Фонд будущего

«Бункер» в эту ночь был не убежищем, а полем боя. Гром басов бил в натянутую, как струна, спину Кирилла, пытаясь вышибить из памяти запах мазута, серый цвет цехов и леденящий голос отца. Он пил текилу большими, жгучими глотками, стоя у края барной стойки, не замечая восторженных взглядов на компанию, в частности на него, девушек в коротких платьях. Его взгляд, остекленевший и направленный внутрь себя, выхватывал лишь смазанные силуэты знакомых лиц. Его компания, как всегда, была центром притяжения. Золотая молодёжь, сливки того самого мира, который не умел стесняться. Артём с размахом жестикулировал, рассказывая о планах на новую подпольную гонку. Его энергия была взрывной и неконтролируемой. Данила поправлял манжет дорогих часов, равнодушным взглядом оценивая окружающий гламурный сброд. Он был ходячим каталогом люксовых брендов, и его молчаливое одобрение значило больше, чем восторженные крики других. Максим стоял чуть в стороне. Он мало говорил, много курил, и его телефон вибрировал каждые две минуты — связи с клубной тусовкой и криминальными кругами делали его фигурой одновременно уважаемой и немного пугающей. Алиса была безупречна, как фарфоровая статуэтка. Она обсуждала с кем‑то по телефону детали будущей фотосессии, её голос был мелодичным и холодным. Она создавала образы, в которых они все жили. И, наконец, Лиза. Дочь министра, чьё присутствие в любой точке города могло вызвать звонок в правоохранительные органы. Её смех был самым громким, её выходки — самыми дерзкими. Она устраивала скандалы, ломала стулья, целовала незнакомцев — всё ради драгоценных кадров внимания. Но при этом у неё была удивительная, животная смекалка и умение выпутываться из любых передряг, используя связи отца и собственную безбашенную убедительность. Сейчас она, не отрываясь, смотрела на Кирилла. В её взгляде не было простого интереса — там горел голод. Она изучала каждый его жест, каждый поворот головы, как будто пыталась разгадать шифр. Ей нравилось в нём всё: его молчаливая отстранённость, которая сводила её с ума, его скука, которая была вызовом, его красота, холодная и недоступная. Она ловила его взгляд, подходила близко, касалась его руки под предлогом посмотреть часы, дышала на него ароматом дорогих духов, но он словно не замечал её. Для Лизы, привыкшей, что весь мир вертится вокруг её капризов, это было невыносимо и потому вдвойне притягательно. Именно Лиза, сидя на барном стуле рядом и подливая ему текилы, кокетливо наклонилась и спросила на ухо, перекрывая музыку: — Кирилл, ты сегодня какой‑то нездешний. Девчонки на тебя пялятся, а тебе неожиданно хоть бы хны. Что, на личном фронте подвижки? Наконец‑то нашёл ту, что заставит забыть про всех нас? Вопрос повис в воздухе. К нему присоединились взгляды остальных. Для них, для этой тусовки, личная жизнь была таким же трофеем, как новая машина или кольцо. Отсутствие девушки — странностью, изъяном. Кирилл медленно перевёл на Лизу свой пустой взгляд. Под слоем льда в его зрачках клокотала тихая паника. Он боялся, что его друзья, эти изощрённые, циничные охотники за чужими слабостями, прочтут в этом молчании его сокровенную, позорную, по их меркам, тайну. Тайну, которая делала его уязвимым в этом мире всеобщего, демонстративного потребления — всего, включая друг друга. В какой‑то момент, точно так же незаметно, как меняется химический состав крови, в нём что‑то щёлкнуло и перевернулось. Исчезло. Его перестали возбуждать девушки. Точнее, нет — это было слишком громкое заявление. Он всё ещё мог оценить красоту, изящный изгиб шеи, блеск в глазах. Но это было холодное, эстетическое созерцание, как перед картиной в музее. Искра, тот самый животный, простой импульс, который двигал Артёмом, Данилой, даже Максимом, почти всегда гасла, стоило девушке сделать шаг навстречу. Желание растворялось, как сахар в воде, оставляя после себя лишь усталое раздражение и всё ту же, вечно преследующую его скуку. Всё меньше девушек могло пробудить в нём хоть что‑то, кроме этого похожего на спазм внутреннего отторжения. В их компании царила запутанная, циничная геометрия близости. Все друзья спали между собой — это было нормой, игрой, способом скоротать время и подтвердить свою неотразимость. Артём с Алисой после особенно удачной вечеринки. Данила с Лизой — один раз, из чистого любопытства, и оба потом со смехом сравнивали детали, как сравнивают вкус двух вин. Максим был тем ещё бабником и не делал из этого секрета, наоборот, рассказывал каждую близость в деталях. Но Кирилл никогда. Никогда не трогал ни Алису, ни Лизу, даже когда те, поддавшись общему настроению или выпивке, намекали, а то и открыто предлагали. Когда его друзья‑парни в пьяном угаре могли схватить друг друга в дружеской, грубоватой борьбе, похлопать по плечу, обняться — Кирилл отстранялся. Его касания были всегда расчётливыми, чёткими, лишёнными той самой случайной, животной теплоты. Он умело списывал это на свой образ — уставшего от всего циника, которому простые плотские утехи уже пресытились. «Надоело, — говорил он, отмахиваясь. — Одна и та же пластинка». Его считали зазнайкой, человеком со слишком извращённым вкусом, искателем какого‑то особенного, неземного кайфа. И он позволял им так думать. Это была его броня. Но сейчас, под пристальным, влажным взглядом Лизы, полным надежды и наигранного соблазна, броня дала трещину. Он видел, как её взгляд скользнул от его лица к его губам, как она чуть приподняла подбородок, предлагая себя, как самый дорогой, желанный товар в этой вселенной. И внутри него ничего не дрогнуло. Только холод. И страх, что эта холодность, эта абсолютная, нечеловеческая отстранённость наконец будет расшифрована. Что кто‑то поймёт. Поймёт, что его равнодушие к женщинам — не поза, не пресыщение, а признак чего‑то иного. Чего‑то, что в их мире всеобщего бартера телом и статусом считалось бы слабостью, изъяном, позорным клеймом. — Нет, — сказал он, и в этом слове прозвучала не просто констатация отсутствия девушки, а окончательный, железный щёлк замка на двери в свою самую охраняемую внутреннюю крепость. — Никого нет. И не будет. Он видел, как гаснет свет в глазах Лизы, сменяясь обидой и злостью. И в этот момент ему почти захотелось, чтобы она поняла. Поняла всё. Чтобы этот фасад наконец рухнул, и не нужно было больше играть. Но страх был сильнее. Страх оказаться не богом этого подземного ада, а его изгоем. — Ну ты даёшь! Может, тебе к доктору? — попыталась она отшутиться, но в голосе задрожала злость. В этот момент взгляд Кирилла, блуждавший по залу, наткнулся на мужчину. Тот стоял у колонны в компании своих знакомых, не танцевал, не пил. Просто наблюдал. Ему было лет тридцать, не больше. Он был одет неброско, но дорого — кашемировое пальто было накинуто на плечи поверх тёмного свитера. Но дело было не в одежде. Дело было во взгляде. Спокойном, глубоком, всепонимающем. В этом взгляде не было ни осуждения, ни восторга, ни скуки. Была какая‑то странная, тяжёлая ясность. После этого всё стало невыносимым. Смех друзей казался картонным, музыка — оглушающим морзянкой, а свет стробоскопов — вспышками судорожной агонии. Ему нужно было на воздух. Настоящий, холодный, московский воздух.

***

Через час небольшая, но шумная компания вывалилась на Тверскую. Было около трёх ночи. Улица, освободившаяся от дневного потока, дышала морозцем и тишиной. Они шли к Красной площади — бессмысленно, просто потому что это был самый очевидный вектор в сердце города. Артём что‑то горланил, Данила звонил водителю, Алиса поправляла макияж, Максим молча курил, общаясь с кем‑то по SMS, а Лиза пыталась идти в ногу с Кириллом, намеренно задевая его плечом. Кирилл нёс в руках почти допитую бутылку дорогого виски. Он смотрел на огни Кремля, на тёмные зубцы стен, на сияющий Мавзолей. Символы вечной, непоколебимой власти. Они напоминали ему отца. И весь этот город, со своими клубами, особняками, цехами и министрами, вдруг показался одной огромной, бессмысленной машиной, в которой он был лишь винтиком, пусть и позолоченным. Он остановился. Друзья прошли вперёд на пару шагов и обернулись. — Кирилл, че встал? Он взглянул на их ожидающие, немного пьяные лица. На Лизу, в чьих глазах всё ещё теплилась надежда. На бутылку в своей руке. На красные звёзды на башнях. И тогда в нём что‑то надломилось, перегрелось и вырвалось наружу. Он резко поднял бутылку, сделал последний, обжигающий глоток и крикнул во всю силу лёгких, его голос сорвался и раскатился эхом по спящей улице: — К чёрту всё! — выкрикнул Кирилл, и эхо его голоса ещё дрожало в морозном воздухе, когда он размахнулся и швырнул пустую бутылку в мусорку. Звон разбитого стекла на секунду оглушил всех. В наступившей тишине Кирилл стоял, тяжело дыша; белые клубы пара вырывались из его рта. Лиза смотрела на него с открытым ртом — в её глазах не было испуга, лишь дикий восторг. Наконец‑то он проявил эмоцию. Настоящую. Артём засмеялся — сбивчиво, нервно. Остальные просто замерли. Кирилл не смотрел на них. Он смотрел на осколки в мусорном баке, на своё отражение в тёмном стекле витрины. Крик не принёс облегчения. Он лишь оголил нерв, показал всем — включая его самого — какую ярость и отчаяние скрывает его равнодушие. И что теперь, после этого скандального, публичного надрыва, всё станет только сложнее. Но иначе он не мог. Иначе его просто разорвало бы изнутри. — Кирюш, эмоции красивы, но не кричи на весь город в полтретьего ночи, — произнесла Лиза, и голос её дрогнул: внутри у неё всё сжималось от жадного желания. Он был прекрасен в своём гневе так же, как был и в холодном равнодушии. Девушка привыкла получать всё по малейшему взмаху надушенной дорогими духами руки… или по лёгкому шёпоту на ухо, если уж человек был совсем непонятливым. Резкий взгляд тёмно‑серых глаз, с уже притаённой яростью на самом дне (которую, тем не менее, выдавали крепко сжатые зубы и глубокие вдохи‑выдохи), бросился на Лизу, практически слышимо прочерчивая на ней рваную полосу с ног до головы. — Домой приеду, тогда и успокоюсь. — А меня с собой возьмёшь? — Нет. — Ну пожалуйста? — Для чего? Лиза решила пойти другим путём. Она затолкала свою вульгарность и желание близости подальше, чтобы мягко‑грустно улыбнуться: — Кирюш, за мной не приехал никто, а добираться самой не хочется… А ты ближе, у тебя особняк большой… Ну и я хотела бы продолжить веселиться, но уже без долбящей в позвоночник музыки. — Могла бы вызвать такси. Тебе и твоему папочке это вполне по карману. — Ну не хочется, понимаешь? Да и ножки устали, а в такое время этих таксистов ждать… дойти будет быстрее. Ну Кирилл, ну один разочек… — Один грёбаный раз. — Обожаю тебя! Выдохнув остаток видимого раздражения лёгким хрипящим звуком, Кирилл достал из кармана черно‑золотой телефон, лениво поблескивающий мелкими бриллиантами, обрамляющими заднюю поверхность по краю. Не глядя, он нажал на кнопку быстрого набора номера водителя и бросил в трубку: — Жду на углу, со мной будет ещё человек.

***

Машина подъехала буквально через минуту, но за это время Кирилл с Лизой уже успели попрощаться с оставшейся компанией. Первый лишь лениво махнул рукой через плечо, придирчиво осматривая свой телефон, а вторая кокетливо чмокнула в щёку каждого и что‑то прощебетала — Кирилл уже не следил: выискивал глазами машину, которая как раз направлялась в их сторону. — Приехала. Заканчивай прощания, а то с ними останешься. — А я как раз закончила. Кирюш, не будь таким ску‑учным, друзья твои всё‑таки. Да и я в твоей компании тоже. — Завтра напомнишь об этом, когда горничные поймут, что нужно убирать ещё одну комнату. Садись. Водитель, уже открывший для гостьи дверь приземистого «Майбаха», смотрел равнодушным взглядом на раздражённого Кирилла и чуть более заинтересованным — на вдохновлённую шансом переночевать у парня Лизу. Последняя даже не взглянула на мужчину и, быстро, но тем не менее очень грациозно, присела на заднее сиденье чёрной как смоль машины. Кирилл пропустил водителя вперёд и сел с другой стороны, закрыв за собой любезно открытую ему дверь. Лиза моментально подсела поближе и прильнула к руке парня в наигранном усталом жесте. А тот лишь бросил краткий уставший взгляд, потом опёрся на увешанную кольцами руку и уставился в окно на уже почти заснувшую Москву. Путь был недолгим, но Лиза успела задремать на плече Кирилла, мягко обхватив небольшими ручками его предплечье и запястье. Парень почти всю поездку был в раздражённом состоянии от этого факта, но ближе к концу подуспокоился. Разбудив Лизу (та сделала вид, что не спала, хотя и начала похлопывать глазками, пытаясь понять своё местонахождение), Кирилл потянулся к маленькому холодильнику и достал оттуда баночку 7UP — чуть более дорогую альтернативу известного Sprite, но уже гораздо более родную в этой машине. Костюм портить не хотелось, так что Кирилл аккуратно выпустил газ, а уже потом окончательно щёлкнул алюминиевой открывашкой на бутылке, отпивая большой глоток, чтобы немного разбудить мозг. Лиза потянулась к банке, парень сделал ещё глоток и отдал напиток, в моменте поправляя подсползающую с декольте девушки блузку. Ему уже было всё равно. Вспышка откровенного отвращения ко всему выдавила силы, алкоголь немного туманил взгляд, а фоновое раздражение от назойливой Лизочки уже почти не действовало на мозг. Он открыл перегородку между ними и водителем, не забыв легко стукнуть по ней костяшками пальцев, и отдал короткий приказ: — Семён, у входа в подъезд останови. Я воздухом подышу. Высадишь нас — свободен. — Понял, Кирилл. — Машина мягко затормозила почти на дорожке, и Семён вежливо попрощался: — Хорошей ночи, Кирилл. И вашей… подружке? Тоже хорошей ночи. — Не подружка. Просто друг. Она один раз переночует здесь. — Понял. Хорошего вечера. Кирилл повёл Лизу за собой по прохладе московской ночи, а водитель, добро посмеиваясь, набрал короткое сообщение отцу молодого богача: «Привёл к себе какую‑то девушку. Давно такого не было».

***

Кирилл позволил себе развалиться на диване, закинув ногу на ногу, с гранёным стаканом коньяка, зажатым между полурасслабленных пальцев. Из‑под опущенных век он наблюдал за тем, как Лиза покачивает в руке бокал красного вина и что‑то щебечет. Она довольно скоро замолчала, заметив полное отсутствие внимания к себе, и отставила бокал на стеклянный столик. На руках подкралась по дивану к парню: — Кирюш… — Слушаю. — Ну пожалуйста… ну один разочек. — Мне надоело. — Ну пожалуйста, ну ты же точно тоже хочешь этого… Внутри у Кирилла что‑то практически панически сжалось, даже зрачки сузились на секунду. Но он взял себя в руки, стараясь не показывать страх раскрытия себя, и сквозь зубы ответил: — Может быть. Делай что хочешь, мне уже становится всё равно. Моментально хищная улыбочка разлилась по лицу Лизы. Она подкралась ещё ближе по дивану и прильнула губами к острой скуле парня, сползла чуть ниже и начала расстёгивать рубашку. В глазах Кирилла скользила вселенская скука и затаённое отвращение к тому, что на нём какая‑то девушка, которая явно хочет секса. Лиза тем временем подлезла пальцами под кромку уже расстёгнутых джинсов и потянула немного вниз, надеясь увидеть бугорок на боксерах. Его не было. Девушка сначала непонимающе посмотрела в лицо парню, а потом провела пальцем по боксерам — по лобку и ниже, надеясь вызвать реакцию. Кирилла аж передёрнуло — не от возбуждения, а от отвращения. Да и в целом никакой будоражащей реакции внутри не было, только раздражение. И злость. На себя, на Лизу, на этот дурацкий мир, в котором он был таким неправильным, но всё‑таки принадлежащим к серым зданиям и московской сырости. — Кирюш… — В глазах Лизы мелькнуло что‑то похожее на сочувствие и грусть от неполученного. — Ты этот… гомосек, что ли? Если что, ничего страшного. Я не буду никому рассказывать. По крепко сжатым губам всё стало понятно. Девушка просто прислонилась к плечу Кирилла и мягко, поддерживающе обняла. Он отстранился, но ничего не сказал, а лишь подтянул и застегнул штаны. Потом встал: — Я пойду покурю. А ты как хочешь. Газировка сама знаешь где, вино около холодильника на кухне. Я буду на балконе. С открытием двери холодный воздух ударил в раскрытую грудь, но Кирилл не обратил внимания. Коротким, отточенным жестом он достал тонкую «Мальборо» из коробочки и щёлкнул богатой зажигалкой с драконом — когда‑то подаренной отцом. Новый день уже разгорался красноватым заревом на горизонте. Новый день, который нужно пережить в мире, от которого жизненно необходимо скрывать себя.