это Гермиона, сидящая в трансформированном кресле стилиста, а за ее спиной молча работает светловолосая ведьма.       Джинни и Анджелина увлеченно беседуют, сидя на диване. Флер что-то обсуждает с Мелиссой, организатором свадьбы. Что-то связанное с песнями, расписанием, рассадкой гостей или чертовым кейтерингом, который стоит больше, чем годовая зарплата Гермионы в министерстве.       Она представила, как, должно быть, выглядит комната друзей жениха. Огневиски на три пальца больше, чем нужно, и помещение наполнено до краев радостными возгласами и смехом. Рон и Гарри, все его братья, Дин, Невилл и Симус.       Их семьи ужасно не похожи друг на друга. Сторона жениха и сторона невесты; классическая свадебная атмосфера здесь невозможна. Ее семья состоит из трех человек, плюс ее бездетная тетя и несколько знакомых семьи. Все ее друзья — его друзья.       Она мечтает о большой семье. Она сожалеет, что у нее нет родных или двоюродных братьев или сестер, хотя и понимает, что это совершенно не в ее власти.       Гермиона наблюдает, как парикмахер Клаудия накладывает последние штрихи на ее локоны. Мягкие, потому что ее естественный завиток слишком дикий и непредсказуемый. Немного похож на нее.              — Я в порядке, — говорит Гермиона Одри. — Просто нервничаю.              Это не ложь. Весь день у нее скручивало желудок, она боролась с приступами непреодолимой тошноты.       Забавно, но, похоже, не только она.       Внезапно Джинни перегибается через подлокотник дивана и хватает стоящую рядом корзину для бумаг, после чего ее громко рвет в нее.              — Боже! — Гермиона отталкивает Клаудию, которая пытается наложить заклинание на ее кудри. — Ты в порядке?              — Ммм, отлично, — говорит Джинни, прикрывая рот рукой. Она жестом просит Флер достать что-то из ее сумочки. — В моей сумке, в переднем кармане.              Флер протягивает ей флакон с синей жидкостью, зельем от тошноты, которое Джинни выпивает так, словно от этого зависит ее жизнь.              — Я… Прости… — Джинни вытирает пот со лба, прогоняя тошноту. — Должно быть, из-за жары.              В комнате настолько прохладно, как только может быть. Одри, Анджелина и Флер реагируют не так, как Гермиона; никто из них не удивлен. Три пары глаз избегают смотреть на нее, обмениваясь взглядами. Между женщинами воцаряется напряженное молчание, как будто Гермиона — отверженная в тайне, которую они все знают.       На самом деле не требуется орда авроров, чтобы разгадать эту загадку.              — Ты беременна? — спрашивает Гермиона, глядя на плоский живот Джинни, прикрытый свободным платьем подружки невесты.              Джинни нерешительно кивает.              — Еще очень маленький срок, мы мало кому об этом сказали.              Конечно, Гермиону следовало бы включить в их список «мало кого». В голове у нее мелькнул вопрос, знает ли Рон, но она решает, что не хочет этого выяснять, потому что правда может ранить еще сильнее.              — Почему ты просто не сказала об этом? — спрашивает Гермиона, борясь с чувством, что ее обделили вниманием.              — Сегодня день твоей свадьбы, — мягко говорит Джинни. — Я не хотела лишать тебя внимания… И у тебя был… стресс. Очевидно, на то были веские причины… Тебе не нужно было ничего добавлять к этому.              Она действительно была такой хрупкой? Такой хрупкой, что они все думали, что она нуждается в защите от радостных новостей? Не то чтобы ее тарелка была переполнена…       Так ли это?              — Я и не знала, что вы двое пытались.              Это глупое замечание, но Гермиона больше ничего не может придумать.              — Мы только начали над этим работать, — говорит Джинни. — Я не думала, что все случится так быстро, но вот оно.              — Ой.              Гермиона кивает.       Анджелина чувствует странную перемену и пытается привлечь внимание Гермионы.              — Вы с Роном хотите завести детей в ближайшее время?              — Нет. Сначала я хочу определиться со своей карьерой.              Гермиона не хотела ее обидеть, но это прозвучало резче, чем предполагалось.       Она рада за Гарри и Джинни, не завидует и не разочарована, но это просто еще одно яркое напоминание о том, что их с Роном ждет в будущем.       Как и улыбка Джинни, и ее следующее заявление.              — Что ж, когда у тебя появятся дети, я буду очень рада, у наших детей будет еще больше двоюродных братьев и сестер. Одна огромная семья Уизли.              — Да… — Гермиона улыбается в ответ, говоря то, что от нее требовалось. — Поздравляю. Я правда рада за вас двоих.              Мелисса свысока смотрит на Джинни, держа в руках планшет с таблицей рассадки гостей.              — Лучше бы этого зелья от тошноты хватило на всю церемонию, — с сомнением говорит Мелисса. — Я переживаю за шелковую тафту.              Учитывая, сколько они ей платят, ведьма должна быть готова убрать что угодно и где угодно, включая тревоги Гермионы и морщинки на ее лбу от беспокойства.       Но некоторые вещи не исчезают от взмаха волшебной палочки и произнесения заклинания.              — Я уже в порядке, — настаивает Джинни. — Правда.              Гермиона не может этого сказать о себе.              — Мисс Грейнджер, пожалуйста. — Клаудия указывает на кресло стилиста. — Ваши локоны начинают завиваться.