Никому не говори

Мертвецы повсюду. Голиаф знал: в одном только Нью-Йорке убивают тысячи две человек за год. В данный момент ещё четыре трупа ждут где-то в городе, пока кто-нибудь на них наткнётся. Вот только их убил не Голиаф. А этого — именно он. Он слизнул кровь с когтей, не думая ещё о том, как спрятать тело; само движение, очищение, было привычным, было с ним тысячу лет назад, в Шотландии средневековья. Острый вкус крови на языке встряхнул разум: на миг улицы перед ним поплыли — земляная грязная дорога, каменные, в пятнах, стены, — а затем всё вернулось на своё место: сероватый снегопад промышленного города, вонь мочи в переулке, разодранный труп разбойника на земле. И, что хуже, гомон толпы всего в паре кварталов отсюда, веселье людей, собравшихся праздновать наступление 1996 года. Голиаф застыл, навострив уши. Множество шагов вдали, обрывки песни на ветру... далеко ли? и главное, не приближаются ли? — не увидят ли? — ... — Я бы на твоём месте не волновался, — раздался голос над головой. Знакомый голос. Рёв выхлопа и клубы дыма подняли в воздух мелкий мусор в переулке. Прикрыв лицо, Голиаф сделал шаг назад. Отсвет огня играл на красных доспехах. — Занатос, — прорычал он. — Ты за мной следил. — Как всегда, — весело ответил Занатос. Шлем он держал под мышкой; дым рассеялся, и он толкнул труп носком стального сапога. — Я всё видел. Он и его друзья на тебя напали; ты защищался; ты был достаточно сдержан и дал остальным уйти, когда они прекратили атаку. Классическая самооборона. — Его острый взгляд прикипел к лицу Голиафа. — Чем ты так обеспокоен? — На твои игры у меня нет времени, — Голиаф сдвинулся чуть дальше в переулок, так, чтобы силуэт Занатоса прикрывал его от посторонних глаз. Если кто пройдёт мимо, то увидит прежде всего Занатоса, будет сбит с толку его дивным кибернетическим доспехом и не заметит прямо за ним существо из мифов. — Не веришь? — Занатос явно дразнился. — И не говори — догадываюсь. Голиаф опустился на колени, чтобы проверить у тела пульс. Бессмысленно. Разбойник мёртв. — Ты опасаешься, что эта линия защиты для гаргула не пройдёт, — сказал Занатос. — Верно; предстоит тяжкая битва с правовой системой. Сначала надо будет раскрыть миру факт существования гаргулий, а затем доказать, что вы достаточно разумны, чтобы предстать перед судом, — но когда мы одолеем эту гору, есть замечательная речь Шейлока, я знаю её наизусть, она очень тебе поможет. Голиаф сжал когти на запястье мертвеца и оттащил его подальше в переулок. Разорванная грудь убитого распахнулась шире, бёдра съехали в сторону, потянулись жилы. — Конечно, прежде чем тебя доставят в зал суда, делом займётся полиция, — легкомысленно продолжал Занатос, следуя за Голиафом. — Следователи немного поломают головы и, вероятно, спишут всё на нападение зверя... — Он отметил следы когтей на груди мертвеца носком сапога. — Однако рано или поздно кто-нибудь помянет это дело в комнате отдыха в полицейском участке, а кое-кто другой услышит. В глазах Голиафа вспыхнуло пламя. — Но к тому времени, — закончил Занатос, — ты уже благородно сдашься полиции. Детектив Маза узнает, что ты убил человека, но это не будет иметь значения. Так? Голиаф опустил наземь вялую руку трупа. Поднял взгляд; ветерок играл волосами Занатоса, и снежинки таяли в них, белые искорки в тёмных прядях. — Занатос, чего ты хочешь? Занатос приподнял бровь. — Ты же не просто так следил за мной, — сказал Голиаф. — Теперь у тебя есть материал для шантажа, которого ты долго ждал. Так чего ты хочешь? — Я следил за тобой не просто так, — ответил Занатос. — А потому, что люблю смотреть. И сегодня ты мне преподнёс подарок. — Он величавым жестом указал на мертвеца. — Типа поздний на Рождество или же ранний новогодний поцелуй. Рычи не рычи, Голиаф, а я тебя не боюсь. И какой шантаж? — Его взгляд лучился невинностью. — Кому я могу разболтать? Детектив Маза наверняка поймёт. На распахнутые глаза мертвеца падал снег. Тело уже остывало; растаяли только первые несколько хлопьев. Голиаф смотрел на них, не отрываясь. Занатос придвинулся к нему и медленно присел, как хищник у добычи. — Ты десятилетиями охранял средневековый замок, Голиаф, — тихо сказал он. — Она ведь знает, что это значит. Она же не думает, что ты варил захватчикам кофе и приглашал их на семинар по разрешению конфликтов. — Нет, — Голиаф слышал собственный голос. — Но это было тогда. — А это — сейчас! — Занатос весело развёл руками. Перчатки зажужжали, и он согнул палец, чтобы обезвредить оружие, о котором, видно, позабыл. — О, не обращай внимания, целилось не в тебя. — А в кого ты целился? — заверение не особенно успокоило Голиафа. — Ни в кого конкретно. — Занатос некоторое время разглядывал мертвеца, спокойно, без напряжения. На Голиафа накатило отвращение пополам с невольным уважением. Для жителей Нью-Йорка Занатос невозмутим, как психопат; в средневековой Шотландии бы сказали «он замечательно хладнокровен в бою». Рука Занатоса потянулась к лицу мертвеца, и Голиаф было подумал, что тот собирается закрыть ему глаза, избавить от снежинок. Вместо этого Занатос отдёрнул нижнюю губу трупа и осмотрел его дёсны. — Он всё равно бы скоро умер. — Такой бодрый голос. — Посмотри на зубы. Голиаф взял его за запястье и отвёл руку в сторону. Занатос вывернулся из захвата, игриво схватил Голиафа за пальцы. Голиаф в ярости вырвался. Ничуть не обидевшись, Занатос положил руки себе на колени в броне. — Значит, наша версия событий, — сказал он. — Ты патрулируешь улицы, как того хочет детектив Маза. Видишь группу головорезов, нападающих на невинную женщину... — Они не нападали, — безразлично ответил Голиаф. Он смотрел на труп, и в его груди клокотало рычание. — Они вломились в дом. И всё. — Отлично. В девятьсот девяносто четвёртом году это наверняка тянуло на вышку. Но детективу Мазе лучше сказать, что они напали — это, знаешь, добавит рассказу перца. Голиаф не спорил — и не соглашался. Занатос продолжал: — Ты доблестно бросился вниз со своего поста, чтобы остановить их. Бандиты набросились на тебя; у них были пистолеты. Могу достать оружие и подложить ему, если хочешь. Этот... — Он указал на мертвеца небрежным жестом, как на уродливую лампу в магазине Тиффаниз. — ...направил пистолет на женщину. Допустим, его рука вытянута — пистолет был для тебя вне досягаемости. Но ты сумел взмахом когтей перерезать ему большую грудную мышцу и вывести руку из строя. — Занатос ткнул пальцем в рваную мышцу под ключицей мертвеца. — Кстати, мышца вот эта, вдруг кто-нибудь спросит. А если какой полицейский умник отметит, что он не просто обездвижен, а почти разорван пополам — ну, ты, скажем, поддался азарту момента. — Он пожал плечами. — Ты, может, сам не знаешь, как силён. Голиаф скривился. — С другой стороны, это не лучшая идея, если ты намерен заманить дознавателя в постель, — допустил Занатос. Голиаф не стал возражать. Перед ним было два варианта: убить и Занатоса, положив конец его утомительным интригам, или попросить о помощи. Первый вариант так и манил с того дня, когда Занатос внезапно повёл себя как враг клана; теперь, когда в воздухе витал запах смерти, а на языке горел вкус крови, мысль прикончить его особенно привлекала. Голиаф знал, что не сделает этого никогда. Он изучал Занатоса: человек, под бронёй мягкий, хрупкий, тёплый. Белый пар дыхания висел в морозном воздухе между ними. — Что ты предлагаешь? Глаза Занатоса сверкнули. — Ну, если бы это был я — и если бы по какой-то причине я полагал, будто Фокс не одобряет убийств — я избавился бы от тела. Сделал так, чтоб со мной его не связали. Мертвец был больше шести футов ростом, выше Занатоса и тяжелее килограмм на пятнадцать-двадцать. Складки жира свисали с брюха, растянутые комья плоти. Неудобный для переноски труп. — Как? — спросил Голиаф. Занатос пожал плечами. — Как вы поступали с трупами в девятьсот девяносто четвёртом году? Не оставляли же врагов гнить в поле? Ему, похоже, нравилась эта мысль. Голиаф покачал головой. — Тогда не надо было скрывать тела. Их... от нас ожидали. Это был мой долг. — Будто я не знаю. Я говорю об утилизации, Голиаф. Что ты делал с трупами? Велел крестьянам хоронить их? Кормил ими детёнышей? Голиафа затошнило. Он медленно поднялся, отрывая взгляд от мертвеца. — То, что мы делали тогда, — тяжело ответил он, — теперь не вариант. Ты здесь эксперт, Занатос. Говори, что делать. — «Эксперт» подразумевает опыт, и, если кто-нибудь вдруг нас слушает: я бы хотел уточнить, что у меня его нет. Опыта сокрытия тел нет. Голиаф устало смотрел на него, ожидая конца театра. Занатос встретил его взгляд и чуть смягчился, улыбнулся — без напряга, непринуждённо и со снежинками в волосах. — Но есть идея, — сказал он. — Для начала, брезент из мусорного контейнера — вон тот, с пятнами всякой дряни и кислого молока. Бери, заворачивай труп... А теперь... ты когда-нибудь видел зимнее море? — Я из Шотландии, — безразлично ответил Голиаф. — Ты видел зимнее загаженное море? — Занатос надел шлем и жестом велел Голиафу поднять тело. — Блеск лунного света на холодных пятнах нефти — мёд поэзии.

***

На высоте дул ветер. Вдали от берега огни города были размыты; туман скрывал их, но сияние касалось снега, делая каждую снежинку холоднее и искусственней. Занатос устремился вперёд и вниз, к палубе корабля на якоре, а затем взлетел в небо, во мглу. Он что-то взял с корабля, оно бряцало о его доспех в полёте, и звуковая нить вела Голиафа в пути. Доспех сверкнул отблеском впереди, сквозь туман. Голиаф завершил полёт виражом вокруг Занатоса — тот замер над чёрной водой. Внизу бесшумно колыхались волны; ветер трепал кожу крыльев и норовил вознести Голиафа выше; остывший в брезенте труп тянул его вниз. Занатос сманеврировал ракетой ближе к Голиафу и обвил брезентовый свёрток цепью, взятой с корабля. Туго её затянул. — Сначала вокруг лодыжек, — голос шёл через динамик шлема, нелюдской, машинный. — Затем вокруг шеи и верхней части торса. Верхняя половина всплыть не должна. Голиаф перехватил тело поудобней. Перчатки Занатоса скользнули по его груди, когда тот приподнял голову трупа и закрутил вокруг шеи цепь железной петлёй. — Нижняя половина может и всплыть, если хочет, — в словах звучала улыбка. — Следов когтей на ней нет. Всё, что она расскажет, — от чего он сыграл бы в ящик быстрее: от сифилиса или гепатита. Ветер опять подхватил Голиафа под крылья и толкнул в сторону. Занатос без труда следовал за ним, рёв его ракет тонул в дальнем звуке прибоя. Он приблизился, подвёл руки под изуродованный торс и колени трупа. На миг Голиаф увидел черты лица подо сжатым цепью брезентом. Ком носа, пещера раскрытого рта. Занатос взял тело у него из рук и бросил вниз. Оно бесшумно ушло в воду; всплеск было видно, но почти не слышно. Ветер унёс всё прочь. Занатос одобрил это большим пальцем и повернул назад к берегу, а Голиаф глядел в чёрную глубину. Увидеть бы, как тонет тело. Но даже для ночного зрения гаргула вода была слишком темна; глупо сейчас желать больше света. Он полетел вслед Занатосу обратно в город, к снегоуборочным машинам, праздничным огням, музыке и горячему духу плотной толпы — люди ждали полуночи. Занатос опустился на черепичную крышу, покрытую слоями снега и конфетти. Сел на карниз, свесив ногу, снял шлем. Огни праздника озаряли его лицо тёплым светом. Голиаф не рискнул подойти, показаться людям внизу. Остался позади, невидимый в тени. — Думай что хочешь про двадцатый век, — сказал Занатос, — но веселиться мы умеем. В твоём замке вряд ли устраивали такой движ. — Нет, — тихо ответил Голиаф. Он приблизился, оставаясь в тени. — Но праздники у нас были. Особенно когда мы побеждали в битве. Занатос восхищённо щёлкнул языком. Прищурился, глядя в толпу. — Сначала вы зарывали тела врагов? — Он оглянулся на Голиафа через плечо, улыбаясь. — Уверен, вы заставляли крестьян хоронить их. Есть вы их не ели. — Только в крайнем случае, — серьёзно ответствовал Голиаф. Занатос запрокинул голову, смеясь. Сесть рядом с ним на карниз Голиаф не рискнул, хотя колени и подкашивались, словно приглашая отдохнуть. Ночь казалась теперь теплее — близость толпы, гул электричества и пары алкоголя в воздухе. На сцене играла группа — парни, выглядящие, как дети. Голиаф уже достаточно разобрался в мире будущего и знал: здесь, в Нью-Йорке, эти ребята герои, и каждый в толпе внизу знает их имена. Элиза знает. И Занатос. Знает этих ребят, молодых мужчин, которые не умеют и никогда не научатся владеть мечом и никогда не потащат трупы врагов ко братской могиле во рву. Мужчин, которые видят кровь, когда порежутся бумагой, ликование всасывают сопливой ноздрёй, а боль чувствуют от мозолей на пальцах, когда слишком долго колотят по струнам гитары. Было время — для Голиафа вчера — когда он смотрел на празднество в свете костра, зная, что каждый мужчина, женщина и ребенок здесь видели смерть и знали, как собирать и чистить оружие павших и укрывать останки землёй. Те люди смотрели, как он убивает, и благодарили его; дети бежали за ним на крепостную стену, чтобы с восторгом наблюдать за битвой. «Мне нравится смотреть». Голиаф поёжился. Толпа внизу принялась отсчитывать время, и он повернулся, чтобы лететь домой. — С Новым годом, — небрежно, не оборачиваясь, сказал Занатос. — Тебя и близких твоих.