Malum Amoris

      Новый Орлеан обняла настоящая южная ночь, под покровом которой едва различаются высокие пальмы и чувствуется влажное дыхание субтропиков. Новоорлеанский колорит — джаз, джаз, конечно, джаз! Его можно заметить кругом: отсыревшие под дождями стены магазинов с полустершимися вывесками; киоски, покрытые граффити в виде нот, скрипичных ключей и строк из популярных песен. Клубы с игровыми автоматами на набережной: ковровые дорожки, пропитанные дешевым алкоголем, мелкие монеты, дребезжащие на жестяных стойках, мужчины, покуривающие в мертвенно-бледном свете экранов, завороженные звоном проваливающихся в щель монет. Смех девчонок, сидящих на террасе с бокалами шампанского, нарушал тишину. В воздухе тянуло марихуаной. «Как... грех» — скажет, щелкнув пальцами, бэкпекерша в ответ на вопрос, как ей атмосфера этого города. В узких улочках Французского квартала фонари бросают мягкий золотистый свет на влажную брусчатку, и тени старых балконов, увитых кованой решеткой и плющом, играют на стенах, подобно танцующим призракам. Откуда-то доносятся низкие, мелодичные аккорды джаза: труба, саксофон и бас, переплетающиеся с хриплым голосом певца, рассказывающего свои истории о любви, потерях и надежде. Музыка стекает по улицам, пробирается в открытые окна, наполняя дома и души жителей привычным трепетом. — Добрый вечер, дорогие слушатели, — голос радиоведущего звучал пугающе сладко, оттого и полюбился слушателям, — сегодня мы поговорим о странных исчезновениях и ужасных преступлениях в нашем городе, о которых вы, вероятно, уже слышали.       За пределами небольшой радиостудии Новый Орлеан жил своей ночной жизнью, но для Аластора это был лишь шумный фон для его вечерних историй: он рассказывал о людях, которые исчезли в темноте узких улочек без следа, о преступлениях, где мотивы оставались тайной, покрытой мраком, а подробности — пугающими и изощренными. Каждая из историй была рассказана им с ноткой театральности, что наводило ужаса на горожан и приезжих. — Кто-то скажет, что это просто байки, чтобы запугать туристов, — продолжал он, — но иногда правда страшнее любой фантазии, люди боятся смотреть ей в глаза. Но представьте, что любой шаг по этому городу может стать вашим последним.       Губы Аластора изогнулись в хищной улыбке — лишь на едва уловимое мгновение. Никто из слушателей даже не подозревал, что он сам знает больше, чем любой полицейский, больше, чем самые смелые слухи. То, о чем он вещал, далеко пустой вымысел — это истории, созданные его собственными руками. И пускай они были по локоть в крови, все в происходящем имело почти сакральное значение для ведущего. И после очередной томной паузы он плавно переключился на следующую тему: недавнее исчезновение мужчины. Аластор описывал детали с такой точностью, будто сам присутствовал при событии: каждый шаг, каждый звук, каждый запах — все было живо, будто эфир превращался в пространство, где слушатели могли почти осязать страх на собственной шкуре. Однако рассказы ведущего воспринимались аудиторией как его личные додумки, для развлечения, но кто знал, что за бархатным голосом скрывался настоящий монстр?       Вскоре передача подошла к концу, и Аластор легким движением руки выключил микрофон, глубоко вздохнул и, взглянув напоследок в зеркало, медленно направился к выходу из студии с привычной неестественно широкой улыбкой. Город, не подозревая о том, кто на самом деле создает эти ночные ужасы, продолжал дышать в такт джазу, растворяясь в тенях, пока Аластор неспешно шагал по тротуару, слабо освещенному уличными фонарями. Ночной воздух обволакивал его тонкую фигуру. Новый Орлеан никогда по-настоящему не спал — он лишь притворялся. Аластор шел с прямой спиной и улыбкой, будто только что закончил приятную беседу, а не рассказывал в эфире о чужих страхах и смертях. Его шаги были тихими, почти вежливыми — он не любил торопиться. Ночь принадлежала ему, и она никуда не денется. Он выглядел так, будто мог разорить, соблазнить или убить — и все это с одинаковым извращенным удовольствием. Девушки, видя его, сразу млели и смущенно улыбались, кусали пухлые губки, кокетливо накручивая пряди волос на тонкий пальчик. Но так ли это нравилось Аластору? Скорее, льстило — он упивался этим вниманием к своей персоне, пускай и был джентльменом до мозга костей. Он уже собирался свернуть за угол, когда в него буквально врезались. — Ай! — писклявый тонкий голосок разрезал приятный ночной воздух почти так же резко, как фальшивая нота в джазе. — Смотри, куда идешь, долговязый!       Аластор инстинктивно сделал шаг назад и тут же галантно подхватил даму под локоть, не позволяя ей потерять равновесие. Под светом вывески бара он сразу узнал ее — слишком характерная фигура, слишком громкий голос, слишком… Мимзи. Низкая, полная, в ярком платье, которое, казалось, вот-вот лопнет по швам, она упирала руки в бока и смотрела на него снизу вверх с выражением абсолютного возмущения. Ее короткие светлые локоны глупо подпрыгивали, когда она говорила, а каблук нетерпеливо и нарочито громко стучал по тротуару. — Ох, тысяча извинений, дорогая Мимзи, — мягко произнес мужчина, тут же отпуская ее, но склоняя голову в безупречно вежливом жесте. — Ночь порой так коварна, когда человек погружен в собственные мысли. — В мысли, значит? — она озлобленно фыркнула. Еще немного — и пар повалит из ушей от злости. — Да ты чуть меня не сшиб, как телеграфный столб!       Через секунду она прищурилась, внимательно разглядывая его лицо, а потом вдруг расплылась в ухмылке. — Погоди-ка… Да это же ты, Аластор, душка! — Мимзи весело хлопнула в ладоши. — Все продолжаешь пугать людей своими страшилками? — она рассмеялась.       Аластор сдержанно улыбнулся. — Я предпочитаю думать, что лишь делюсь интересными историями, — ответил он, пожимая плечами. — Но рад, что мои передачи находят отклик. — Отклик? — она засмеялась тонким, почти визгливым смехом. — Да после тебя моя подруга два дня спать не могла! Все думала, что за ней кто-то следит. — Надеюсь, я не нанес ей непоправимый вред, — с наигранно сочувственным тоном отмахнулся Аластор. — Страх — весьма неприятная эмоция.       Мимзи фыркнула, но в ее взгляде мелькнуло что-то вроде довольства. — Ну ладно, — сказала она, поправляя сумочку. — Если уж ты здесь, может, заглянешь внутрь? Там скучно, а ты выглядишь… занятно. — она кивнула на бар за своей спиной, откуда доносился смех и расстроенный пианино.       Аластор бросил быстрый взгляд на вывеску, затем снова на Мимзи и мягко покачал головой, поправляя съехавшие на переносицу очки. — Боюсь, сегодня меня ждут другие дела, — произнес он с учтивостью. — Но я искренне рад был вас видеть, мисс Мимзи. Как всегда — вы украшаете эту улицу.       Она замерла, явно не ожидая такого комплимента, затем смущенно хмыкнула, небрежно махнув рукой: — Льстец.       Мужчина вновь склонил голову, пропуская девушку вперед, и подождал, пока ее фигура скроется в баре, только после этого он продолжил путь — все так же спокойно, все так же безупречно вежливо. Однако в этом коротком диалоге каждый ее жест, каждый взмах руки, каждый глупый смешок отзывались в нем тихим, раздражающим скрежетом. Но он не позволил этому вырваться наружу. Никогда. Раздражение — эмоция для слабых. Он предпочитал контроль.       Запахи сменяли друг друга: дешевый табак, алкоголь, пряности из поздней кухни, сырость старых стен. Аластор вдыхал глубже, наслаждаясь этим пьянящим коктейлем жизни. Здесь, на этих улицах, все таким было настоящим — страх, желания, жадность, пороки. Идеальная среда для историй. И для их создания. Улица блестела после недавнего дождя, тусклые фонари отражались в лужах, дробясь на золотые осколки. Где-то за углом играл саксофон — лениво, словно музыкант уже устал жить, но все еще не мог остановиться. Джаз тянулся следом за Аластором, как знакомый призрак — словно старый друг, с коим вести диалог вовсе необязательно, и тишина не будет казаться неловкой. Но звуки стихали по мере того, как мужчина удалялся от города: все меньше людей встречалось ему на пути, все тише играла музыка, оставаясь где-то за его спиной — там, где Новый Орлеан продолжал кишить жизнью. Местами фонари, ставшие единственным его спутником, переставали гореть, лампочки внутри судорожно мигали на последнем издыхании. Улицы становились шире и тише, а каменные фасады уступили место редким домам с потухшими окнами, запах табака и алкоголя растворился, сменившись сыростью и теплой гнилью. Джаз остался где-то позади — теперь его место заняли насекомые, стрекот которых сливался в монотонный, гипнотический шум. Шаги радиоведущего были уверенными. Он шел, не оглядываясь. Эта дорога была ему знакома: он знал, где асфальт сменяется утоптанной землей, где тропа сужается, где нужно свернуть, чтобы не угодить в глубокую лужу, замаскированную под безобидную тень.       Воздух становился гуще; он цеплялся за кожу, за одежду, проникал глубоко в легкие, пропитанный запахом стоячей воды и тины. Луна в эту ночь висела низко, отражаясь в черной воде между кочками, и казалось, будто земля под ногами не твердая, а лишь притворяется таковой. Аластор чувствовал себя здесь уместно. Город требовал масок, вежливости, выбора правильных интонаций. Это место — нет. Шаги его стали медленнее, осторожнее. Где-то вдалеке всплеснула вода. С ветки вспорхнула птица. Наконец, среди переплетенных корней и сухих деревьев показалась лачуга. Низкая, перекошенная, будто вросшая в землю, с потемневшими от влаги досками и узким крыльцом, уходящим прямо в мутную воду. С первого взгляда она выглядела заброшенной. Аластор шагнул вперед, доски крыльца тихо скрипнули под его весом. Ключ звякнул в его руках, большой замок с щелчком открылся. Радиоведущий ввалился внутрь и закрыл за собой дверь, после прислонился к ней спиной. Воздух здесь был спертым, в нос ударял запах гниющего мяса. Сначала бьет кисло-сладкая нота, липкая, мерзко приторная, от которой мгновенно першит в горле, следом приходит резкая аммиачная вонь, как от старой общественной уборной или давно не мытого мяса, — она щиплет нос и вызывает слезы. Глубже ощущается теплый, влажный запах разложения: жирная, маслянистая духота, будто воздух стал густым и его трудно вдыхать. В нем есть металлический привкус, напоминающий ржавчину и кровь, смешанный с сернистой ноткой. Этот запах словно прилип к слизистой: даже за пределами этой старой лачуги, он оставался у Аластора во рту горьким послевкусием. За долгие годы работы он привык. Он медленно прошел внутрь, поджег одинокую лампадку и сразу увидел тело. Вернее, то, что от него осталось после вчерашнего вечера: пустая оболочка без внутренних органов. Однако несмотря на то, что работа была грязной, стол, где лежало тело, было чистым. Радиоведущий накрыл труп плотной тканью, но вовсе не из сострадания, а из практичности — он не любил, когда что-то отвлекает его внимание. Вдоль стены, прямо над этим столом, располагались деревянные полки, а на них — банки, свертки, аккуратно сложенные тряпки, предметы, назначение которых было понятно только ему. Все стояло строго на своих местах. В углу стоял стул. На спинке — аккуратно повешенный пиджак. Даже здесь, посреди болота и глухого леса, Аластор оставался собой: джентльменом, который не позволит одежде лежать где и как попало. Контраст между манерами и назначением этого места был комичным. — Из-за вас, — тихо произнес он, с отвращением прикасаясь к ткани, лежащей на теле. — у меня был испорчен вечер.       Воспоминание всплыло в голове само собой: всплеск смеха в баре, пара неловких движений, и холодные капли вина яркими пятнами растекались на белоснежной, идеально выглаженной рубашке. Аластор сжал челюсть, зубы угрожающе скрипнули. Он ощущал, как внутри снова поднимается то самое чувство — оскорбленное достоинство. Мир должен был быть выстроен иначе, аккуратнее, а люди — внимательнее. И если они не понимали этого сами, им приходилось объяснять, порой таким жестоким способом. Еще вчера это казалось справедливым, а сегодня — просто утомительным. С тяжелым вздохом Аластор провел ладонью по лицу и заставил себя сосредоточиться. Эта работа требовала завершения. Остатки от тела быстро оказались в плотном мешке, на ладонях — перчатки, а в руках — лопата. Дверь, скрипнув, открылась, в душное помещение ввалилась масса свежего лесного воздуха. Влажная земля мягко принимала шаги, между ветвистыми деревьями стелился густой туман. Здесь Аластору было ощутимо легче дышать. Он воткнул лопату в землю, бросил рядом мешок и замер, смакуя каждое мгновение, каждую секунду здесь, среди природы. Он любил паузы. Удобнее ухватившись за черенок лопаты, радиоведущий принялся за работу. Земля поддавалась неохотно, с глухим звуком, словно выражая недовольство от того, что ее потревожили. Никакой спешки в его действиях не было, работа была методичной и спокойной. Аластор вдруг снова вспомнил те пятна на собственной рубашке, что по-прежнему были раздражающе четкими в памяти. До чего же легко другие люди относились к чужим границам, ошибочно считая, что случайность освобождает от последствий. Нет. Не освобождает.       Когда яма была готова, радиоведущий выпрямился и оценивающим взглядом окинул результат. Достаточно глубоко. Идеально. Мешок с глухим ударом оказался на самом дне. Засыпая землю обратно, Аластор тщательно выравнивал поверхность, убирая любые следы вмешательства в местную флору, в конце аккуратным слоем лег дерн. Эта история была закрыта. Возвращаясь к лачуге, он уже размышлял о другом: о завтрашнем дне, о работе. Рубашку Аластор заменит, историю — перепишет. А мир вокруг него продолжит делать вид, что ничего не произошло.              

***

             В белой кисее утреннего тумана Ричмонд становился неузнаваемым, почти сказочным. Отдаленно доносились глухие гудки фабрик, скрип металла и стук колес. Воздух пах углем, табаком и влажным кирпичом. Узкие улицы тянулись бесконечно, их составляли облупившиеся дома с высокими окнами. Винсент жил в северо-западной части города. Несмотря на удачное расположение, район не был престижным. В нем живут в основном простые работяги и мелкие служащие, много русских и китайских эмигрантов. В каждом районе Ричмонда свой микроклимат, и этот печально знаменит своими туманами. Постепенно старые жилые домики и магазинчики оставались где-то за спиной, уступая административным зданиям. Мужчины в темных деловых костюмах спешат по делам, среди них и сам Винсент с потрепанным дипломатом в руках, блеском в глазах и волнением на лице. Он любил свою работу, действительно любил, даже если это две несчастных минуты в конце основного эфира, просто несколько слов о погоде между рекламой и титрами. Уиттман любил и дорогу в студию. Любил утренний трамвайчик, где люди еще не думали о телевидении, а он уже был внутри него, повторял текст в голове так выверенно и тщательно, будто это была главная новость дня, а не сухое перечисление температур и осадков.       Перед эфиром Винсент всегда волновался: сердце билось чуть быстрее, ладони потели, а глаза нервно бегали из стороны в сторону. И было в том что-то сакральное, интимное. — Доброе утро, Вирджиния, — каждый раз говорил он в камеру, и в этот момент мир сужался до прямоугольника экрана. Ведущий держался идеально прямо, следил за дикцией и улыбался ровно настолько, насколько ему позволял формат. И даже прогноз погоды в его исполнении звучал как обещание стабильности, как четкое уверение: завтра будет. И каждый раз, когда эфир заканчивался, Уиттман испытывал искреннее счастье от того, что люди его видят, пускай мельком, но видят — это главное. Он знал, что однажды будет в центре внимания, в прайм-тайм. Но пока что — это просто две минуты о погоде, и он любил их так, словно это было началом великой карьеры. Сегодняшнее утро казалось другим. Винсент перешагнул порог здания и, шагая по коридору, встретился с редактором. Он обычно приветливо кивал в знак приветствия и улыбался, но сейчас торопливо прошел мимо и остановился у двери большого зала, где проходила генеральная репетиция новостей. И там стоял он. Новый ведущий новостей. Редактор улыбался ему, увлеченно задавал вопросы и давал последние указания — все то, что когда-то должно было относиться к Уиттману, ведь он, как ему казалось, мог бы подойти на место повыше. Но это место теперь было занято. Винсент остался едва заметной точкой на фоне яркого света, в котором блестели волосы и костюм конкурента. — О, Винсент, — повернувшись, с улыбкой сказал редактор. — отличная погодка сегодня, правда? Ты можешь присесть, мы тебя пока не будем задействовать. Он сдержанно улыбнулся и кивнул, но внутри что-то треснуло. Уиттман стоял там, с дрожащими руками на блокноте, и видел, как другой человек получает внимание, признание и место, о котором он мечтал. Всего-то человек, который умеет говорить ровно и уверенно, без лишних эмоций и без особых усилий — и мир поворачивался к нему лицом. А Винсент? Он все еще «тот парень о погоде», два коротких абзаца в конце, которые никто не запомнит, его голос безжалостно поглощали идущие следом титры. И в этот момент он ощутил не просто злость. Не зависть. Это фундаментальное ощущение несправедливости, разрывающее изнутри, как будто его собственная жизнь сжималась в угол этой жалкой студии, не имея права на место в эфире, на признание, на власть. Его руки отчаянно сжались на блокноте. Сердце в груди колотилось слишком быстро, стук крови в висках был почти оглушительным. Раньше Винсент думал, что так и должно быть, ведь карьера не строится за одну неделю или пару месяцев, терпение — часть его профессии, он повторял это как мантру всякий раз, когда выходил из студии, поправляя галстук и улыбаясь коллегам, которые не смотрели на него. И эта небольшая ситуация, совершенно рутинная, наверняка редактор, сказавший это, даже не придал значения собственным словам, стала искрой, которая разожгла холодное, расчетливое решение. Впервые Уиттман думал не о погоде, а о том, как устранить препятствие, внезапно вставшее на его пути. Он покинул студию — того даже никто не заметил. И теперь в его голове начал созревать план…